Оптимистичный Сэм Поллит, с лучистыми, как солнце, волосами, всю ночь не спал, ожидая рождения своего седьмого ребенка. Луи какое-то время стояла на подхвате под дверью «родильной палаты», а потом крепко заснула на большой кровати Хенни вместе с Эви. Добрая Бонни оставалась на ногах всю ночь. Четверо мальчиков, привыкших к завываниям ветра и человеческим крикам, спокойно спали на матрасах, разложенных на полу в светлой гостиной, как это было однажды в 1933 году, когда разразилась сильная буря и Сэм опасался, что снесет колпаки дымовых труб. Двое из них пару раз просыпались ночью, но, услышав крики матери, думали, что это просто родители опять ругаются, и снова погружались в сон. Лавины в Гималаях, смерчи в Большом каньоне, священная ярость судей Верховного суда. Что могли поделать мальчики, если Столпы их семьи, Мать и Отец, никак не могли договориться между собой? От них ничего не зависело. Какое-то время они слушали, а потом каждый поворачивался на бок и снова засыпал.

В четыре часа небо стало светлеть, и птицы одна за другой начали подавать голоса, похожие на скрежет ржавого металла, или на скрип дверных петель, или на вжиханье катушки с леской, разматывающейся на большой скорости. А радостное пение одной птички напоминало бурление воды в засорившемся водостоке. Но Сэм щебет птиц воспринимал как мелодию хвалебных гимнов во славу забрезжившего рассвета, во славу самих себя и своего потомства, во славу него и рождающегося на свет младенца. «Вся природа просыпается, – думал Сэм, расхаживая в нижней части сада среди молоденьких сосенок, чьи семена попали в землю волею случая, – и мое самое юное дитя, в новом облачении плоти, тоже пытается встретить свой первый рассвет». В половине шестого горизонт окрасил огненно-красный полукруг восходящего солнца. На южном выступе Тохога-Плейс неподвижно стояли не тревожимые ветром столетние вязы. В вышине простиралось бескрайнее небо, расцвеченное мягкими красками весны. С холма, на котором со всех сторон высились уже утопавшие в сорной траве деревья с набухшими почками, были видны лежавшие вокруг улицы, впадины, менее высокие возвышенности и пелена испарений, окутывавшая Вашингтон; на заре весь мир выглядел как камея молочного цвета. В запущенном саду к солнцу тянулась вся растительность: деревья гуавы, магнолии и персика, яблони, молоденькие сосны, кусты форзиции, нарциссы, выросшие на могилах опоссумов.

Из комнаты дочерей, окном выходившей на юг, в сторону Виргинии, к Сэму неслись вниз по холму крики жены, все более громкие и частые. Вне сомнения, ее вопли слышали и их соседи со скукоженными кирпичными лицами – и те, кто жил на Резервуар-стрит, тщательно закрывая шторами окна, чтобы солнечные лучи не дай бог не упали на драные простыни в их спальнях; и те, кто обитал на 35-й улице в трущобах, подступавших к самым границам Тохога-Плейс, и в часы бодрствования воспаленными глазами таращился на его густую зелень. В ленивом неподвижном воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Быстро передвигая свои длинные ноги, Сэм через минуту уже был у дома.

– Вот и все, – произнес он. Обе створки высоких южный дверей были распахнуты, впуская в дом влажный воздух. Он взбежал на крыльцо и через холл помчался к комнате Хенни, где крепко спали две его дочери. Через жалюзи на больших окнах сочился оранжевый свет, падавший на потолок и быстро расползавшийся по всей комнате. Жар нагретого воздуха, пропитавшегося за ночь запахом пота, рассеивала утренняя свежесть, проникавшая сквозь щели жалюзи на открытых окнах. Длинные волосы Луи веером рассыпались на подушке, мятая простыня на ее стороне сбилась к ногам, хотя Эви оставалась наполовину укрытой. Сэм встал у кровати и сымитировал свист для Луи. Девочка открыла глаза.

– Лулу, поднимай детей и одевайтесь. Я хочу, чтобы они услышали первый крик новорожденного.

– Он уже родился? – спросила Луи сонным голосом.

– Почти. Поторопись. – Он жестом показал в ту сторону, откуда несся шум. – Вот-вот родится. Я подниму мальчиков.

Луи затрясла Эви, а потом вскочила с кровати.

– Леди-Малютка, просыпайся, живо, – сказал Сэм, наклоняясь к младшей дочери, таращившейся на него с удивлением в сонных глазах. – У нас новый малыш, новый ребеночек!

Эви внезапно села в постели и заулыбалась, скорчив смешную рожицу.

– Уже родился?

– Еще нет, но вот-вот родится! – Он наклонился и поцеловал ее. – Ребеночек торопится, хочет увидеть Малыша Сэма и Леди-Малютку.

Эви обвела взглядом комнату.

– А где он, папуся?

– Пока еще с мамой, – ласково ответил Сэм.

Он пошел будить сыновей. Эрни пулей соскочил с кровати и стянул с себя пижамные штаны. Его серьезное лицо светилось любопытством. Надевая через голову рубашку, он вдруг замер, так что из ворота теперь торчали только его глаза, как у Братца Кролика[105], выглядывавшего из норы, и спросил Большого Сэма про крики наверху. Но Большой Сэм, не отвечая, ходил вокруг матрасов и тянул за руки и за ноги близнецов, приговаривая:

– Подъем, подъем.

Мальчики спросонья стонали и ворчали:

– Уйди, Эрно, а то получишь. – Наконец оба распахнули глаза и с радостью воззрились на Сэма, вернувшегося домой из Малайи и Манилы. – Папа! – в один голос вскричали близнецы.

– Подъем, подъем! – взволнованно, с загадочным видом шептал он. Они подскочили как ужаленные и давай прыгать на матрасах. Светило солнце. Вопли наверху не стихали, однако Сэм почему-то не выглядел мрачным, и глаза его не были печальны, а лучились весельем и торжеством, в них плясали озорные искорки, сотни крошечных проказливых улыбок, которые на секунду гасли и тут же вспыхивали с новой силой. Обвислые щеки на его усталом, пожелтевшем лице немного раскраснелись, а отталкивающе безобразные, налитые кровью глаза, которые под тропическим солнцем обросли морщинками и стали узкими, как у индейцев, смотрели на них в прищуре, с вожделением, суля приятное времяпрепровождение.

– Новый ребеночек, – громким шепотом говорил Сэм, – новый ребеночек. Будьте готовы скоро увидеть его. Лулу, помоги им одеться, – со смехом бросил Сэм старшей дочери, когда та, торопливо одевшись, появилась в гостиной.

Она принялась застегивать сандалии на ногах Малыша Сэма. Тот стоял прямо, напрягая слух и зрение – пытался понять, что происходит наверху. Падавшие на них лучи солнца придавали новые оттенки их волосам: блондинам – желтый, брюнетам – рыжеватый. Изумленные серьезные малыши пытливо всматривались в лица Луи и отца. А Сэму было все нипочем. Он с улыбкой наклонился к Эви и поцеловал ее, напевая:

– Сказка моя! Черноглазка! Осокиска! Что ж ты всегда такая серьезная? Готова расплакаться из-за пустяка? У мамы появится новый ежонок, у папы – новый зайчонок, у Эви – новый пупсик, у Томми – новый братик, у Луи – новый горластик!

Эви подняла к отцу свое миленькое ангельское личико и, пытливо вглядываясь в его черты, пыталась осмыслить происходящее, выудить из него информацию. Сэм смотрел на нее с обожанием, а потом неожиданно схватил на руки.

– Моя Леди-Малютка! Зря ты не поехала с бедняжкой Сэмом в Малайю. А если б поехала, увидела бы там всяких разных детишек – смуглых, бронзовых, медных, серных, вафельных, со всеми бы понянчилась. И не была бы так далеко от бедняжки Сэма.

Эви, подобно Хенни, запрокинула назад голову и задорно рассмеялась:

– Так ведь ты бы меня не взял! Ты бы меня не взял!

В комнате наверху, над светлой гостиной, раздались три пронзительных вопля. В глазах Эви отразился испуг. Выражение лица Сэма изменилось. Он спустил дочь с рук.

– Быстро, быстро, свистать всех наверх!

Словно пастушья собака, подгоняя и сбивая в кучу детей, он повел их к лестнице. У подножия они все остановились и, будто зачарованные, устремили взгляды на верхнюю площадку.

Сэм склонился над детьми, сгреб их всех в кучу и произнес нараспев:

Дети залились смехом: зажурчали, задребезжали, забулькали, так что казалось, будто это приливная волна хлынула на галечный берег. Генриетта издала хриплый дикий вопль, какого от нее они никогда еще не слышали, и все замерли с открытыми ртами. Луи обратила на отца испуганный взгляд, думая, что мачеха сошла с ума. Эви заплакала. Сэм, мгновенно посерьезнев, поднял руку:

– Дети, слушайте. Мама кричала всю ночь, и вот все кончилось. Скоро вы услышите новый крик. Крик родившегося ребеночка. Слушайте, дети, слушайте!

Дети задрали головы вверх, напрягая слух.

– Это первый восход солнца и первый день на земле для одного из членов нашей семьи. Лулу, который час?

Было половина седьмого утра. Дети напряженно вслушивались, но детского крика не различали. Сэм, втиснув свое лицо между их ушами, сказал:

– Слышите? Вон, там, это родившийся малыш. – Он раскраснелся от удовольствия.

Они услышали голоса, стоны матери, потом из всеобщего шума отчетливо выбилось протяжное писклявое завывание, снова загомонили голоса.

– Шесть сорок пять, – объявила Луи.

– Ты слышала, Сказка моя? Слышала? – спросил Сэм у Эви.

– Да, папауся, слышала.

– Что это? – удивился Томми.

– Новорожденный. Слышали, как кричит маленький?

– Слышали, – ответил Сол – за себя и за брата-близнеца.

Дети все еще были озадачены, но, безоговорочно веря отцу, были убеждены, что ребенок каким-то чудом спустился в дом через крышу. Потом в тихой суматохе наверху они различили голоса матери и неизвестного мужчины, отвечающего ей.

– Кто это там, папуся? – спросил Томми.

– Идите сообщите Бонни, – скомандовал Сэм с насмешливой улыбкой, ибо заплаканная Бонни категорически отказалась томиться в ожидании вместе с ними и вышла на заднее крыльцо, чтобы остудить чувства.

В следующую минуту дверь наверху отворилась и из комнаты вышел незнакомый мужчина серьезного вида. С неприязнью, даже гневно, он оглядел столпившихся внизу и нелюбезно сказал Сэму:

– Миссис Поллит желает вас видеть.

В ту же секунду Сэм руками раздвинул детей, выпростал свои длинные ноги из массы маленьких ног и вприпрыжку помчался по лестнице. Доктор исчез. На верхней площадке Сэм остановился, повернулся к детям и, широко улыбаясь, произнес:

– Подождите, сейчас увидите. Подождите немного!

Дверь закрылась. До них донеслись голоса родителей.

– Там ребеночек? – снова спросил Малыш Сэм удивленным тоном.

– Конечно, глупый. Папа же сказал, – ответила Эви. Они ничего не понимали, кроме того, что мама была сердита и несчастна, но теперь больше не кричала. И это было благословенное облегчение. Луи запретила им следовать за отцом, и они рассеялись по холлу. Внезапно возбужденный Сэм вновь появился у подножия лестницы. Схватив близнецов за плечи, он взволнованно объявил:

– Народ, у вас новый братик.

Дети переглянулись.

– Как его зовут? – спросил Малыш Сэм.

– Имени у него нет, – шутливо ответил старший Сэм, зная, что тем самым привел их в недоумение. – Мы должны придумать ему имя. Как мы его назовем, дети?

– Сэм, – с ходу предложил Сол.

Остальные, кроме Малыша Сэма, рассмеялись. Стали называть имена своих школьных и уличных друзей. А потом к ним вышла незнакомая малоприятная женщина, которая ночью примчалась к ним домой. Спустившись до середины лестницы, она сказала приветливым тоном:

– Миссис Поллит желает видеть Томми.

Испуганный Томми шагнул вперед и оробел.

– Можно я пойду? Можно я пойду? – хором загомонили все.

– Мама позвала меня. – Томми стал медленно подниматься по лестнице. Но отказался взять за руку медсестру и насупился, когда она с профессиональной назидательностью заметила, что он теперь взрослый мальчик и должен заботиться о младшем братике.

– Чарльз Франклин, – провозгласил старший Сэм. – Пожалуй, назовем его так. В честь дедушки и в честь президента, величайшего человека современности, пророка Даниила нашего времени. Пусть маленький Чарльз-Франклин, когда вырастет, станет таким, как он.

– И как дедушка, – указал Эрни.

– Дедушка – замечательный человек, но дедушка есть дедушка. В молодости он нахлебался трудностей, но вы, дети, в сравнении с ним обладаете большими преимуществами. Дедушка прибыл в эту страну, имея при себе лишь жестяную коробку с одеждой, а у Чарльза-Франклина будут совсем другие возможности, да и времена теперь другие. С тех пор, когда ваш дедушка был молодым, многое изменилось. Дедушка попросил, чтобы вашего братика назвали в честь него. Он старый человек, сентиментальный. Мы не можем ему отказать. – Сэм кивнул детям и отослал их во двор поиграть, пока Бонни и Хейзел готовят завтрак.

– Как вас зовут? – спросила Эви, играя в дочки-матери с близнецами.

– Иппа-па-тиксит! – объявил Сол. – Мистер Иппа-па-тиксит!

– Миссис Иппа-па-тиксит, – поправила его Эви. – Ты – мама Сэма. А тебя, Эрни, как зовут?

– Ой, отстань! – огрызнулся Эрни, измеряя свой рост по карандашным пометкам на столбе веранды.

– Ты теперь тоже леди. – Проигнорировав бунтующего Эрни, с которым она вечно препиралась, Эви обратилась к Малышу Сэму: – Ты – его новый ребеночек. У мамы есть новый ребеночек, и у той леди, что сейчас с ней там, есть новый ребеночек. Ее зовут миссис Аркус.

– Кто такая миссис Аркус?

– Миссис Задница, – сказал Эрни. Мальчики рассмеялись, а Эви нахмурилась.

– Та леди в белом халате, медсестра, – объяснила она. – У меня есть новый ребенок. А маму зовут миссис… не знаю.

– Задница, – ляпнул Эрни.

– Миссис Отвертка, – предложил Сол.

– Миссис Мусорка, – выдал Эрни.

– Ладно, пусть Миссис Отвертка. А тетя Бонни – миссис… как, Сол?

– Миссис Мусорка, – повторил за старшим братом Малыш Сэм.

– Миссис Капуста! – крикнула Эви.

– Миссис Капуста заваривает чай для миссис Отвертки. Она пойдет наверх и увидит ее родившегося ребеночка. И миссис Отвертка спрашивает: «Как ваш младенец, миссис Капуста?»

Они продолжали спокойно играть, ожидая возвращения Сэма (он вернулся в дом за Томми) и своей очереди навестить маму. Бонни наблюдала за детьми из окна. Услышав их разговор, она приуныла и, не сдержавшись, спросила:

– Почему же я – миссис Капуста, а не миссис Чеснок или миссис Лошадиный Навоз? – Увлеченные игрой, дети ее не слышали. Они ходили друг к другу в гости, интересовались самочувствием новорожденных и не слышали, как Бонни жаловалась Луи на то, что ее почему-то назвали Мусоркой, а не миссис Рояль или миссис Ковровая Дорожка.

– Мусорка, Помойка, – печально рассмеялась она. – А все потому, что они всегда видят меня с мусорным ведром и мокрой шваброй, вот в наивных детских умах и возникают такие ассоциации!

– Нет, не поэтому, – возразила Луи. – Просто «мусорка» – смешное слово. А ты у них ассоциируешься с пением, танцами и всеми теми нарядами, что лежат в твоем чемодане!

– Ты так думаешь? – Бонни хотелось ей верить. – Миссис Концертино?

Внезапно они увидели Сэма. Словно сумасшедший бежал он вверх по склону и кричал:

– Газ, газ, газом пахнет! Лулу, Бонифация, ГАЗ! Эрни, предупреди этих дур. ГАЗ! Быстро все подальше от дома.

Поднявшийся ветерок, неспешно гулявший по дому, словно больная женщина в длинном халате, задул конфорку, на которой варилась овсяная каша. Небо имело зеленоватый оттенок. Дети бросили свою игру и бродили по газону, поросшему бизоновой травой. У них сложилось впечатление, что возвращение отца из командировки и появление на свет новорожденного освободило их от посещения школы. Завтракать они будут на траве во дворе, чтобы не нарушать покой в доме. Тем временем близнецы пошли навестить маму, но в комнату их не пустили, сказали, что мама слишком утомлена и пока принять никого не может. Взявшись за руки, они вернулись во двор. Оба были расстроены, потому что им так и не удалось увидеть маленького братика.

– Про такой ветер мама моя говорила, что он дует из-за пазухи Господа, – произнес Сэм, имитируя шотландский выговор. Дети за свою короткую жизнь слышали это, наверное, уже тысячу раз. – А бабушка звала меня: «Малыш Соми, иди в дом», а потом говорила: «У твоей мамы, у моей красавицы Мэри, уйма детей, но, думаю, особенно она любит моего малыша Соми!»

Улегшись на траву у заднего крыльца, Сэм продолжал сентиментальным тоном вспоминать свое раннее детство на наречии, что он перенял у бабушки – дородной красивой женщины, которая не пасовала перед мужчинами. Его мама тоже была рослой и красивой, хотя и немного сухопарой, а еще она была очень добродетельной и набожной – «не шибко любезной, но сердобольной». Это утро напомнило Сэму рассвет его жизни, когда дом был полон ужасных братьев и сестер, и он, любимчик хворой матери, всюду бегал один, скакал, все разглядывал, рассматривал, изучал, постигая загадки, таинства Природы, подолгу размышляя над своими открытиями. Вот тогда-то, рассказывал он, едва очнувшись от благословенного детского неведения, он и полюбил Мать-Природу и дал себе слово никогда не расставаться с ней. И надеется, что они, его дети, тоже ее полюбят, равно как и маленький Чарльз-Франклин (так его нарекут), когда научится ходить.

– Чем раньше ребенок начинает говорить и думать, тем лучше,– произнес Сэм, пускаясь в свои причудливые рассуждения.– Мало найдется родителей, которое отдают должное детям – вдумчивым детям то есть – и считаются с их мнением. А кто есть надежда человечества, как не любознательный ребенок? Дети, будьте всегда любознательны! Некогда ребенком был Лавуазье. И Ньютон когда-то был младенцем. Джозеф Генри[106] когда-то был не старше Чарльза-Франклина. Томас Эдисон, величайший из людей, тоже когда-то лежал в колыбели и срыгивал.

На небе появилось несколько белых облаков.

– Возможно, у нас родился новый Агассис![107] – воскликнул Сэм.

– У нас новый газ? – переспросил Эрни.

– С запада подует легкий ветерок, – заметил Сэм.

Дети запрыгали-забегали, радуясь перемене погоды. Из кухни доносилось клацанье крышек и чашек. В небо взметнулась стая птиц.

– Трупиалы садовые! – крикнул Эрни со склона. – Сэмулум! Сэм Смелый!

– Ох, мальчики, мои мальчики, – громко вздохнул Сэм. – Я дома. Какое счастье! Вы не представляете, что это значит для меня. Да, я люблю большой мир, но как же я рад, что снова дома, в кругу семьи. Этого никто никогда не поймет. – Он вытянулся на земле во весь рост и обеими руками схватил по пучку мягкой весенней травы. – В Сингапуре много свиней. Домой, домой, скорей, скорей. – Внезапно он повернулся на бок, принюхался и завопил: – Газ, газ! Эрнест Непоседа, газ! Сол-Сэм, бегом в дом! Газ утекает, скажите Луи!

Эрнест помчался к кухне, крича:

– Лулу, газ! Агассис, папа говорит!

Запах газа ощущался сильнее. Сэм сам подошел к кухонному окну, вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что там происходит.

– Газ, газ в кухне. Скажите Бонни. Дети, скажите нашим дамочкам, что в кухне утекает газ.

Четверо мальчиков устремились за отцом.

– Газ, газ! – со смехом кричали они.

Внезапно в кухонном окне показалась голова Луизы:

– Чай готов.

– У нас утечка газа, – указал ей Сэм. – Решила побить все рекорды по расходу газа, да? Чтоб нам счета большие приносили? Ходишь в друзьях у газовой компании, а?

– Каша варилась на медленном огне, – рассмеялась Луи. – Вот его постоянно и задувало.

– Расточительство до добра не доведет,– сказал Сэм.– Дети, чай готов. Леди Малютка (теперь Леди Большая), завтракать! Бой, бой, неси чай!– Он стал изворачиваться, озираться, высматривая несуществующего мальчика-слугу, затем ответил «голосом» этого слуги: – Слушаюсь, туан.– А потом опять отдал ему приказ: – Бой, тех-паджи-паджи! [утренний чай]. Слушаюсь, туан!– Сэм улыбался детям, которые только-только начинали привыкать к тому, что их старший товарищ и командир снова с ними, и внезапно изрек: – Хантар-кау баранг баранг сайя ка-Раффлз отель [Отправьте мои вещи в отель «Раффлз»]. – Дети смотрели на отца со скучным выражением на лице, поскольку не поняли ни слова из того, что он сказал.– Знаете, я нередко наведывался в какую-нибудь деревню и каждый раз обязательно произносил несколько фраз на местном языке, чтобы подружиться с мальчиками и девочками,– объяснил Сэм.– Другие белые господа даже не старались сказать что-нибудь на их наречии, посему восточные дети проникались ко мне симпатией за мои потуги освоить их язык. Увидев какой-нибудь небольшой водоем, я спрашивал: «Там крокодилы водятся?» А потом говорил: «Панас-нья сангат терек» [Жара ужасная]. Все дети бежали за мной по пятам. Вот подождите, я еще разберу свои чемоданы. Сэму Смелому девять месяцев понадобится на то, чтобы поведать обо всем, что с ним произошло; по чуть-чуть рассказывать не имеет смысла. Но это неважно, вы сейчас все здесь, смотрите во все глаза, слушаете внимательно, раскрыв рты, и я, слава Богу (которого не существует), могу говорить с вами.

Затем Сэм принялся самолично подавать всем чай, считая по-малайски: сату, дуа, тига, ампат… И заодно учил детей считать по-малайски.

– Вот теперь я снова дома с моими маленькими малайскими друзьями и снова дома в Тохоге,– произнес Сэм, широко улыбаясь. Все должно было иметь малайское именование, и он уже начал изливать на детей свои новые познания – тараторил, брызгая слюной, захлебываясь словами, лишь бы побыстрее выложить им все, с чем он познакомился. После завтрака он велел детям встать и построиться по возрасту, а затем повел их по саду, чтобы они вместе с ним произвели осмотр животных.– Эрми Непоседа [Эрни], Олененок [Эви], Чудаки [близнецы], Бычок [Томми], – приговаривал он,– шагом марш за туаном Поллитом. Мы идем смотреть животных. Левой – правой, левой – правой! Сено – солома, сено – солома![108]

Погоняв детей по саду в разных направлениях, Сэм затем змейкой направил их через двор к клеткам с животными, напевая:

– Поутру на рассвете можно слышать пение негров… – Он засвистел на все лады, заставляя каждого из детей отозваться его персональным свистом, а потом хныкающим тоном признался: – В Малайе, дети, я часто по утрам призывал вас вашими свистами, но вы не откликались, не слышали бедняжку Сэма, зовущего вас из-за морей-океанов. – Улыбнувшись, он исполнил несколько движений в ритме джиги. – Теперь мне предстоит придумать новый свист, для Чарльза-Франклина (может быть). – Поразмыслив, он принялся насвистывать разные мелодии, пока вдруг не услышал пение трупиала, выводившего трели у подножия склона. – Это для меня. Птичка посылает мне свою песню, и это будет свист для Чарльза-Франклина. – Сэм вновь стал насвистывать позывные детей, а в завершение добавил новую переливчатую трель, которую он назвал свистом Чарльза-Франклина.

Они остановились перед клеткой со змеями.

– Дети, минувшей ночью, когда я спал на кровати Бонифации, пока она сама помогала маме, мне приснились змеи. Огромные, они ползали по нашей кюхле [по кухне], и тут из одного моего ящика выпрыгнули два красивых молодых кота, оцелота (Felis perdalis), что меня несказанно обрадовало, потому как они начали драться с меюками [змеями]. А потом один из оцелотов, вокруг которого обвилась шипящая на меня змея, попытался прорваться через дверную москитную сетку сюда ко мне, а я налегал на дверь что было мочи, кричал, стараясь их не пустить, но они в конце концов ее открыли, и я увидел, что эта дверь выходит прямо в Вашингтон! Город лежал внизу передо мной как на ладони, его мраморные сооружения мерцали, словно кости. А я висел на краю пропасти и не знал, что делать – то ли в пасть к змее, то ли сразу на кладбище! – Сэм устало рассмеялся. – Так что, детишки, Судьба подбросила бедняжке Сэму еще одно вражье гнездо, ибо змеи олицетворяют врагов Поллитов. Судьба благоволит мне, дети, иначе она не ставила бы передо мной так много препятствий. Судьба хочет разжечь во мне боевой дух. Только вот мне иногда хочется, чтобы она не была столь надоедливой алчной матерью. Дети, – понизил голос Сэм, глядя в сторону дома, – то, что я сейчас вам расскажу, ни мама, ни Бонифация знать не должны. На корабле, по пути домой, глупый Уиллетс так меня растревожил, что ночью я увидел дракона у своей постели. – И Сэм с беспокойством глянул на мансарды дома, будто ждал, что вот-вот с голубого, как яйца дроздов, неба на него налетит китайский дракон.

После в осторожных выражениях Сэм сообщил детям, что несчастный старик Дэвид умер и теперь лежит и ждет, когда его похоронят. Но это ничего не значит, добавил он. С дедушкой будет то же самое, что и с их австралийским опоссумом, бедной Лисичкой, когда она умерла. Скоро старика Дэвида предадут славной земле, в которой он подвергнется процессу разложения. На его могиле вырастут бледно-желтые цветы (нарциссы), а свежий ветер будет теребить эти нарциссы, которые и есть старик Дэвид, и разнесет по свету все, что было в нем тленного.

– А в старике Дэвиде нет ничего нетленного, – проникновенным голосом объяснял Сэм. – Бессмертна только любовь к нему, что бьется в ваших сердцах, ибо любовь – это единственное бессмертие, что нам дано. В Сингапуре я уже немного обессмертил себя, потому как живу в сердце Ло Чу Тэна. Это мой замечательный друг-китаец, антиквар. Он подарил мне удивительную вещь – китайский гроб, весь украшенный резьбой. Это настоящее сокровище. Я отправил его багажом. Скоро прибудет. А еще я обрел бессмертие в сердцах моего малайского друга Мухаммеда-бин-Хасана и его сынишки Али, а также в сердцах Лай Вань Ху и многих других. Ваш бедняжка Сэм достиг этой чуточки бессмертия именно потому, что он любит людей. И вы любите, дети. Теперь вы понимаете, что старик Дэвид будет жить в ваших сердцах и воспоминаниях до самой вашей смерти, а может, и дольше, ибо вы расскажете о нем своим детям, когда они у вас появятся.

Потом Сэм заставил детей в честь дорогого старика Дэвида исполнить песенку «Всегда радостно и светло», которую дедушка часто пел им. Мучительная смерть старика Дэвида для Поллитов была, по сути, катастрофой, но Сэм так ее обыграл, что дети горевали о дедушке не больше минуты; в их восприятии это событие было не более и не менее печально, чем смерь комара, пчелы или взъерошенной птички, нашедшей свой конец в высокой траве заповедника Уайт-Филд.

Как Сэм ни старался, ему не удавалось скрыть от детей, что их отец вернулся домой не тем человеком, каким уезжал в экспедицию. Куда подевались его беспечность и легкомыслие? Сухой, строгий, он стал жестче, осознал себя европейцем, способным демагогией добиваться любых поставленных целей. За завтраком с ними разделила трапезу медсестра мисс Патнэм – женщина с худощавым лицом, ясными глазами и длинными асимметричными бровями, которые она постоянно поднимала вверх, будто вопрошала о чем-то.

– Мистер Поллит, будьте добры, налейте мне еще кофе, – попросила мисс Патнэм учтивым и, пожалуй, несколько елейным тоном, на что Сэм, встав и пододвинув к медсестре электрический кофейник, повернулся к ней спиной и ответил грубо:

– Сами себе налейте, мисс Патнэм! – Все, кто был за столом, пришли в крайнее замешательство. Но Сэм, не испытывая не малейшей неловкости, вышел в коридор и заворчал, обращаясь к Бонни: – Я не желаю, чтобы какая-то там акушерка обольщала меня; пусть испытывает силу своих чар на докторе Роке. Будь моя воля, на этот раз Душеньке помогала бы Луи, как я и хотел. Только пособляя матери, девочка-женщина может по-настоящему набраться опыта.

– Сэмюэль, ты это серьезно?! – возмущенно вскричала Бонни.

– В Малайе, где полно подвижных здоровых смуглых малышей, матерям в деревнях помогают девочки-подростки. И мне в моем доме не нужно поколение бесхребетных неженок. Если б не абсурдная вера Душеньки в докторов и прочие окультуренные предрассудки, я бы вообще не стал звать доктора. Душенька лучше всяких докторов знает, как и когда рожать, а ее дочери уже маленькие женщины. Вполне бы обошлась без медика с ученой степенью. Глупости это, баловство. Терпеть не могу все эти степени и звания. Они подрывают принципы демократии, отделяют монашеский, университетский тип людей от повседневной жизни. Я хочу, чтобы мои дочери были такие же, как милые смуглые женщины Востока. Их девочки – красавицы, во всем лучше моих дочерей, потому что они женщины до мозга костей.

Бонни, несшая в столовую новую порцию тостов, остановилась и с минуту пытливо смотрела на брата.

– Сам не знаешь, что болтаешь, – бросила она и, краснея, ринулась в длинную столовую. – У моего брата своеобразные взгляды на жизнь, – сказала она, фамильярно склонившись над взволнованной медсестрой. – Не обращайте на него внимания, мисс.

Но медсестра, добродушная молодая женщина с лицом, как у молодой кобылицы, – она вечно попадала впросак, как позже объяснила Бонни, – беззлобно рассмеялась и сказала:

– Я знаю одного мужчину, который заставил свою старшую дочь помогать при родах, и ее это ничуть не испугало. Она рано вышла замуж, в восемнадцать родила сына. Забавно, да?

Бонни сидела, прикусив губу, и пыталась кивком предупредить легкомысленную мисс Патнэм о том, что ее слушают дети. Наконец, не выдержав, она чопорно произнесла:

– Прошу вас, не рассказывайте это моему брату, иначе он примет ваши слова за руководство к действию. А та девочка и без того знает больше, чем нужно, всякого повидала. – Она показала на Луизу. Та ходила смотреть новорожденного и только-только вернулась в столовую.

– Мама говорит, что даст маленькому имя Альберт-Чарльз, – выпалила девочка, ни на кого не обращая внимания.

Все повернулись к ней.

– Чарльз-Франклин!– вскричал Сэм, выступая из южных дверей длинной столовой, где какое-то время оставался незамеченным.– Моего Бенджамина будут звать Франклином, и я добавлю еще Феб-Аполлон, если захочу подражать глупым итальяшкам, которые считали, что наш возлюбленный Сол[109] был красивым юношей. Он родился на утренней заре, и я только что исполнял серенаду под его окном, хотя он пока еще не слышит. Утро – священное время суток. Все великие идеи рождаются утром или во время полуночной какофонии звезд. Поутру, с наступлением нового дня, когда выпадает роса, меня посещают мысли, какие никогда не придут в голову в любое другое время суток. Многие пииты [поэты] сочиняют стихи о закате, и именно поэтому я не читают пиитику; пииты не настолько любят природу, чтобы рано вставать. Утром все люди одного возраста – и отцы, и дети, моя Сказка-Осокиска, и Бычок, и Скорбная Лулу, и Папа Смелый-Туан-Поллит. Все одного возраста, даже Лулу, несущая на своих плечах все бремя мира, и это справедливо, потому как она сама утяжеляет бедный старый мир. И даже сестра Патнэм и Бонифация утром одного возраста со всеми остальными.

– То есть мы все только что родились?! – воскликнула ошеломленная Эви.

– Чарльз-Франклин еще не встал, значит, он старый, – заявил с улыбкой Малыш Сэм.

– А Лулу по утрам никогда рано не встает, – наябедничал Сол раздражающе писклявым голоском, рассчитывая заслужить одобрение отца.

– Дети, без сарказма, пожалуйста,– устало произнес Сэм.– Сарказм сродни ненависти. Кофе, Осокиска! Налей папочке еще кофе. Коп копи, бой.

Сэм обводил взглядом детей, но не журил их за различные провинности (в его понимании) – плохие манеры, ухмылки, скверные привычки. В эту минуту ему не удалось скрыть, что он стал более серьезным человеком: насмешки и шутливые прозвища слетали с его языка как-то неестественно.

– Я хочу, чтобы вы послушали, какая мысль посетила меня сегодня, пока ваш братик появлялся на свет. Законов природы не так много, и природа неукоснительно им следует – подчиняется собственным законам. Хочет она того или нет. Закон природы, которому следуют растение, семья и вселенная, – это расширение, развитие, иногда путем трансмутации, иногда – присвоения.

– А как же смерть? – спросила Луи.

– Смерть – всего лишь трансмутация. Думаю, со вселенной, нашей вселенной, происходит то же самое. Я считаю, что вселенная расширяется, и со временем вы убедитесь, что великие умы представят тому доказательства. Эта мысль возникла у меня сама собой, однако я могу доказать ее состоятельность, ибо все процессы происходят по аналогии. Дух нового мира по-марктвеновски: здравый смысл и близкая аналогия. Быть может, как говорит Луи, все иногда расширяется, иногда сжимается, в том числе смерть, ведь смерть не что иное, как рецессия, подобно тому, как периодически затормаживаются наши умы, отступает от берега море, сжимаются металлы и уменьшаются наши капиталы, а потом снова скачок – на новый уровень обогащения, на новый уровень понимания. Так же поступательна в своем развитии и жизнь человека на пути прогресса. И это все не мистика, а непреложный закон. Попомните мои слова!

– Откуда ты знаешь? – спросила Луи.

– Когда повзрослеешь и поумнеешь, – отвечал Сэм, – ты поймешь, что твой папа всегда прав. По моей указке идет дождь, так ведь, дети?

– Да, да, – с готовностью подтвердили они.

– Когда я говорю: «Солнце, свети!», разве оно не светит?

– Светит, светит, – весело хором отозвались дети.

– А когда я говорю: «Дождь, лей полчаса, а потом прекратись», разве он не повинуется мне?

– Повинуется.

– Но Лулу считает, что я полный невежда. Лулу только и думает о том, как бы унижить [унизить] своего мудрого папочку.

– Дождем ты не повелеваешь, – возразила Луи. Дети с любопытством переводили взгляды с сестры на отца. Сэм, глядя на них, понял по их лицам, что они сомневаются в его власти над силами природы.

– Дети? – с упреком произнес он.

– Нет, не повелеваешь, – согласился с Луи Эрни.

– Леди-Малютка, ты тоже так считаешь?

– Н-не з-знаю. – Озадаченная, она растерянно смотрела на старших – отца, Луи и Эрни.

Сэм приблизился к окну и воззрился на небо, а потом вышел на задний двор. Оценив погодные условия, он вернулся в дом и провозгласил:

– Из-за того, что у меня много придирчивых детей, я специально только что вышел на улицу и наказал дождю пойти завтра утром или – самое раннее – сегодня вечером.

В лице Леди-Малютки, ругавшей себя за недоверчивость, отразился испуг.

– Жульничество, – рассмеялась Луи. – Ты наверняка знаешь, что должен пойти дождь.

– Солнце нагревает воду, она испаряется, собирается в облака и, когда достигает холодного воздушного слоя, низвергается вниз, – объяснил Эрни. – Это нам в школе рассказывали, учитель рассказывал.

– Зачем бы тебе нужна была карта осадков за дверью, если ты в любое мгновение мог бы вызвать дождь? – указала Луи. Сэм смущенно улыбнулся, но просто так сдаваться не собирался и, чтобы нейтрализовать влияние двух своих старших детей, достигших «несговорчивого» возраста, поймал ползавшую по скатерти большую муху, за которой он уже некоторое время наблюдал, зажал ее между средним и большим пальцами и щелчком шаловливо послал в сторону Луи. Муха угодила девочке в нос. Дети покраснели от хохота. Луи наградила отца презрительным взглядом и, не сказав ни слова, опустила нос в стакан с молоком.

– Лулу Длинный Нос, Лулу Синий Нос, почему ты не смеешься в голос? Лулу Синий Чулок муха клюнула в носок! – со смехом пропел Сэм. Малыш Сэм катался по полу, визжа от хохота и держась за живот. Луи сидела неподвижно, и это ее необычное поведение детей успокоило быстрее, нежели ожидал Сэм. Он сразу посерьезнел и изрек: – Улыбаясь, мы обращаем дьяволов в ангелов, врагов – в друзей, чашу с ядом – в любовный напиток.

– У меня нет врагов, – категорично заявила Луи.

– Со временем ты лучше узнаешь мир, – сказал Сэм, все еще не в силах простить дочь, поставившую под сомнение его авторитет.

– Кое-что я уже знаю, – парировала Луи. – Я знаю, что есть люди, отличные от нас. Куда более толковые, без каши в голове, лучше, чем мы.

– Ты это про что?

– И я знаю кое-что еще: хаос, если он есть, не навсегда: «Из хаоса рождается танцующая звезда»![110] Так сказал Ницше.

– То есть из неразберихи мы создаем порядок, – поправил ее Сэм, покраснев.

– Нет! – вскричала Луи. – Нет, нет, ты ничего не понимаешь. Люди вроде нас ничего не смыслят. В нашей школе есть люди, которые лучше нас, более разумные, чем… – Она резко умолкла, сконфузившись. Дети пристально наблюдали за ней, пытаясь понять, что такого важного она узнала – нечто такое, о чем сами они пока еще лишь смутно догадывались.

– Успокойся, Лулу, – мягко урезонил Сэм старшую дочь. – Успокойся, все хорошо.

Пять минут спустя он уже вновь напевно рассказывал детям о своих приключениях, облачая Эви в китайскую пижаму из красного шелка и накидывая саронг на ее голову и плечи.

– Маленькая перемпуан мелайю, сингапура пунья (малайская женщина, сингапурская дева) сидит под зонтиком, продает восточные сладости. У нее влажные, как у антилопы, глаза, овальное медное личико, полные широкие губы. Моя Леди-Малютка, маленькая малайская красавица! – И так он нараспев приговаривал, наряжая детей в привезенные сокровища – восхитительные шарфы; саронги; келантанскую шаль из шелка королевских цветов – целиком желтую, с красно-оранжевой окантовкой на концах; саронг из яванского синего батика с коричнево-белым узором посередине; платок из малайского красного шелка с золотой нитью, посередине украшенный лилово-желтой парчой; сине-золотистый шелковый саронг из Тренггану; красивые причудливые одеяния, которые он приобретал всюду, куда бы ни ходил, для своих домашних женщин – Генриетты, Луизы и Эви. В краю богатства, красоты и ярких цветов он проникся любовью к женщинам и пообещал себе, прежде презиравшему все, что связано с чувственностью, в будущем приобрести безумное множество красивых вещей.

Сочетаясь браком с Хенни, Сэм был гол как сокол, не имел ничего, кроме старого блюда, взятого из отчего дома, и свадебных подарков, а к ценным вещам относился с пуританским презрением и сарказмом, но стоило ему ступить на землю древнего Востока, где никто не уважал его новую западную мораль, он с легкостью отказался от своего аскетизма и стал ярым поборником великолепного искусства местных мастеров, скупая все, на что хватало его средств или умения торговаться. Он научился улыбаться, выпрашивать и коллекционировать, главным образом, пользуясь великодушием своих друзей. «Я приобретаю эти вещи обаянием своей улыбки, – довольным тоном говорил он. – Они знают, что я их люблю».

В открытых дверях дома появилась миссис Смит, проживавшая в доме на Вольта-плейс. Она пришла справиться о Хенни. Сэм, считавший миссис Смит утонченной, возвышенной женщиной, охотно пригласил ее в дом и показал свои сокровища, которые все еще в обилии были разложены в нескольких комнатах. Потом пришли мальчики Уайты («Как же вы выросли!» – воскликнул Сэм), которых их мать прислала узнать о состоянии Генриетты. В общем, для Сэма утро задалось: у него родился сын, глаз радовало великолепие, привезенное из Малайи. Сэм и сам видел, что его возвращение в округе воспринимается как великое событие. Отдыхая на диване в ворохе шелков и хлопчатобумажных тканей, он положил голову на сцепленные ладони и пустил слезу, оплакивая кончину старика Дэвида. Немного погоревав, он задумался о собственном будущем. Тохога-Хаус теперь отойдет ему, а Хенни и, возможно, кто-нибудь из детей будут получать раз в три месяца деньги на содержание.

– Негоже сейчас об этом думать, – укорил он себя, но солнце, свежий ветер, щадящий климат, столь отличный от того, что в Малайе, где утро не приносило ему ничего, кроме страданий, наполняли его жизнерадостностью и оптимизмом. Вскоре медсестра спустилась к нему и с улыбкой сообщила, что теперь он может пойти к миссис Поллит. Взяв миниатюрную пижаму из красного шелка, привезенную специально для новорожденного, и изящный маленький венок с искусственными оранжевыми цветами (Сэм рассчитывал, что родится девочка), которым он теперь намеревался украсить темноволосую голову Хенни, счастливый отец пошел наверх. Малыш родился с белокурыми волосами, которые почти сливались с кожей на его голове.

– Седьмой ребенок седьмого ребенка, – произнес Сэм, улыбаясь медсестре.

– В рубашке родился, – с улыбкой сообщила та ему.

Выйдя от Хенни, Сэм позвонил своему самодовольному свояку Арчи Лессинуму, чтобы сообщить о прибавлении в его семействе и договориться о похоронах.