Дэвид Кольер оказался ничуть не лучше многих других миллионеров: после кончины старика выяснилось, что его состояние куда меньше, чем можно было предположить. Старик Дэвид очень любил своих детей, каковых у него было много, баловал их нещадно, и когда понял, что все они слабовольные, оставил им еще меньше того, что способно представить даже самое скудное воображение. Точнее, он оставил после себя огромные долги, на погашение которых исполнителям его завещания потребуется не один год. Согласно волеизъявлению старика Дэвида, Монокаси, Тохога-Хаус, большой незастроенный участок земли на Колд-Спринг-лейн, ряд домов с белыми крылечками в южной части Балтимора, дом с сомнительной репутацией (пользующийся дурной славой) в Хайлендтауне, все его акции и облигации должны быть проданы, а вырученные средства частично реинвестированы в его бизнес. Прибыль с этой части бизнеса будет ежеквартально распределяться малыми долями между болезненными, немощными и финансово неустойчивыми представителями многочисленного потомства Кольеров. Старушке Эллен не досталось ничего, кроме небольшого домика, в котором ей предстояло доживать свои дни вместе с Барри.

С оглашения завещания Сэм вернулся домой приунывшим. Со дня кончины его первой жены, Рейчел, ни одно другое событие не задевало его настолько, чтобы он, забыв про свой пружинящий шаг, еле передвигал длинные ноги и плелся, опустив плечи, словно в воду опущенный. Порой Сэму казалось, что ему снится кошмарный сон, что старик Дэвид не мог умереть так некстати и оставить свою самую младшую расточительную дочь без гроша за душой и без крова над головой, пустить ее вместе с детьми по миру. Этот дом, родной Тохога-Плейс, который Сэм красил и чинил, где создавал рокарии и воплощал мечты будущего, уйдет с молотка. Как товар, сам по себе, ценности их дом не представлял, а посему его снесут, и на месте Тохога-Плейс вырастет ряд невзрачных тесных домишек наподобие тех, что уже стоят с одной стороны от их участка. Сэм не знал, куда ему податься. Вероятно, полагал он, ему придется пополнить ряды пассажиров, которые ежедневно ездят на работу из Виргинии в Вашингтон. Он поселится в каком-нибудь уродливом пригородном районе, где живут чиновники, нет деревьев, все перерыто, вдоль газонов стоят гаражи; будет жить в каком-нибудь современном бунгало рядом с Грязным Джеком и Сварливым Этти, растворится в толпе госслужащих и их новомодных отпрысков. Сэма не покидало ощущение, что с него содрали кожу. Он всегда был уверен, что является любимым зятем старика Дэвида и тот, ценя его усердие, отдает ему предпочтение перед собственными детьми.

Хенни все еще лежала в постели. Вид у нее был изможденный, глаза воспаленные, волосы зачесаны назад и заплетены в две косы.

– Я только что оттуда, – сообщил Сэм.

Черные глаза Хенни воззрились на него с ожесточенной горечью, но она злилась не на мужа – догадывалась, что скоро на нее посыплются удары и со стороны родных, и от всех окружающих. Совсем недавно она была на волоске от смерти, и сейчас ей было все равно, увидит она когда-нибудь белый свет или нет. В тот день у нее не раз возникало желание лечь в могилу рядом с ее несчастным «красавчиком девяностых» – веселым добросердечным отцом, который слишком баловал ее и тем самым испортил ей жизнь.

– Значит, – вздохнула Хенни, – новости плохие. Хорошие ты бы давно уже мне сообщил. Он, конечно, был разорен.

– Да. Боюсь, положение старика Дэвида было гораздо хуже, чем мы представляли. Твоей маме придется переселиться в маленький домик. – Сэм умолк, зная, что из одной этой фразы Хенни сделает надлежащие выводы.

– Что?– вскричала она, метнув на него сердитый взгляд.– Он не завещал мне этот дом? Куда же мы пойдем со всей нашей оравой детей? Вовремя же он на свет появился,– кивнула она на новорожденного.– Да еще в рубашке. Принес нам удачу, ничего не скажешь. Бедняга Дэвид, несчастный мой отец. Все хорохорился, порхал по жизни, да еще пятнадцать домов содержал. Я должна была понимать, к чему это приведет. И понимала! Только ведь все трусы, хоть бы кто о нем подумал! Так я и знала! Почему я чаще не навещала его до того, как он окончательно слег? – Она наградила Сэма меланхоличным взглядом. – Я ведь ездила к нему, но он был очень болен. До того, как сошелся со своей красоткой. Оттолкнул меня. И Арчи молчал. А ведь он знал! Почему он мне ничего не сказал?

Сэм сидел, свесив руки между коленями.

– Да, это удар под дых, иначе не скажешь. У нас два месяца на сборы.

– Своими бы руками его придушила, – сказала Хенни, имея в виду Арчи Лессинума. – «Закон – высшее божество, даже превыше справедливости!» Он околдовал отца. Тот во всем ему потакал. Отдал в жены Элеонору, назначил своим душеприказчиком. А он только смотрел на меня выпученными глазами, повторяя, что он мистик и закон – понятие мистическое. «Надо же, как интересно!» – отвечала я. И теперь у меня на руках семеро детей в обносках, а он, мистик, распоряжается собственностью папы.

– Что толку теперь говорить? – жалко произнес Сэм. – Обидно, конечно. Хенни, ты сейчас не думай об этом. Подожди, пока встанешь на ноги. А я тем временем подыщу нам дом. – На каминной полке лежал веночек с оранжевыми цветами. Сэм рассеянно взял его, повертел в руках и сказал со вздохом: – Примерю на головку Леди-Малютки. Этот венок предназначался для четырнадцатилетней невесты, но я уговорил торговца продать его мне. – Сэм уже позабыл, что он подарил венок Хенни по случаю ее благополучного разрешения от бремени. Она ему о том напоминать не стала, лишь с горечью во взгляде смотрела, как он покидает комнату, унося с собой венок.

Жалея себя, сетуя на судьбу, Сэм сначала сообщил печальную новость Луи, потом – Эрни. Затем троих младших сыновей привел к клеткам со змеями и там сказал, что им придется покинуть эти холмы и сад, облачающийся в наряд новой весны. Этот участок продадут: здесь будут жить другие дети. Один за одним отпрыски его впадали в уныние, все, кроме Леди-Малютки. Та, надев на голову венок с оранжевыми цветами, бегала по своим друзьям и соседям, хвастаясь красивым подарком и заодно, с живостью и волнением в больших наивных глазах, сообщала всем, что они переедут из Тохога-Хауса в Виргинию. К десяти часам следующего утра эта новость облетела всех, кто знал Сэма, и департамент гудел, как улей. Выходит, в итоге Сэм Льстивый ничего не получил от тестя: продался за котлы египетские[111], а в котлах оказался пшик – салат из одуванчиков. Выходит, не состоится его триумфальное шествие от успеха к успеху. А один зловредный молодой человек заметил с сарказмом, что Сэм отсутствовал десять месяцев и вернулся домой к рождению нового сына, что вероятно, полностью соответствует неким странным гинекологическим особенностям организма его жены. Эта ложь всем так понравилась, что к вечеру смехотворная небылица превратилась в правдоподобную сплетню, порочащую семью карьериста, упорно карабкавшегося наверх по социальной и служебной лестнице, – улыбчивого фарисея и живой игрушки богатого человека. Еще двадцать четыре часа назад Сэм был героем своего департамента, а теперь коллеги у каждого стола насмехались над ним, называя его лизоблюдом, тряпкой и чокнутым доброхотом. Сэм, твердо веровавший в крепкое рукопожатие и открытую улыбку, тем не менее по самым разным причинам нажил себе немало врагов – мелких врагов среди сослуживцев ниже него по должности и заработку, которых он никогда не стремился расположить к себе, потому что, по его мнению, это были презренные людишки. Он отказывался признавать чьи-либо религиозные убеждения или вступать в какие-либо братства («Никаких фратрий», – презрительно говорил он), зато нередко с готовностью, наивно веруя в собственное везение, принимал участие в различных кампаниях против мелких чиновников, которым давал оскорбительные прозвища.

Но стоило Сэму уехать в Малайю, его конкуренты и враги увидели свой шанс и стали плести против него интриги. Им ничто не мешало бы заявить (и они заявляли), что Сэм оставил свой официальный пост ради некой непонятной работы, что у него блестящие перспективы и он пристроится где угодно, так зачем его принимать на прежнюю должность в департаменте? В довершении ко всем этим кривотолкам из Сингапура во множестве поступали жалобы от полковника Уиллетса. Сидя в отеле «Раффлз» или в каком-нибудь бунгало, где ему случалось гостить, он писал или диктовал отчеты и письма, в которых жаловался на всех, но главным образом на заклинателя змей и «звезду» департамента мистера Сэмюэля Клеменса Поллита. «Он все лавры присваивает себе, из кожи вон лезет, чтобы пробиться в официальные круги, выслуживается перед английским чиновничеством, всегда держит зонтик над какой-нибудь леди; делает все, чтобы затмить полковника Уиллетса и самому блистать в правительственных кругах иностранных государств; он подал заявки о приеме на работу в иностранные (китайские) университеты, водит знакомство с членами Гоминьдана и покрывает клерков, погрязших в долгах». Испытывая глубокую неприязнь к Сэму, полковник Уиллетс отслеживал каждый его шаг: из посланий полковника в Вашингтон можно было бы составить увлекательный роман об интригах и ненависти на Востоке. Кроме того, полковник Уиллетс охотно пользовался связями, обращался к лоббистам и сенаторам: некоторые из них были у него в кармане, как он от случая к случаю намекал в узком кругу. Когда, по счастью, влиятельный покровитель Сэма Дэвид Кольер, брат железнодорожного магната-миллионера Брэдфорда Кольера, умер, оставив после себя большие долги, полковник Уиллетс решил избавиться от несносного молодого человека. Особых причин у него для этого не было: просто Псаломщик Сэм (как он весьма несправедливо его называл) действовал ему на нервы. Сэм над ним насмехался. Сэм протягивал полковнику руку дружбы в тот момент, когда тот был бы рад нос ему расквасить. Улыбался полковнику, когда тот намеревался затеять с ним ссору. В учтивой форме, но решительно Сэм бросал ему вызов, чтобы навредить блестящей карьере полковника. Вот и пусть возвращается к странным желтолицым и темнокожим людям, к которым он проникся столь нежной любовью, заявил Уиллетс.

Вашингтонские газеты много писали о возвращении экспедиции, напечатали отчет полковника Уилларда Уиллетса. В статьях упоминались другие члены экспедиции, в том числе Сэмюэль Поллит, изначально сотрудник Бюро рыбных ресурсов, который создал и возглавил Бюро по охране природы. Высказывались намеки (к огромному удивлению Сэма) на то, что теперь он, возможно, поменяет сферу деятельности. И поскольку Бюро по охране природы было любимым детищем Сэма, которое мечтали получить под свое управление многие другие сотрудники, считавшие себя более компетентными специалистами, нежели он, этот неожиданный абзац в газете «Пост» вызвал у Сэма глубокое чувство подавленности, и его снова стали преследовать сны о змеях, которые терзали его в первые дни по возвращении домой.

– Впереди мель, – сказал Сэм своему старому другу Солу Пилгриму во время их традиционной полуденной беседы, – но я на палубе и торпеду не пропущу. Это все происки злобного Краболова Уиллетса. Жителям Виргинии и Мэриленда дозволено ловить крабов в Потомаке, а не в Бюро.

Однако местные газеты, жадные до министерских скандалов, ухватились за романтическую историю Сэма, стали пересказывать ее во всех подробностях, вроде как дружелюбно, но с перчинкой, демонстрируя интуитивное понимание всей глубины характера, и при этом выразительно и сжато, что типично для журналистского мира столицы, города, из которого ежедневно телеграфируется (говоря без ложной скромности) с полмиллиона слов. Сэма пинали все кому не лень. Каждый считал своим долгом выразить свое мнение о Сэме, включая респектабельных посетителей, завтракающих в кафетерии «S & W», звездных гостей ресторана «Occidental», где по стенам развешаны фотографии сенаторов, любителей рыбы в заведении «O’Donnell’s», мирных завсегдатаев Франклин-сквер и прочих известных личностей. Сэма ежедневно обвиняли в неэффективности, бюрократизме, малодушии и даже в злоупотреблении служебным положением. Сэм мрачнел, багровел, бледнел; дружеский тон сменил на начальственный. Никогда не проходил мимо тех, кто, по его сведениям, относится к нему враждебно. Напротив, встречая их в коридорах, протягивал для рукопожатия ладонь, спрашивал, почему они травят его, говорил о государственной службе и милосердии, человеколюбии и служении обществу: «Государственная служба – знак высокого народного доверия». До некоторой степени его тактика оказалась успешной: он приводил в крайнее смущение своих врагов, те избегали его, пряча лица под полями шляп, поднимая воротники пальто. Завидев его на улице, они переходили на другую сторону, другими путями ходили на работу. Но ничто не могло остановить катившееся на него бревно. Как только Сэм понял, что события развиваются не в его пользу и те, кого он называл «сеятелями зла, противниками общественного блага, негодяями, в которых живет дьявол, придуманный нашими предками», одерживают над ним верх, как только узнал, что его временно отстранят от должности до завершения служебного расследования (слыша такие намеки, Сэм испытывал бессильную ярость), он отправился к свояку и попросил его отложить продажу Тохога-Хауса на несколько месяцев, пока не появится хоть какая-то ясность. Теперь, когда красавчик Сэм Поллит барахтался в грязи, Арчи Лессинум, проявив редкостное благодушие, удовлетворил его просьбу, и Сэм, вместо того чтобы искать дом в Виргинии, начал обдумывать свои перспективы на родной почве, в Балтиморе. Сочувствующие друзья, в числе которых был злорадный, но по-отечески заботливый Дж. Каппи Ларбалестер, предупреждали Сэма, что его дни в министерстве сочтены.

– Но я ни в чем не виноват, – с жаром доказывал Сэм. – У меня безупречный послужной список. Я – образцовый чиновник. Пусть только попробуют приписать мне какой-нибудь позорный поступок.

– Они постараются вынудить тебя уйти, – сказал ему молодой Браунелл. Несколько моложе Сэма, он стал лезть к нему в друзья, как только тот попал в опалу. Но Сэм считал Браунелла орудием зла и посланцем своих врагов. Теперь каждый, не колеблясь, отводил его в сторону и, участливо похлопывая по плечу, открывал горькую правду: его недостатки такие-то и такие-то, такой-то или такой-то червяк вгрызается ему в спину с тех пор, как бедняга Дэвид Кольер умер и Сэм остался без влиятельного покровительства старика. Когда Сэм слышал последнюю фразу, им овладевало одно желание – дать в морду отзывчивому коллеге, ибо он всегда гордился тем, что всю жизнь обходился без чьей-либо поддержки, а самостоятельно пробивал себе путь к успеху сквозь гранит бюрократического равнодушия и всеобщего невежества.

– Я всего добился сам,– отвечал он.– Тому везет, кто сам везет.– И добавлял: – Любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу[112]. – Но под Богом он подразумевал нечто неясное, созданное его воображением, возможно, «общественное благо» или даже собственную волю.

Тучи над Сэмом сгущались, каждый новый день был мрачнее предыдущего. Его сердце ежечасно переполнял незримый океан горечи. Впервые в жизни он столкнулся с тем, о чем даже помыслить не мог,– с торжеством клеветы. Друзьям и детям он постоянно повторял: «Затопчут правду в землю, она воспрянет вновь. И в вечности Господней безбрежна к ней любовь»[113], но каждый день, словно мышь, протискивающаяся в щель трухлявой двери, в сознание закрадывалась предательская мысль, что перед ним не вечность Господня, а всего лишь несколько лет мирской славы. Он гнал эту мысль, решив, что не будет марать руки в дегте, который льют вокруг него, а попытается следовать тропой добродетели, улыбаться врагам и вести себя так, как будто ничего не происходит. Он не станет искать сторонников, не поведет за собой толпу свидетелей, а будет говорить только чистую правду, и чистая правда засияет во всей своей красе, ослепительно засияет на фоне черной или приукрашенной лжи, которую распространяют «злопыхатели». Сэм дал пару сдержанных интервью и отказался отвечать через газеты на возмущенные письма официальных и частных лиц, которых почему-то глубоко взволновала его персона.

– Ты обречен, если так и будешь строить из себя христианского мученика! – вскричал в шутливом гневе Сол Пилгрим. Его квадратное лицо с большим носом было карикатурной копией лица Сэма. Скорбно обвислые щеки прорезали морщины – результат близкого знакомства с поражениями, которые преследовали его с юных лет. Однако Сэм столь же гневно, но отнюдь не шутливо, ответил, что его мученичество лишено богомольного подтекста – он просто борется за правое дело, и добро победит зло, иначе и быть не может.

– А если не победит? – спросил Сол. – Видишь ли, Сэм, ты называешь меня циником, но я – творец, сам по себе бог. Я создал маленький мир и его обитателей, из года в год веду борьбу за счастливый конец, но это – бой с неопределенным исходом.

Сол говорил о своем нескончаемом сочинении «Когда наступит день», на протяжении семнадцати лет печатавшемся в маленькой александрийской[114] рекламной газете, которую Сол сам и издавал. Первая глава вышла в самом первом номере газеты семнадцать лет назад, и этот его «сериальный» роман, по продолжительности уступавший разве что только «солнечной» эпопее, до сих пор не был завершен, – по той простой причине, что газета по-прежнему регулярно выходила в свет. Сол не мог заставить себя состряпать счастливый, но неправдоподобный конец, а печальный сочинять не хотел – не готов был обречь себя на непопулярность. Посему он продолжал добавлять эпизод за эпизодом в надежде, что проблема каким-то чудом разрешится сама собой.

«Прямо как в жизни», – обычно с удивлением отмечал про себя Сол, размышляя над самой последней главой романа «Когда наступит день». Посему он был в состоянии объективно и по-человечески оценить затруднительное положение Сэма. Его восхищала поразительная мессианская вера Сэма в самого себя, в общество, в людей, и он жалел, что сам он по характеру не такой. Но теперь Сол считал, что обязан открыть Сэму глаза на некоторые жизненные истины, словно Сэм был одним из персонажей его книги.

– Сол,– сказал Сэм,– то, что я говорю, можно принять за слабость и упрямство, но это не так. Я искренне верю в себя самого и в человеческую природу. Моя глупенькая Луи прилепила на книжный шкаф листок, на котором написала девиз: «Но моей верой и надеждой заклинаю я тебя: не отметай героя в своей душе»[115]. В этом, по крайней мере, она демонстрирует влияние, силу и славу ее несчастного Сэма. Она начинает кое-что понимать. Но я не это хотел сказать, дорогой старина Сол. Люди живут верой. И во мне живет вера. Я не могу запятнать ее, вступая в публичные дебаты, хоть и убежден, что в нашей республике любые вопросы должны быть достоянием общественности. Да, Сол, даже иноземцы, люди чуждой нам культуры, чувствовали во мне эту сущность. Наден-бин-Тахир, мой секретарь-индиец, как-то спросил меня, верую ли я в своего белого Бога. «Нет, мой друг, – ответил я, – мне не нужен Бог, ибо я верю в высшее благо». «Туан, – сказал он (хотя я много раз говорил ему, что я не господин, а слуга народа), – меня это удивляет, ибо вы один из тех, кто небом рожден». «Нет, брат, – ответил я, – я лишь жалкий простой смертный, который ратует за счастье людей». «Я уверен, сэр, – сказал мой верный темнокожий друг, – что вы вознесетесь на Небеса. Скоро Бог спустится на землю, – сказал Наден, – это все понимают, видя, сколько зла творится у нас здесь. И когда Он явится нам, где бы вы ни были, сэр, Он возьмет вас в ладонь и поместит на небесный ковер подле себя». «Ох, Наден, – отвечал я, – в Судный день я попросил бы Господа оставить мне немного моей земли и сделать меня вечным смертным на ней. Тогда я мог бы сидеть под родным большим зеленым вязом и наблюдать за смертными птичками. Я не хочу возноситься на небеса. Мне нужны мои дети, да здравствуют дети, и другие дети, стойкие взрослые и хорошая счастливая жена. Это все, о чем я прошу. Рай мне не нужен, я хочу оставаться на земле, ибо верую, что земля и есть рай, Наден, что я способен преодолеть все невзгоды и отвратить своих врагов». Вот что я сказал ему, Сол. Этому жалкому темнокожему чиновнику, у которого нет ничего, кроме жалкого честолюбия и суеверной убежденности в скорый приход некоего жестокого Иеговы, я объяснил, во что я истинно верую. Земля – скамеечка для ног Господа, говорила моя добропорядочная матушка. И если это действительно так, я только был бы рад вечно жить у ног Бога.

– Сэм, – с жаром произнес Сол, – ты, когда говоришь, целый новый мир творишь, честное слово. Я словно попадаю в некую чудесную сказку, особенно когда мы прогуливаемся вечерами: с трудом верится, что вокруг нас будничный, повседневный мир! С трудом верится, что это ты говоришь: твоя вера вызывает восхищение.

– Вера, – вторил ему Сэм. – Да, во мне живет вера – великий дар моей доброй матушки. Вера в добро.

– Но почему твоя вера мешает тебе ответить на обвинения, что выдвигают против тебя? – спросил Сол.

– Тот, кто коснется грязи, испачкается сам, – изрек Сэм.

– Сэм, но ведь ты потеряешь все: должность, жалование, пенсию. А как же твои дети?

– Я никогда не стану отвечать на гнусную клевету,– заявил Сэм, побагровев от негодования.– И если моим детям суждено жить в нищете, пусть они последуют моему примеру. «Есть сладостная польза и в несчастье: оно подобно ядовитой жабе, что ценный камень в голове таит»[116], – сказал глупый бродвейский Уилли Шекспир. Я не особо прислушиваюсь к поэтам, но он был человек, и у него случались неудачи, как это видно иногда по его стихам.

Сол на такое откровение ничего не сказал. Лишь искоса глянул на закадычного друга и от души рассмеялся.