Следом к отцу прибежали Эрнест и Томми – посланцы огромного семейства Поллитов. Оба запыхались от быстрого бега, были смущены, но их лица светились надеждой.

– Папа, все спрашивают, ты сейчас будешь открывать ящики?

– Папа, ты покажешь нам то, что привез?

– Конеч-НО, – улыбнулся Сэм, поднимаясь по склону. Мальчики скакали вокруг отца, то устремляясь к дому, то снова возвращаясь к нему. Внезапно Эрни припустил вперед, спеша обрадовать всех хорошей новостью. Его сообщение вызвало всеобщее возбуждение. Взволнованные Поллиты, уже начавшие разбредаться кто куда, стали вновь сбиваться в кучки, словно рыбки в аквариуме, увидевшие корм.

– Сейчас Сэм будет открывать ящики!

– Сэм покажет нам китайские диковинки!

– Вот здорово!

– Ух ты!

– Ура!

– Я сгораю от любопытства!

– Мама, а что там у дяди Сэма?

– Ш-ш, скоро увидишь.

Сэм принес из сарая молоток и зубило. А все мальчики и мужчины уже тягали и волочили ящики, но осторожно, чтобы не дай бог не сломать и не разбить хрупкие ценные вещи, что находились в них.

Сэм не горел желанием открывать перед гостями свой багаж: хоть он и мнил себя великодушным человеком, многими из привезенных вещей он намеревался украсить просторные комнаты своего убого обставленного дома. Он не сознавал, что его натуре присуща чувственность и красивые вещи – фарфор, шелка, вышитые изделия – доставляют ему удовольствие, что он стремится обладать ими. Он всегда жил в бедности и был поборником современности, а тут вдруг на Востоке обнаружил сокровища прошлого. Он всегда презирал прошлое, ненавидел историю, верил только в сегодняшний день и в трезвое всеобщее благо будущего. И теперь впервые, возлюбив китайцев, он сумел оценить по достоинству искусное мастерство, драгоценности и учения людей прошлого. Благодаря новым знакомствам в среде статусных белых людей, что Сэм завязал на Востоке, он по глупости пристрастился к помпе и высокопарности научных обществ и объединений, якобы ратующих за улучшение качества жизни людей, и теперь впервые оценил изысканную красоту, чувственность и соблазнительность вещей, которыми дорожили те, кто угнетает других. Добросердечный бедняк, он думал, что ему открылся новый принцип, суть которого, как он говорил Солу Пилгриму, заключалась в том, что богатые и влиятельные тоже люди. Побеседуй с ним на какую-нибудь безобидную тему вроде естествознания и прогресса в истории развития человека, и выяснится, что они столь же человечны и даже более человечны и чутки, нежели озабоченный заработком трудовой люд, ибо они много повидали на свете и понимали больше других. Но сейчас он испытывал неприязнь к своим вульгарным алчным бедным родственникам, столь открыто восхищавшимся его успехом и приобретениями: беззлобные стервятники, связанные с ним узами крови, они стояли вокруг, пускали слюни, охали и ахали, ожидая удобного момента, чтобы заграбастать его сокровища. Однако много он им не даст, на первом месте его дети. Для них он совьет гнездышко, создаст рай, возведет дворец, университет на своем собственном клочке земли, в своем собственном доме-фаланстере, который является средоточием жизни его коммуны. Отныне для своих детей он будет представлять как Восток, так и Запад.

Первым они вскрыли ящик с керамическими изделиями и обнаружили, что две двадцатидюймовые вазы разбиты. Однако с десяток ваз разных размеров, покрытых глазурью или перегородчатой эмалью, добралось до Америки целыми и невредимыми. Все принялись помогать, выставляя на стол, каминную полку и пианино вазы, которые передавали из рук в руки, как ведра с водой при пожаре. Дорогие черепки смели в мусорное ведро. Во втором ящике на самом верху лежало традиционное китайское платье-халат из небесно-голубой ткани с золотой нитью. Оно предназначалось для Луи. Девочка, ничего не ждавшая от не замечающего ее окружающего мира, была озадачена этим подарком.

– Это я привез тебе, Луи, – сказал Сэм, подняв на нее усталые глаза. – Платье было куплено у настоящего китайского принца, который эмигрировал из родной страны, и мой друг продал мне его почти за бесценок, узнав, что я беру это в подарок для своей старшей дочери.

Хмурое лицо Луи чуть тронул румянец. Она взяла платье и, потупив взор, пошла мимо Поллитов. Те смотрели на нее с любопытством и завистью, щупали ткань. Она положила платье на диван в длинной столовой и, когда осталась с ним одна, впала в эйфорию. «Мое, мое», – думала девочка. Одной рукой она приподняла жесткую полу, вторую положила всей пятерней на ткань. Потом, тушуясь, с флегматичным видом вернулась к гостям, но на нее уже никто не обратил внимания. На стуле лежали два обычных шелковых китайских халата – желтый и розовый, – богато расшитые золотом.

– Это для твоей мамы, – суетливо объяснила тетя Бонни. – Пожалуйста, попроси ее спуститься сюда, дорогая?

– Я ей отнесу, – сказала Луи.

Хенни уже сожалела о своей вспышке.

– Положи там и поблагодари папу, – произнесла она, с меланхоличной мягкостью во взоре глядя на халаты.

– Мама, они спрашивают, может, ты сойдешь к ним?

– Нет. Я хочу побыть одна. – Луи удалилась.

Сэм опустошил один ящик, который был набит шелковыми пижамами и халатами, шарфами и длинным праздничным красным баннером с изображением женщины в цветастом платье, и вскрыл другой – с украшениями из нефрита разных оттенков, табакерками, маленькими горшочками и кольцами для салфеток. Все поверхности в комнате были заставлены и заложены китайским фарфором, бронзовыми, медными, лакированными и шелковыми изделиями, которые Сэм привез вместе с двумя пробковыми картинами и шитьем, так что мебели теперь вообще не было видно. Сэм велел мальчикам принести с веранды легкий сосновый стол, на который он выложил все маленькие objets d’art[94].

– А теперь, – произнес он, прокашлявшись, – подарки для всех. Давайте освободим стулья от вещей, перенесем их в другую комнату, все рассядутся и выберут, что кому по душе, с соснового стола.

Эрни быстро обвел взглядом родственников и заметил, что они в замешательстве, ведь им, беднягам, достанутся только маленькие сувениры. Люди, далекие от искусства, они считали, что миниатюрные вещицы не имеют особой ценности. Им больше пришлись по нраву изящные вазы, красные лакированные изделия, шелка и баннеры.

От внимания Сэма тоже не укрылось разочарование и смятение на лицах его братьев, сестер и членов их семей. Смущенно улыбнувшись, он поторопил своих сыновей, веля им поскорее унести вещи, не предназначенные для гостей. Умница Бонни, видя всеобщее недовольство и недоумение, веселым тоном проверещала:

– Пока вы все рассаживаетесь, давайте я вам спою.– И она, подыгрывая себе на пианино, затянула песню «Funiculi, funicula»[95].

Началась раздача подарков. Сэм сам распределял безделушки: женщинам – игольницы и кольца для салфеток, мужчинам – коробки спичек и табакерки. Он привез чудесный набор кукол – принца, принцессу и несколько демонов разного достоинства, а также маленькую сцену, но этот кукольный театр предназначался для его собственных детей. Он привез китайские музыкальные инструменты, игрой на которых он периодически развлекал гостей, чтобы придать спасительный штрих гротескности церемонии вручения сувениров. Может быть, вскоре они забудут его скряжничество и не станут все вместе являться к нему в дом, пока не забудут про позорные игольницы.

Всего было семь ящиков. Стоя по пояс в озере своих сокровищ, Сэм открывал их один за другим в окружении своих родственников. Он без передышки орудовал молотком и зубилом и лишь один раз бросил Бонни:

– Бон, кофе.

Наконец он добрался до седьмого ящика, в котором лежали металлические изделия, ножи с коваными клинками, украшенными чеканкой и инкрустацией, и рукоятками из эбенового дерева, слоновой кости и серебра с резным орнаментом и т.п., два палаша с обоюдоострыми клинками, малайский кинжал (крис), булава. На самом дне лежал сверток, который Сэм с удивлением развернул и вытащил из ящика с трудом. Это был китайский бронзовый гонг, который достигал в диаметре двух футов и был декорирован рельефным рисунком. Ударишь в него раз, и он издает долгий раскатистый мягкий звук, в котором слышится не одна нота, а целая протяжная мелодия.

– Теперь я понимаю, – произнес Сэм, – почему он сам его упаковал. Это подарок от моего друга Абдул-Джамида бен Али. Да, теперь вспомнил. «Надеюсь, ничего не сломается», – сказал Абдул-Джамид, и я уверен, есть то, что не сломается. Его подарок. Люди на Востоке умеют дружить!

– продекламировала Луи.

– У-у? Что это?

– Ода Конфуция!

Сэм постарался не выказать удивления.

– Я рад, что ты добралась до Конфуция и не боишься оконфузиться. У Абдула есть сынишка, Махмуд, – продолжал Сэм, обращаясь к отцу. – Я встречал его каждый день, когда он шел в школу. Умный смышленый мальчик, хорошо говорит по-английски, всем улыбается.

Во всех комнатах слышался приглушенный гомон: Поллиты с восхищением обсуждали любопытные безделушки и редкости, привезенные из Малайи. Луи стояла с отрешенным видом перед подарком для Лесли – отрезом персикового шелка, лежавшим у ее ног. Неожиданно она шагнула вперед, переступив через ткань, и снова продекламировала:

Ее кузина Эсси, игравшая с маленькими деревянными игрушками – корабликами, повозками, запряженными буйволами, и распиленными бревнами, – искоса глянула на Луи и продолжила играть. Больше никто не обратил на нее внимания, кроме Малыша Сэма. Тот таращился на старшую сестру с вопросительным выражением на лице. Большой Сэм тоже проигнорировал старшую дочь, и Луи, приободрившись, прочитала еще одно четверостишье:

Едва Луи начала декламировать, Сэм отвлекся от своего занятия, покачнулся на пятках, внимательно глядя на дочь. Казалось, что за восемь месяцев его отсутствия она повзрослела до неузнаваемости, либо же у него разыгралось воображение или в том жарком климате память о ней трансформировалась в его сознании. Неужели эта рослая крепкая девочка с виноватым, но серьезным выражением на лице и впрямь Луи, дитя любви? В ее лице сейчас отражалось шутовское удовольствие и вселенская важность, и, глядя на него, хотелось одновременно плакать и смеяться. Сэма так и подмывало отвесить ей пощечину, чтобы стереть с ее лица эту отвратительную причудливую трагикомическую маску – позор на его голову. Он буравил дочь немигающим взглядом, пока та не умолкла, и ее лицо в обрамлении каскада длинных прядей вновь не приняло не по годам взрослое печальное выражение. А он вдруг зашелся громким хохотом:

– Ха-ха-ха-ха-ха, хе-хе-хе! Ха-ха! Мне ты в подарок дала помидор, а я отблагодарил тебя рыбьим хвостом. Не для того я дарил, чтоб нам обменяться дарами, а для того, чтобы вечно осталась любовь между нами.

Поллиты вновь сбивались в кучу. У всех были рты до ушей. Они не знали, в чем заключалась шутка, но были рады, что у Сэма наконец-то поднялось настроение. Смотрели на Луи, Малыша Сэма, Эсси, друг на друга, не понимая, что спровоцировало столь бурное веселье.

– Ха-ха-ха, – гоготал Сэм, раскачиваясь на пятках и тыча пальцем в Луи (на которую все остальные таращились в удивлении). – Старый черный башмак подарила ты мне, а я рыбью башку дал в ответ тебе. Не для того я дарил, чтоб нам обменяться дарами, а для того, чтобы вечно осталась любовь между нами! Ночной горшок подарила ты мне, а я дал целый унитаз тебе. Не для того я дарил, чтоб нам обменяться дарами, а для того, чтобы вечно осталась любовь между нами!

Ошеломленные Поллиты, столпившись в комнате, глупо улыбались и недоуменно переглядывались.

– Ты подарил мне свадебный торт, а я тебе – пулемет. Не для того я дарила, чтоб нам обменяться дарами, а для того, чтобы вечно осталась любовь между нами! – по неведению подхватила тетя Джо.

Эрни, прекрасно понимавший, в чем дело, хитро сощурился, запрыгал, заскакал, сочиняя на ходу:

– Пыльного щенка подарила ты мне, консервная банка – мой ответ тебе. Не в благодарность за пыльного щенка, а чтоб наша любовь вечно жила!

– Это Луи, – заявила всем Эсси. – Это она прочитала!

– Если это Конфуций, мне остается только съесть шляпу, – сердито бросил Сэм, вновь привлекая к себе всеобщее внимание.

– Это Конфуций, – настаивала Луи, – Конфуций. Ты не знаешь. Вот послушай:

– Так, пока мы все вместе, давайте немного попоем, – предложила Бонни, игнорируя упражнения в рифмоплетстве и назревающий скандал. – Не очень громко, но и не тихо.

– Да, давайте, – поддержал ее отец. Из вязаного жилета на пуговицах «кошачий глаз» он достал табакерку, которую приобрел в Новой Зеландии в ту пору, когда плавал по морям, и протянул ее старшему сыну, Эбби, ибо он один во всем семействе Поллитов перенял у отца «дурную привычку», как выражались дочери. – Да, давайте, – повторил он, – ведь он чертовски славный парень, и мы все того же мнения. Так что ж такое с нашим Сэмми? Да у него все отлично!

– Он – глыба. Весь в отца, – расплылась в улыбке Бонни, и старик Чарльз издал самодовольный смешок из-под пожелтевших усов.

– Сэмюэль – молодец, – согласился он. Подняв до уровня глаз свою табакерку, старик стал рассматривать украшавшее ее (полуприличное) изображение двух русалок, сидящих на берегу. Потом еще выше поднял руку с табакеркой, широким жестом обвел всех, кто был в комнате, и рассмеялся. – Сэмюэль очень радует своего эксцентричного старикашку, хоть в штаны писай.

– Папа! – негодующе вскричала Джо.

– Писай, писай, пи-пи-пи, – весело завизжали дети, прыснув со смеху.

– Ну что, изобразить вам что-нибудь из «Оливера Твиста»? – спросил старик, убирая в карман табакерку.

– Ой, нет, папа, не сейчас, – осадила его Джо.

Старик Чарльз обратил вопрошающий взгляд на детей, рассеянно похлопывая себя по карману, в котором лежал цветной носовой платок.

– «Я не намерен унижаться, снисходя до беседы с ним»,– ответил Плут[100].

– Ведь он чертовски славный парень, – пропела Бонни, ударив по клавишам пианино.

– Ведь он чертовски славный парень, – подхватил Эбби.

– Мы все того же мнения! – крикнула Джо.

– Ну будет, будет вам, ребята, – сказал Сэм, однако в глазах его стояли слезы, и, к удивлению детей, он вдруг как будто состарился. Вокруг глаз появились новые морщинки, и в это мгновение его усталое лицо с впавшими висками стало похожим на красновато-коричневое бугристое и шершавое лицо старика Чарльза.

– Почему же? – весело вскричала Джо. – Ты у нас единственный смитсоновец. Единственный гений в нашей семье. Разве я не права?

– Права, права!

– Наш единственный гений, – не унималась Джо.

Луи опустила голову. По странной случайности взгляд Джо упал на Луи. Вон как злорадно улыбается, отметила девочка.

– А ты, Джо? Разве ты у нас тоже не гений? – невинно поинтересовалась Бонни. – Ну, вообще-то, мы здесь все головасты, только не знаем об этом, кроме Сэма. – Она развернулась на табурете.

– Играй,– потребовал дедушка и жутким дрожащим голосом, который трещал и скрипел, срываясь на крик, затянул песню «Ура, ура, вся банда в сборе»[101].

– Пусть папа сыграет, – с воодушевлением произнес Эбби, взглядом добрых серых глаз лаская отца. – Папа, что ты исполнишь?

Старик выбежал на середину ковра, приспустил брюки, чтобы сидели мешком, оттопырил карманы, взлохматил густую седую шевелюру, до красноты пощипал щеки, и они все сказали, что хотят послушать «Отважного рыбака». Из кармана он вытащил красный платок, который повязал на шею, в открытый V-образный ворот рубашки. Мальчикам было немного стыдно за деда – за то, что брюки на нем топорщатся и сборятся на ногах, платок и пиджак измазаны в соплях, и особенно за его готовность спеть для них. Но старик Чарльз привык давать представления, любил выступать, да и потомство у него было столь многочисленное – дети, внуки, – что некогда ему было обращать внимание на бледную немочь мелюзги в коротких штанишках. Он запел с самозабвением, и шокирующая вечная молодость деда на время перестала их шокировать:

Засим последовал восхитительный речитатив с импровизациями. Рассказывая, дедушка подыгрывал себе на аккордеоне, на своем «пролетарском рояле», как он выражался, исполнял «музыку живьем». Дедушка не скупился на представления и спел целых три куплета. Они все хохотали до упаду, а потом разразились продолжительными неистовыми овациями (во время которых Хенни уныло прошествовала в кухню). Тем временем дедушка удалился в угол и как будто упал за диван. Они уже подумывали о том, чтобы пойти и помочь ему подняться, а он, торжествующий, внезапно вырос перед ними со своим старым банджо в руках. И был встречен ликованием. Старик Чарльз на радостях подпрыгнул и закричал:

– Стул, стул странствующему менестрелю!

Он разошелся, и теперь уже ничто не могло его остановить. Дети были в восторге, и во время следующей песни только те, кто слушал не очень внимательно, заметили Хенни в столовой. Двигаясь со слоновьей грацией, она несла серебряную сахарницу. Потом Эбби взял банджо и исполнил песню «Однажды майским вечером», во время которой Бонни увидела сердитую Хенни, с трудом ступающую на нижнюю ступеньку лестницы, а потом услышала, как та медленно тащится наверх.

Снова подали закуски и напитки. Во время этой суматохи Хенни опять сошла вниз, на этот раз в новом розовом китайском халате.

– Мне кажется, я вот-вот лопну, до того меня распирает, – удрученно пожаловалась Хенни, – а под ложечкой сосет, нужно что-то в рот взять. – Она села за кухонный стол с Джинни и, почти не разговаривая, стало жадно пить горячий чай. Но долго на одном месте не усидела и через несколько минут снова пошла наверх.

– Мы скоро уйдем, Душенька, – участливо сказала Джинни. – Сейчас я всех выпровожу.

– Да мне разницы никакой. Маюсь я. Мне все равно, что они там делают, я их едва ли слышу, – отвечала Хенни. – Уфф! Пойду наверх, отдохну. Теперь желудок болит. Дура я: нельзя было смешивать напитки. Скажи Луи, чтоб принесла мне бикарбонат.

С трудом передвигаясь, она поднялась на второй этаж. Внизу Поллиты орали как сумасшедшие:

– «Цветы расцветают весной, тра-ля! Но все они тут ни при чем»[102].

– Дом этот Кольер, наверное, оставил вам с Хенни? – спросил Ленни у Сэма.

– Обещал, – ответил Сэм. – Лен, только давай сейчас не будем об этом. Я был очень привязан к старику, а он любил меня.

– «Поэтому ежели рядом она, то мне не нужны ни цветы, ни весна. Тра-ля-ля-ля-ля!»[103] – пели Поллиты, сгрудившись вокруг пианино.

– Ты уже сообщил Генриетте?

– Нет, она слишком утомлена. Я позвонил ее родным, объяснил, что скажу ей утром. Съезжу на похороны. Впервые в жизни буду присутствовать на такой церемонии. Не люблю похороны, но старина Дэвид – другое дело. Плохо, что я не успел с ним попрощаться. Теперь горько об этом сожалею. Я любил старика Дэвида.

Они подошли к холлу.

– Душенька очень расстроится.

– Еще бы! Отец ведь!

Вниз сошла Луи.

– Папа, маме плохо. Она велела послать за доктором.

– Уф! Ох! – донеслись до них громкие стоны Хенни.

– Нельзя было ей пить вино, – сказал Сэм. – Еще и переволновалась. Нет, сегодня ей лучше не говорить.

– О-о-о, зараза, – громко, страдальчески охала Хенни.

Сэм нахмурился.

– Луи! – позвала Хенни. – Луиза! Бонни!

– Я поднимусь, – сказал Сэм.

– Пусть лучше тетя Бонни, – посоветовала Луи. – Тетя!

– Тра-ля-ля-ля-ля! Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля! – вопили Поллиты.

– Тетя! – крикнула Луи, заглядывая в комнаты. Бонни, возбужденная и радостная, выскочила из ванной с газетой в руке.

– Ой, Сэм, забыла спросить. Что в Сингапуре говорят про Уолли? Что в Британской империи говорят про Американскую Красавицу?

– …ни цветы, ни весна, тра-ля, ля-ля, тра-ля, ля-ля! Ля-ля-ля-ля-ля! – кричали, стонали, пищали, визжали у рояля Поллиты, заходясь хохотом.

– Тетя, мама просит тебя подойти!

– Луи! – пронзительно крикнула невидимая Хенни, кипя от ярости и раздражения. – Луи, уйми этих бесноватых!

– Тише! Тише! – зашикал Леонард, поворачиваясь к родным. – Хенни нездоровится!

– Я всех сейчас уведу, – бросилась к ним Джинни.

– Сэмюэль! – вновь раздался вопль Хенни. – Выпроводи этих идиотов! – И они услышали стоны.

Джинни устремилась к родным и, словно размножившись на десяток Джинни, принялась всех собирать – кого-то похлопывала по спине, кого-то шлепала, подталкивала, тянула, говорила, где взять верхнюю одежду, извинялась, объясняла: Хенни переутомилась, перевозбудилась, ей нужен покой.

– Сэмюэль! Сэмюэль! – кричала Хенни охрипшим гневным голосом.

Вниз по лестнице сбежала Луи, топая как лошадь.

– Папа, мама говорит, ей невыносим шум!

– Нервы, – устало произнес Сэм. – Впрочем, думаю, это естественно. Бедная Душенька ждет, ждет. Все в итоге сводится к ожиданию.

– Что случилось? – подскочил к Сэмюэлю дедушка. – Нача…

– Нет, – успокоил его Сэм. – До родов еще две недели. Обычная истерика.

– Сэмюэль, – умоляюще затараторил старик Чарльз, виновато глядя на сына, – в честь меня еще ни одного малыша не назвали. Если у тебя родится мальчик, нареки его Чарли, пожалуйста! А Хенни я сам попрошу, когда придет время. Мне недолго осталось, и я хотел бы увидеть хоть одного маленького бандита, названного в честь его никудышного деда.

– Хорошо, папа, – хохотнул Сэм. – Считай, что имя ему зарезервировано.

– Ленни, твое пальто, – суетилась Джинни. Сама она уже была одета для улицы. – Иди заводи машину, а я приведу детей.

Прибежала Бонни.

– Ничего не понимаю, разве что… – Она в тревоге переводила взгляд с одного лица на другое. – Сэмюэль, пошли за доктором.

– Ее по-прежнему пользует доктор Рок? – нахмурился Сэм.

– Конечно!

– Ладно!

Бонни пошла к телефону.

Сверху неслись стоны Хенни.

Поллиты шумно прощались, толпясь у открытых длинных окон и дверей. Пожимали руки, надевали пальто и шляпы, крича:

– До свидания! Пока! До следующего представления!

Родители шепотом подгоняли детей. Гости, спотыкаясь о чьи-нибудь ноги, путаясь в своих собственных, высыпали на улицу. Кто-то направился к своим автомобилям, другие – к трамвайной остановке. За ними со своих крылечек наблюдали обитатели близлежащих кирпичных домиков напротив Тохога-Хауса.

С Хенни никто из гостей не попрощался: им сказали, что она плохо себя чувствует, и они не стали ее тревожить. Хенни, находясь на втором этаже, слышала беготню и топот. Со страдальческим выражением на лице она сидела в кресле у кровати Луи, и когда падчерица, попрощавшись с гостями, снова поднялась в свою комнату, Хенни тихо попросила:

– Позови папу.

Сэмюэль нехотя поднялся к жене, и Луи, ожидая у подножия лестницы, слышала его упреки и сердитые ответы Хенни:

– Как я могла о чем-то договориться? У меня не было денег. Рожать я буду здесь!

– Не было денег?! А куда делись те, что я присылал? Я отказывал себе во всем ради тебя и детей.

– Сейчас не требуй от меня отчета. Или ты не видишь, в каком я состоянии?! Приведи доктора Рока.

– Я ведь запретил обращаться к доктору Року. У него дурная репутация.

– Плевать я хотела на его репутацию, он мне подходит. Он хороший семейный врач. Или я должна кричать, чтобы добиться от тебя хоть чего-нибудь? Не успел вернуться, как дома устроил бедлам. Я что, кричать на тебя должна? Вызови его! Бонни! Луи! Скажите этому идиоту, упрямому ослу, скажите, Бонни! Вызови его, гнусное ты животное! Женщина в моем положении должна умолять, объяснять?!

Луи бросилась к телефону и снова позвонила доктору Року.

– Что случилось? – раздался в трубке спокойный – надменно спокойный – голос врача. – Что она сказала?

– Она просит вас приехать как можно скорее.

– Я отправлю медсестру.

Перебранка наверху велась приглушенными голосами. Вскоре Сэм, спокойный и тихий, сошел вниз. Не обращаясь к Луи по имени, он буркнул ей:

– Следи, чтоб дети не шумели. Маме нездоровится.

– Знаю, – грубым тоном ответила она.

Сэм холодно посмотрел на дочь.

– Раз знаешь, вот и займись ими. Я сам едва держусь на ногах, Лулу, – признался он, внезапно потеряв самообладание. – Сил никаких нет.

Он поплелся в неубранную столовую, а оттуда, обходя все заморские нелепые вещи, прошел в светлую гостиную и там рухнул на диван.

– Лулушка, – жалобно окликнул он дочь, – иди сюда, поговори со мной. – Девочка пришла.

Сверху неслись надрывные стоны Хенни.

– Впереди у нас долгая ночь, – сказал Сэм. – Постели детям внизу. Мама хочет спать наверху.

– Ей очень плохо? – испуганно спросила Луи.

– Это потому, что ребеночек пытается родиться, – объяснил Сэм. – Наверное, завтра к восходу солнца в нашей семье появится еще один ребенок.

Казалось, Луи не верит своим ушам.

– Еще один ребенок? – растерянно переспросила она.

– Стоны, что ты слышишь, знаменуют начало величайшей драмы на земле – рождения новой жизни. – С сияющими глазами, он, словно заклинание, произнес: – С наступлением утра у Сэмюэля Поллита появится еще один сын или еще одна дочь.

Луи покраснела от пят до макушки.

– А я себя так неважно чувствую, Лулушка, что даже радоваться не могу. Великое торжество человека, великое торжество слепящей яркости новых звезд, торжество расширяющейся вселенной, что есть таинство, чудо и трагедия рождения, начало начал, всегда безумно волновало меня. А сейчас я лежу беспомощный, словно рыба, выброшенная на берег. Вялый, безвольный, ни на что не годный, Лулу. Последние дни в Сингапуре я был настолько изможден, что ночью, когда закрывал глаза, видел сине-желтые языки пламени, видел разные образы, и они были четкие, как фотографии, только не очень обычные. Мне снилось, что на моей постели дракон. Но ты об этом никому не говори, Лулу, и Генриетте тоже. Я не хочу, чтобы она тревожилась.

Луи смотрела на него в смятении. Сэм рассмеялся. «Исполин, поддавшийся собственной слабости».

Луи продекламировала:

На лице Сэма отразилась озадаченность:

– Это ты к чему?

– Да так, на ум пришло, – расплылась она в улыбке.

– Оставь меня. Я хочу спать. А ты иди к маме. Узнай, может, ей чего надо.

Луи поднялась к мачехе. Доктор Рок был уже там. Его впустила Бонни.

– Луи, принеси чистые полотенца, – попросила Хенни, тяжело дыша.

Доктор повернулся к девочке, глядя на нее сердито.

– Иди, дорогая, – сказала несчастная Хенни вполне доброжелательным тоном.

Бонни застилала чистым бельем кровать Луи.

– Сегодня тебе придется спать внизу, – мрачно произнесла Хенни.

Врач продолжал буравить девочку сердитым взглядом.

– Воды отходят, доктор.

– Давай бегом отсюда! – рявкнул врач, грозно глядя на Луи.