Джо прибыла в Тохога-Плейс позже остальных родственников. Поллиты, рассеявшиеся по всему дому и участку, теперь хлынули в светлую гостиную через двери и открытые французские окна, обступили Джо. Минут пять в комнате искрился фейерверк золотисто-соломенных волос.

– Где же Сэм? – воскликнула она, бросив на стол цветы, шоколад и шляпку. – Как я хочу его обнять! Где мой братик? Где же он, где, где? Скажите ему, что я приехала. Скажите, что приехала Джо! Скажите, что Джо Веселая Морячка привезла ему шоколадки! Да где же он?

С напористостью носорога Джо вырвалась от своих родных и пошла искать Сэма, не переставая звать его. Носилась всюду, как целая рать Золотой орды. Наконец, увидев брата возле клетки со змеями, она повисла у него на шее.

– Братец! Самуил! Собственной персоной! Не успела на поезд, потому и припозднилась! Что ты сотворил с собой? Похудел! Я вырезала из газеты твое фото и повесила его в детском саду! Видел бы ты, какие у детей были лица, когда я сказала, что это мой брат! Я так горжусь тобой. Ну а кто бы не гордился?! Эх, ну нельзя же так! Как тебе не стыдно? Ты всех нас затмил! Ура, ура, он прославился! Великий человек! Как поживаешь, Самуил?

– Ну будет, будет, сестрица! – прослезился Сэм. – Не валяй дурака, Джо! Полегче, сестрица! Вытри слезы. Между прочим, я там был не один, как ни странно это слышать моей старшей сестре! И я не единственный блондин на свете! Да здравствует Джо! Ура! Ура!

– Вот дубина, вот балбес, – проговорила Джо, вытирая слезы.

– Я не дубина и не балбес, – возразил Сэм. – А где же остальные члены приветственного комитета? Неужели все будут рыдать у меня на шее? Нет, я столько не выдержу! Это ж какие силы нужно иметь! Женщина, говорю я, ступай домой к жене, к детям, если они у тебя есть. Не плачь, красна девица, это мелкая неприятность!

– Вот дурак! – шмыгнула носом Джо.

– Соскучилась, значит, по мне? – спросил Сэм.

– Как же не соскучиться? – отозвалась Джо.

– А закон запрещает старшим желтоволосым кукурузам скучать по младшим братикам, – ответил Сэм.

– Ты слышал, что брат Броунелла стал инспектором?– воскликнула Джо.– Тот тип из департамента, которого ты терпеть не можешь? Он пошел в гору. Хороший человек. На прошлой неделе приходил к нам, а эта Грэй бесстыдно к нему подмазывалась, чтобы получить должность. Она всю ночь рисовала портрет Румпельштильцхена[79] и подписала его знаешь как? «Рембрандт»! Она и чертежи свои подписывает! Мертл Грей! Тоже мне Леонардо из детского сада выискалась! Католики всегда помогают друг другу. Это государство в государстве. Ужас. Все в ярости. Одна учительница написала слово «бог» с маленькой буквы, так она настрочила на нее донос! Нет, я, конечно, атеистов не поддерживаю, но не хватало нам только доносчиков-католиков, управляемых из Рима! Вечно шпионит за всеми, что-то вынюхивает при поддержке священников. Он похвалил меня, сказал: «Мне очень понравился ваш урок, мисс Поллит». Я видела, что произвела на него благоприятное впечатление. На игровой площадке он подошел ко мне и завел какой-то странный разговор – намекал на что-то. Я это поняла, ну и выдала ему все, что думаю об этой Грэй. Кто-то же должен был открыть ему глаза. «В школе нельзя допускать сектантства, – заявила я. – Это мое твердое убеждение, и я ему не изменю. Это противоречит моим собственным принципам и Конституции. Это нарушение закона. Но есть люди, – сказала я, – которые ставят свои законы выше государственных. Я веду речь о тех, чья политическая или религиозная столица находится за пределами США».

Тем временем Сэм уселся на траву и, вяло посмеиваясь, выдергивал сорняки.

– Ладно, Джо, ладно. Успокойся, сестрица, остынь!

– Остынь! – воскликнула Джо, тряхнув головой. – Как это «остынь»?

– Старушка Джо в своем репертуаре. Снова на тропе войны, – заметил Сэм.

– Лучше иметь горячую голову, чем трусливое сердце, – парировала Джо и продолжила свой рассказ. А из дома доносились радостные возгласы. Там все помогали Джинни (свояченице Сэма), Луи и Хейзел украшать комнаты и двор к праздничному застолью, которое было назначено на шесть часов. Бонни тоже хлопотала вместе со всеми, но она была сама не своя – грустная и притихшая, с осунувшимся лицом. Сейчас Бонни жила у Джинни, в Балтиморе, помогала ей по хозяйству. Тихо обняв Сэма и всплакнув у него на плече, она ушла заниматься приготовлениями к банкету в его честь. В данный момент она пробовала коктейль «Бадминтон» – свой секретный фирменный напиток, для которого ее дорогой брат Ленни принес три бутылки кларета и одну бутылку ликера «Кюрасао». До сих пор все празднества в доме Сэма были безалкогольными, так что предстоящее торжество должно было стать большим сюрпризом; все полагали, что, пожив за границей, Сэм наверняка превратился в более светского человека и, во всяком случае, возражать не будет.

Все заметили, что Сэм очень изменился. Он стал более сдержанным, не жаловался, с детьми себя вел больше как обычный отец, а не эксцентрик, каким был раньше – когда трепал их по голове, с лица его не сходила мудрая печальная улыбка. Восемь месяцев он жил исключительно в мире взрослых, общался только с ними, хотя и подружился кое с кем из детей восьми-двенадцати лет – китайцами и малайцами. Это были сыновья (школьники) его друга-чаошаньца, ученого-натуралиста, и торговца местными сувенирами, а также деревенские мальчишки. Но поскольку на их языке он не говорил и объяснялся с ними на пальцах, они к нему относились как к одному из старейшин своего племени.

Дети резвились вокруг отца. Джо продолжала свой рассказ; напряженность повествования то нарастала, то спадала, в зависимости от важности описываемых перипетий. Сэм поманил к себе Эрнеста (тот стал более задумчивым и замкнутым, улыбался реже, чем Али Махмуд – товарищ Сэма с Сити-роуд в Сингапуре) и двойняшек – меланхоличного Малыша Сэма и мечтательного Сола. Сегодня был большой день – праздник по случаю возвращения папы, и мальчики, с готовностью усевшись на траву, принялись подпевать отцу:

Джо подождала, пока они допоют, и, добродушно хмыкнув, заметила:

– Вы так рады возвращению папы, что совсем забыли про меня. Сегодня папин день.

Она ушла, оставив их на лужайке – прекрасный венок из лютиков на зеленой траве. Сэм смотрел в глубину сада, словно впитывая зелень и синеву растений. После непродолжительного молчания он перевел взгляд на сыновей и устало промолвил:

– Вижу я, дети, вы не очень-то усердно ухаживали за садом, пока ваш Папа Смелый трудился в заморских землях.

– Эти шалопаи не хотели ничего делать, – поспешил оправдаться Эрни.

А они в ответ:

– А он нам ничего не поручал.

– Бойлер не отремонтирован,– уныло продолжал Сэм, словно разговаривая сам с собой,– а нового нет; опоссум умер, и одна змея тоже. Никто ничего не делал. Сэм уехал, и все просто забыли о нем. «Никогда не забуду грандиозное зрелище, представшее моему взору, когда я сошел с дилижанса с зонтиком и чемоданом в руках». [Артемус Уорд. «Трансатлантический кабель».][81] Повсюду сорняки, дорожки растрескались, наши зверушки погибли.– Он даже не смеялся, а просто печальным тоном сам себе перечислял замеченные недостатки. Мальчишки сидели вокруг отца такие же несчастные, как и он сам. Пока Сэм был в отъезде, они вели вольную бездеятельную жизнь. За эти месяцы, пролетевшие как дурацкие, беззаботные, шумные каникулы, они ни разу не вспомнили о прожектах[82] и идеях своего отца. Для них существовали только собственные фантазии – бескрайняя саванна возможностей, в которой они странствовали, спотыкаясь, улюлюкая, иногда замечая друг друга. Периодически в их грезы вторгался некий яркий персонаж, дух болота, который называл себя Сэмом Смелым, – их отец. Но он был далеко, и его скипетр сломался.

Остальные Поллиты все еще радостно носились вверх-вниз по лестнице, с кухни слышалось позвякивание тарелок, столового серебра и бокалов, а также веселые возгласы Бонни:

– Почти готово, ребята, почти готово: приготовьтесь! Кто первым начинает?

Ленни надувал свои впалые щеки и хлопал по ним, изображая нестройную игру волынки.

– Кэмпбеллы идут. Ура! Ура![83]

А потом Джо громко заиграла мелодию свадебного марша, так как прибыла вместе с мужем – лысеющим мужчиной небольшого росточка – Лесли Бенбоу, урожденная Поллит. Полноватая в талии, для своих двадцати шести лет Лесли была излишне аффектированной особой. Замуж она вышла недавно, решив не откладывать свадьбу ради Сэма. Немало разных событий произошло в его отсутствие.

Гости толпились в доме или на крыльце, не докучая Сэму. Тот оставался в саду с детьми, предаваясь собственным думам, а мысли у Сэма, судя по его настроению, были не самые радостные, хотя, казалось бы, человек, вернувшийся в лоно семьи из успешной поездки по Дальнему Востоку, должен пребывать на седьмом небе от счастья. Сэму было обидно, что его любимая племянница, Лесли, не подошла к нему поздороваться, да и вообще никто вокруг него особо не суетился. Он продолжал усталым тоном беседовать с сыновьями, вставляя время от времени шутки и пытаясь возродить свой прежний стиль общения с детьми.

– Мне был оказан середеречный приюм. Пресса бушевала, расхваливая на все лады. – Цитата из Артемуса Уорда слетела с его языка легко и непринужденно.

Шум у дома немного стих, как будто остальные Поллиты о чем-то совещались. Минуту спустя Бонни пропела:

– Сэмюэль, мы ждем тебя в гостиной!

Сэм поднялся, протянул сыновьям руку (а рука у него была красивая, с длинными пальцами) и повел их за собой к дому. У заднего крыльца он остановился, бездумно глядя на него, затем тихо произнес:

– Подкрасить бы надо!

Его появления ждали с нетерпением, и, едва он ступил в гостиную, все разом загалдели:

– А вот и Сэм!

– Сэмюэль!

– Сэмми, мальчик мой!

– Сэм! – Бонни бросилась к брату, чмокнула его в щеку. За зиму кожа у нее пожелтела, она слишком ярко нарумянилась, в чистых роскошных волосах играли синеватые блики, что придавало ей еще более нездоровый вид.

– Не только о тебе пишут в газетах,– игриво воскликнула Джинни, полногрудая красавица в синем платье. Сегодня ее рыжие волосы были взлохмачены больше, чем обычно.– О Джо тоже написали. Она отправила в «Сан»[84] одно из своих стихотворений, и его опубликовали.

– Ты видел нашу поэтессу? – спросила Бонни. – А стихи ее читал? Джо, ты ему их посылала?

– Чудное стихотворение, – сдержанно заметила Лесли.

– Вы мне льстите, – отозвалась Джо. – Не такое уж оно чудесное, как вы говорите.

– Очень, очень чудесное, Джо, – с упреком провозгласила Бонни.

– Так ты написала стихотворение? – с интересом спросил Сэм.

– И его опубликовали в «Балтимор Сан», – с благоговением добавил Эрни. – И ей за него заплатили.

– Так и написали: Джозефина М. Поллит! – подтвердила Джинни Поллит доброжелательным тоном. Поскольку чествовали возвращение Сэма из экспедиции, она старалась не акцентировать внимание на том, что они с Джо повздорили, но та к этому вовсе не стремилась и демонстративно повернулась к ней спиной.

– Джо, оно у тебя с собой? – спросил Сэм.

– У меня есть, – сказала Бонни. Она бросилась к дивану, стала рыться в своей сумочке и наконец извлекла на свет замызганный, коричневатый листок бумаги, который развернула и с гордостью вручила Сэму.

– Я просто так решила послать его в газету, – добродушным тоном объяснила Джо, – а его сразу напечатали.

– Ты могла бы сочинительством деньги зарабатывать, – заметил Ленни.

– Сэм, представляешь: у нас в семье есть своя поэтесса! Разве это не прекрасно?! – воскликнула Бонни. – И ее стихи публикуют! Сэм, тебе следует опубликовать некоторые из своих писем. Все в нашей семье взахлеб их читали и не могли начитаться. Вслух читали. Хенни пересылала нам все твои письма. Хенни такая умница, так нежно заботилась о детях; она такая прекрасная мать, такая чудесная.

Пока Бонни восторженно верещала, все остальные постепенно смущенно умолкали, и лишь перестав слышать вокруг себя другие голоса, она резко осеклась и огляделась: Хенни в комнате не было.

– Сэм, прочти стихотворение, – уже тихо добавила Бонни. – Оно прекрасно.

– Глупости, – нахмурилась Джо. – Столько шума из-за пустяка!

Дети, столпившись вокруг Сэма, с восхищением смотрели на Джо – воплощение Минервы и Юноны[85] в одном лице.

– Попик, прочти, – попросил Томми милым щебечущим голоском.

– Не называй меня попиком, – скорбно рассмеялся Сэм. – Вот и моя Осокиска туда же: в письме назвала меня «Другой папа».

Все зашлись визгливым смехом. Эви не знала, куда деваться от стыда.

– А кто спросил меня, могу ли я подстрелить тигра? – ласково напомнил дочери Сэм.

Эти слова были встречены безудержным хохотом. Добрая Бонни и Джинни зажимали ладонями рты. Добрые дядюшки Ленни и Питер Поллиты даже отвернулись, ибо все видели, что Эви вот-вот расплачется. Отец Сэма, семидесятилетний Чарльз, сидел на диване в стороне и хохотал до слез, потешаясь над своим потомством, их женами, мужьями и детьми, радуясь тому, что наконец-то вся их большая семья собралась вместе. Малышку Эви он не замечал, как будто это был щенок, прятавшийся в углу. Сэм вскинул руку, кладя конец всеобщему веселью, и произнес:

– Дети, родня, Джози написала очень красивое стихотворение. Вот, послушайте.

– Послушайте, послушайте, – понесся шепот со всех сторон. Старый Чарльз Поллит, все еще смеясь, подался вперед. Он тоже сочинял стихи, причем более талантливо, чем все его отпрыски, вместе взятые.

Эви изумленно смотрела на тетушку Джо милым, робким, полным восхищения взглядом, в котором читалось: «Я бы так не смогла». Эрни скосил глаза на Луи, стоявшую позади двух гостей, и увидел, как она бросила презрительный взгляд на Сэма и на Джо. Сэм поднял голову и, тоже увидев ее, спросил приветливо:

– Правда, красиво, Лулу?

– Да, красиво.

Сэм был доволен.

– Это очень красиво, Лулу. Может, и ты попробуешь сочинить что-нибудь подобное? Все мы Поллиты искусны в стихосложении, все умеем складывать рифмы. Думаю, и у тебя получится. Может, твое стихотворение тоже опубликуют.

Луи от обиды онемела, но этого никто не заметил, кроме наблюдательного Эрни.

– О, она так похожа на меня! – воскликнула Джо, вскочив на ноги. – Очень талантливая девочка. Умница. Уверена, она прямо сейчас может сочинить стихотворение, и оно будет ничуть не хуже моего.

– О нет, вряд ли я напишу что-то такое, – быстро проговорила Луи сдавленным голосом.

– Ну, может, не сию минуту, но скоро, когда-нибудь! А теперь, отец, твой выход!

Все расступились, освобождая широкий круг, в который после некоторых колебаний, кряхтя и прихрамывая – якобы замучили старость и ревматизм, – вышел старик Чарли. Присутствующие зааплодировали, отходя еще дальше, чтобы старику было где развернуться в танце. Луи, захлебываясь от ярости, незаметно выскользнула из комнаты и поднялась на второй этаж, где было тихо и спокойно. Хенни еще раньше удалилась в спальню девочек. Озлобленная и бледная, она сидела в большом мягком кресле; за время беременности кожа у нее потемнела и покрылась пигментными пятнами, шея была в морщинах. Луи медленно приблизилась к ней:

– Мам, все собрались.

Хенни презрительно фыркнула.

– Они читали стихотворение тетушки Джо, которое опубликовали в «Сан».

Хенни снова фыркнула.

– По-моему, полная дрянь, – надув губы, заключила Луи.

– О, все эти Поллиты жуть как тщеславны, – раздраженно отозвалась Хенни. – Напишут две строчки – и все должны биться в конвульсиях и падать в обморок от восторга. Никогда не будь такой, как они, прошу тебя.

– Прибрать в комнате? – предложила Луи.

– Нет, оставь меня в покое. Сюда никто не поднимется, я распорядилась. Господи, как мне хочется вызвать такси и уехать подальше от этого сборища с их плясками и прибаутками, которые им кажутся такими умными и смешными.

Внизу дедушка затянул трескучим баритоном:

– Мам, не сойдешь ненадолго вниз?

– Нет, я скорей уж взойду на костер! Должно быть, все шепчутся, что я бойкотирую семейный праздник. Будь оно все проклято! Иди вниз, помоги им там. Что ты тут вертишься, глазеешь на меня?!

– Чаю принести?

– О да, пожалуй, надо что-нибудь проглотить. Внутри пусто, чувствую себя, как бочка на волнах в открытом море.

Довольная Луи побежала вниз. Всякий раз, когда от раздражения хотелось лезть на стену, она украдкой входила к матери. Сама того не сознавая, девочка усвоила, что мать – неиссякаемый источник остервенелой ненависти, неизбывной злобы. Иногда эта ожесточенность тихо кипела в самой глуби ее существа, но порой выплескивалась фонтаном, пенилась и бурлила, или текла шелковистой струей, как безмятежная река в ясный день. Ненависть закаляла ее душу, давала ей силы противостоять порочной рассудительности и пустопорожней веселости клана Поллитов.

Это была странная привязанность, которая никогда не выражалась в виде объятий и поцелуев, если не считать, что изредка Луи приходилось – из чувства долга – равнодушно чмокнуть Хенни во впалую щеку. Привязанность эта происходила от естественных различий между ними, ведь их путям не дано было пересечься, а также от природного бесправия женщин. Идя в кухню, чтобы налить Хенни чаю, Луи радостно бормотала себе под нос:

На переднем крыльце неутомимая Джинни стояла на стремянке и, пыхтя от напряжения, крепила гирлянду китайских фонариков, которую забыли повесить. В столовой и в коридоре стояли деревянные ящики, привезенные Сэмом из Малайи. Ни один еще не был открыт, но возле них постоянно крутились любопытные – пытались понять, что там внутри. Как только Сэм услышал, что в честь него готовится торжество, он объявил, что, несмотря на усталость, откроет ящики, покажет всем сокровища Востока и каждому вручит по подарку.

Раздухарившийся дедушка Чарли, заметив Луи, возбужденно крикнул ей:

– Старый дед даст еще одно представление! Внучка, иди скорей сюда, иди! Старик покажет сценку «Мистер Уэммик[86] и пожилой родитель». Входи, занимай место, представление вот-вот начнется! В спектакле заняты все звезды: менеджер – Чарльз Поллит, коммерческий директор – Чарли Поллит, режиссер – Час Поллит, зазывала – Старик Чарли. В роли мистера Уэммика – Чарльз Поллит, в роли пожилого родителя – Чарльз Поллит. Просим извинить, дамы и господа, и не удивляться обилию этой прекрасной фамилии – Поллит – в составе исполнителей, если среди вас окажутся обладатели этой фамилии, ведь мы – одна семья. И автор пьесы тоже Чарльз – Чарльз Диккенс – величайший из Чарли!

– Папа, ты гениальный комик, – заявила Бонни. – Наш дедушка – лучше всех! – добавила она, обращаясь к остальным.

– Помолчи, девица,– осадил ее отец.– На бесплатных местах разговаривать запрещено. Занавес! Свет! Начали!– С этими словами он три раза хлопнул в ладоши и в воцарившейся тишине начал представление, которое придумал сам по мотивам «Больших надежд»[87]. – Солидный? Да, пожалуй. А часы у него золотые, с репетиром, стоят сто фунтов.

Малыши, сидевшие перед взрослыми или на коленях у родных, смотрели на деда не дыша: глаза у всех округлились, на лицах застыли улыбки. Старик, обвязав голову красным платком, которым он обычно вытирал нос, играл то мистера Уэммика, то Пожилого Родителя. А сам дедушка Чарли исчез в некоем воображаемом люке, из которого по окончании представления он неожиданно «выскочил» – «А вот и я!» – и принялся снова с радостным гиканьем отплясывать чечетку, пока его не утащили «со сцены». Он рухнул в ротанговое кресло и привлек к себе Луи:

– Ну как, внученька, понравилось?

– О, ты играл превосходно! – воскликнула она.

Бережно наматывая на пальцы прядь ее волос, старик с любовью повторил:

Луи покраснела до корней волос, и краснота эта постепенно доползла и до «бутона». Дедушка потрепал ее по плечу и затем, чтобы не смущать девочку, отвернулся и привлек к себе Эви. А потом толпа зрителей с южной стороны расступилась, и через стеклянную дверь влетело что-то черное. Это что-то, подпрыгивая, выскочило на середину комнаты, улыбаясь и вращая белыми глазами. Кузен Сид принялся исполнять танец «Мамушка-менестрель» на мелодию песни квартета «Парни из Яхт-клуба»[88]. Потом дядюшка Леонард спел песню «Два гренадера». После наступило затишье. Эрни незаметно выскользнул из комнаты, и вскоре раздались ожидаемые удары гонга: дом и все вокруг огласило переливистое струящееся бомм-бомм.

Старик с видом знатока встал с кресла и вышел на середину ковра, притопывая и отбивая ритм руками.

– Танец змеи, – взволнованно объявил Сол.

Все Поллиты выстроились за стариком Чарльзом в порядке убывания по возрасту; вереницу замыкали дети, образуя длинный тощий хвост. Оглушительно потопав ногами на месте, они потянулись к выходу. Извиваясь и покачиваясь из стороны в сторону, один за другим они выходили во двор через южную стеклянную дверь и при этом распевали во весь голос: «Дайте гудок во имя свободы, пусть его услышат все!»[89] Змейкой они обогнули клетки с животными и рокарий, затем – дом и стали входить в него через парадную дверь. Под слова припева после второго куплета: «Ура, ура, мы праздник принесли!»[90] старый «вождь» завел свое племя в длинную столовую, где уже был накрыт стол. Поллиты орали песню так громко, что стропила вибрировали. Сэм и старик Чарльз были растроганы до слез, да и у многих других глаза были на мокром месте. Потом комнату наполнили грохот стульев, скрежещущих ножками по полу, суета женщин, стоны и смешки: огромное племя рассаживалось за столом, прижимая к себе локти, сдвигая колени. К столу были приставлены две доски с въевшейся пылью, принесенные с чердака, но и этого едва хватило, чтобы усадить всех. На одном конце стояло пустующее широкое кресло. Старик Чарльз, бросив на него взгляд, снова выбрался со своего места (он сидел на другом конце стола, рядом с Сэмом) и объявил:

– Вот увидите, сейчас дедушка приведет нашу Хенни.

Сэм, выпятив нижнюю губу, опустил голову, но остальные с искренним воодушевлением поддержали Чарльза.

– Да, пап, уговори ее спуститься к нам, – загалдели они, объясняя друг другу: – Бедняжка, ей сейчас нелегко в ее положении.

– Она не хочет показываться на людях, и это естественно. Я Душеньку ничуть не осуждаю. – И все в таком духе.

В сущности, никто из Поллитов не испытывал злобных чувств по отношению к Хенни. От случая к случаю кто-нибудь из них от избытка здоровья – непререкаемого Идола, которому они поклонялись, – ступал на тропу войны против кого-то из своих сородичей. А на тропе войны любой из Поллитов представлял собой странное, безобразное существо – сгусток мускульной силы с дубиной морализма в руках, лишенный человеческой способности с пониманием относиться к другим. Но они не питали злобы к тем, кто их ненавидел; они любили и жалели несговорчивую ожесточенную Хенни.

Некоторое время спустя послышался голос старика Чарли, медленно спускавшегося по лестнице, а вскоре появился и он сам, ведя под руку Хенни. Она украсила шею кружевом с жемчужной брошью, щеки освежила румянами, причесалась, надела новый бледно-розовый халат в цветочек, и теперь, входя в столовую неторопливой поступью, плавно покачивая бедрами, выглядела величаво. Глаза запавшие, лицо осунувшееся, но сдержанная манера и гордый вид придавали ей степенность и достоинство. Все мужчины поднялись с мест – все, кроме Сэма. Тот пребывал в глубокой задумчивости, да и вообще презирал подобные проявления учтивости, считая, что это – «иностранная манерность».

– Сэмми, ты тоже встань, – толкнул его в плечо отец, но Сэм лишь окинул столовую безжизненным взглядом, а подниматься не стал. Зато его братья – Леонард, Питер и Сол – тотчас же бросились к Хенни, выдвинули для нее кресло, стали справляться о здоровье, строго отчитали кого-то из детей, пытаясь замять бестактность Сэма. А женщины суетились и верещали, чтобы предотвратить скандал и дать Хенни понять, что ее все ждали. Сэм сидел молча, пока Хенни не опустилась в кресло. Со своего места она метнула через стол грозовой взгляд на угрюмого супруга, затем, вознамерившись демонстративно игнорировать его, чуть тряхнула головой и завязала светскую беседу с шурином Ленни. Внешне копия Сэма, только более худощавый, он был хороший парень, масон, мастер по приготовлению коктейлей.

Хенни не поехала на вокзал встречать Сэма и не вышла на крыльцо поприветствовать его, когда муж прибыл домой в окружении всех детей. Из-за недомогания, из страха, что придется давать объяснения по поводу денег и выслушивать упреки за беспорядок в доме, она мучилась тошнотой, и когда Сэм вошел к ней в комнату, где она сидела, Хенни лишь бросила в его сторону безжизненный меланхоличный взгляд. А он долго смотрел на нее глазами, полными слез гнева и сожаления, и наконец промолвил: «Привет, Хенни», – и отвел взгляд. Им предстояло распутать множество узлов, и Хенни чувствовала, что руки у нее совсем ослабли. Никогда больше не будет она пытаться завязать хотя бы одну петлю в длинной цепочке их брака. Все, что ждало ее в скором времени, уже вызывало отвращение. С одной стороны, она была рада, что Поллиты крутятся вокруг Сэма, ибо их приход на время отложил тяжелый момент объяснения с мужем. И в то же время их ликование ее бесило, потому что возвращение Сэма для нее означало час расплаты. Симпатяга Ленни Поллит был успешный коммивояжер (торговал мужскими сорочками) и сущий ангел для своей жены, Джинни. Они устраивали у себя вечеринки, любили повеселиться, жили в достатке. «Как так получилось, – нередко думала про себя Хенни, – что я выбрала единственного из Поллитов, который глуп и одержим честолюбием?» Но сейчас она уже не думала о Поллитах и их соображениях: она была на краю мощного водоворота, вот-вот ее засосет, и она кругами пойдет ко дну. Хенни положила ладонь на край стола и огляделась, ища бокал с водой. Ленни поспешил ей налить.

– Мне было нехорошо, – сказала Хенни, – но сейчас уже прошло.

Джинни спросила, не желает ли она прилечь.

– Ладно, посижу немного, раз уж пришла, – отказалась Хенни.

Стол ломился от снеди: покрытый глазурью двухъярусный торт, испеченный Джинни; картофельный салат с яйцами и домашним майонезом (его тоже приготовила Джинни); холодные закуски и лимонад, маленькие пирожные, украшенные глазурью и капельками шоколада, печенье с малиной (все это были творения Хенни); сдобные булочки (Бонни постаралась); большая коробка шоколадных конфет (их принесла Джо); другие блюда (вклад в застолье остальных Поллитов). На противоположном конце стола стояли три кувшина – бесцветный, синий и розовый – с розовым коктейлем, в котором плавали фрукты. Этот таинственный напиток интриговал детей донельзя. Они неотрывно смотрели на кувшины, глотая слюни. Перед детьми стояли только бокалы для лимонада, перед взрослыми – фужеры для вина. Дети подозревали, что даже по такому торжественному случаю этот райский напиток им не достанется; его будут пить эти крикливые чудовища с деньгами в карманах, у которых они, дети, пребывают в рабстве. Странно, что эти великаны не опустошают стол, так что ошметки еды летят во все стороны, не хапают все, что попадается под руки, не обжираются, пуская газы. Странно, что эти дикие монстры, наделенные правом пить шербет, не спешат утолять свой зверский аппетит. Эту головоломку дети никогда не могли разгадать. Если бы им разок позволили побыть такими великанами, хотя бы предоставили привилегию, которой пользовалась Луи, они ни крошки не оставили бы на тарелках, ни капли в бутылках. Вздыхая про себя, дети торопливо набивали животы – надеялись, что их голод смягчит скаредность старших. В конце концов Эрни не смог побороть любопытство и громко спросил, показывая на завораживающий кувшин:

– Что там такое? Тетя, что это? – Нужно же было как-то противостоять жестокости тиранов.

– Это не для тебя, Томми Такер[91], – отрезала Бонни, скорчив гримасу, чтобы заставить его замолчать.

Ленни поднялся, по сигналу Джинни взял кувшин и стал обходить стол, наливая в фужеры коктейль «Бадминтон».

– Что это такое? – рассеянно поинтересовался Сэм.

– Коктейль «Бадминтон», – ответил Ленни. Сэм в ответ промолчал: он никогда о таком не слышал. Опорожнив первый кувшин, Ленни взял второй, который до него никто не трогал. Налив всем, он вернулся на свое место, поднял бокал и поставленным голосом масонского тамады провозгласил:

– Наш почтенный Чудак, братья и сестры, сыновья и дочери, прежде чем мы испробуем этот напиток, предлагаю выпить за здоровье человека, в честь которого мы сегодня собрались, – за СЭМА, нашего странника, вернувшегося домой.

Все встали, кроме Хенни, но и она из вежливости взяла в руки фужер.

– Нет-нет, это вы – чудесные люди; нет, нет, – почти шепотом произнес Сэм, с печальной улыбкой на губах обводя взглядом стол.

– За Сэма! – повторил Ленни.

– За Сэма! – благозвучным хором вторила ему вся семья.

Все отпили по большому глотку; те, что помоложе, даже поперхнулись.

– За моего младшего сына, Сэмюэля Клеменса Поллита, – произнес старик Чарльз и залпом осушил свой бокал. – Неплохой получился коктейль! – кивнул он Бонни.

Воспаленные глаза Сэма снова увлажнились. С едва заметной улыбкой на губах поглядывая на родственников, он в задумчивости водил пальцем по фужеру, как человек, привыкший произносить речи.

– Просим речь, речь! – конечно же, потребовала Джо. Топая ногами, она затарабанила по столу, пока снова не зазвенела посуда.

– Речь, речь! – бездумно подхватили ее крик дети, гомоня, словно стайка воронят.

– Ладно, так и быть, мальчики и девочки, – уступил Сэм. Все тут же замолчали и вразнобой уселись на свои места. Сэм встал и сказал, что он рад, очень рад снова быть дома, снова дома, да-да-да, так рад, что им даже представить трудно, хотя они могут попытаться, зная его и то, как он любит их всех, и особенно свою родную страну, великолепный сверкающий Вашингтон и свой дом, Тохога-Хаус и, самое главное, свое племя, плоть от плоти его, а также свою каждодневную работу. Он не против того, продолжал Сэм, чтобы исхаживать тропы вселенной, изучая разные народы и их обычаи, получая новые знания и делясь ими с другими. И когда Судьба протянула ему руку, он взял себе за правило не отказываться от того, что Она для него приберегла, ибо Судьба всегда готова преподать ему урок, подобно тому, как раскрытая книга, упавшая текстом вниз, грязный клочок газеты, гонимый ветром, и даже вывески на магазинах могут содержать некое важное послание, предназначенное ему одному, ведь Слово для него священно. И что бы ни несло в себе это послание, он не станет отворачиваться, а улыбнется Судьбе, потому как верит: Судьба на его стороне.

Затем он поднял свой бокал и тихо произнес:

– За всех вас, друзья мои, друзья из моего собственного племени! – Сэм осторожно пригубил коктейль, опасаясь, что это один из приторных напитков, которые в чести у женщин, но тут же поставил бокал на стол, c оскорбленным видом обвел глазами гостей и с упреком в голосе обратился к Бонни: – Бонифация, что это за напиток? В нем содержится алкоголь!

– Сэм, это винный коктейль, – дерзко отвечала та, покраснев. – От него не будет никакого вреда, даже Томми. Детям мы его не дали только из-за тебя, зная твое отношение к спиртному. Алкоголя в нем капля, просто для вкуса – как-никак у нас праздник. Не надо доводить все до абсурда. Это ж, в сущности, фруктовый напиток!

– Бонни, – сурово сказал Сэм, – ты прекрасно знаешь, я не прикасаюсь к спиртному и запрещаю приносить его в мой дом!

Хенни скривила губы в саркастической улыбке.

– Но твоим братьям и сестрам коктейль нравится! – вскричала Бонни.

– Очень жаль, что он появился на моем столе, – холодно произнес Сэм и сел. В угрюмом настроении он взял ложку и вилку, стал ковырять торт, но минуту спустя резко отодвинул тарелку в сторону и капризно заявил отцу: – У меня пропал аппетит. Почему мои требования игнорируются? Я думал, сегодняшний праздник устроен для того, чтобы доставить мне удовольствие!

– Нужно быть немного терпимее. От этого еще никто не умирал, – смущенно отозвался старик Чарли, поскольку сын и раньше нередко отчитывал его за то, что он не прочь пропустить рюмочку-другую.

– Я не желаю обсуждать это здесь, – отрезал Сэм.

Старик Чарльз с минуту смотрел на него, но выражение его лица снова смягчилось, и в порыве беспечной развязности, видя, что остальные не решаются пригубить коктейль, он воскликнул:

– Бонни, девочка моя, налей-ка мне еще, этот коктейль веселит, но не опьяняет. Ведь в Библии сказано: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем!»[92]. – И зычно, как запевала в хоре, он затянул:

Сэм снова нехотя принялся за еду, отказываясь участвовать во всеобщем веселье. Остальные по очереди подхватывали песню. Ленни пел вторым голосом, а голос старика Чарльза от пения молодел. Даже Сэм не смог противостоять очарованию семейного пения – старейшего обычая семьи Поллитов, и когда пришла его очередь, он тоже пропел «Лодка, ах, лодка, спеши к кораблю!», в то время как слева от него взвивалось сопрано Бонни: «Я так же, как все, веселье люблю!» Пение разрядило напряженность, возникшую по вине Сэма, который требовал неукоснительного подчинения введенным им строгим правилам. Впрочем, все они давно знали его достоинства и недостатки и легко с ними мирились.

Затем Джинни и Бонни стали обсуждать рецепт коктейля «Бадминтон», и Ленни весело заявил:

– Что ж, Бон, если мой братик не хочет пить коктейль, я выпью за него! – И общее хорошее настроение захватило даже Сэма. Брат Эбби, убедившись, что «все как один готовы веселиться», теперь ел и пил в свое удовольствие, и когда Сэм, заметив, что Хенни тоже потягивает коктейль, строго отчитал жену («Хенни, не пей, особенно в твоем-то положении!»), а та лишь ухмыльнулась в ответ и залпом осушила бокал, никто не обратил на это внимания, ведь круги на воде не расходятся дважды от одного и того же камушка.

С презрительной усмешкой на губах Хенни наблюдала, как эта шумная нелепая дешевая семейка из Балтимора – сборище никчемных людишек, ремесленников из трущоб – пьянеет и резвится, входит в раж. Вот Эбби – бедный судовой плотник, обремененный женой-дурой и бестолковым ребенком. Вот щербатый Бенбоу, женившийся на блудливой корове Лесли (как называла ее Хенни). Вот два тупых парня и старый пьяница Чарльз. А вот Пит: ныне он владеет автомастерской, а начинал тряпичником (имея при себе лишь телегу и три колокольчика для коров, собирал старые пружины от кроватей и деформированные корсеты толстых женщин!). Вот Бонни (явно спит с каким-то мужиком, который ей изменяет), Джинни (ее дочь Эсси – дерзкая девчонка, так и хочется залепить ей пощечину) и Джо (волосы у нее – как стог сена в припадке истерии). И целая орда хилых, вонючих отпрысков. Все веселятся за милую душу, хотя их жизнь – навозная куча. «Родились в навозе, благоденствуют в навозе и гордятся этим! – думала про себя Генриетта. – Хорошо быть такими, кто даже не понимает, насколько они бедны! Пусть гниют, мне-то что». Раньше ее ужасно раздражали эти люди, которых не волновало то, что у них старая машина, что живут они в нищете, что их дочери работают на шляпных фабриках, что их кузины выходят замуж, находясь на втором месяце беременности, – лишь бы жили и как-то ползали по жизни! Презирая их, Хенни презирала себя за то, что породнилась с ними, потому как, хоть и слыла одной из первых красавиц Балтимора, не сумела найти богатого мужа, поскольку была никчемной, истеричной и легкомысленной. Бедняжка Генриетта, жалели ее Поллиты, ни секунды не сомневаясь, что она чувствует себя униженной из-за того, что она, получившая столь прекрасное воспитание, связала себя родством с ними. Эбби с серьезным видом налил Хенни коктейля, Ленни пододвинул к ней тарелку c печеньем в форме сердечек, испеченных женой Эбби Эммой.

– Ешь, пей, Генриетта, – сказал Ленни, одарив ее ясным взором голубых глаз.

– Сэм, – обратился к сыну старик Чарли на противоположном конце стола, – живи и дай жить другим. Мы не знаем, зачем мы живем, и, пока не выясним, нужно радоваться жизни. Это – золотое правило! – Он еще глотнул винного коктейля, уже начинавший туманить его старческий мозг.

– Отец, – раздраженно отвечал недовольный Сэм, – тебе известны мои принципы. Слабоалкогольные и спиртные напитки отключают разум, способствуют нравственному падению, любой праздник превращают в постыдный разгул. Ты знаешь, что я строго следую своим принципам. Вы все знаете, что я никогда не отступаю от того, что считаю правильным. Почему вы противодействуете мне? Да еще в такой день! В Сингапуре я видел, что творит алкоголь даже с лучшими из людей; белый человек на Востоке пропитан алкоголем. Приезжает туда с нормальной печенью, а потом становится рабом собственной печени. Что касается воздействия алкоголя на женщин, наш ангел-хранитель преображается в ведьму – а то и в кого похуже! Так что прошу меня извинить.

Хенни внимательно смотрела на Сэма и, когда он закончил свою речь, насмешливо фыркнула и поднесла к губам второй бокал.

– Хенни, поставь бокал или выйди отсюда: здесь мои дети.

– Сэмюэль! – в ужасе вскричала Бонни. – Душенька! – умоляюще произнесла она.

– Сэм, Сэм, Сэм, не порти праздник! – возмутилась Джинни.

– Хенни, ты слышала, что я сказал! – рявкнул Сэм, побагровев. – Вы все меня слышали.

– Слышала! – срывающимся голосом отвечала она, неестественно рассмеявшись. – В отличие от тебя, я не стала бы реветь через весь стол, оскорбляя собственных гостей. Хорошеньких же манер ты нахватался в своем изысканном сингапурском обществе!

Она зажмурилась, откинула назад голову в свойственной ей безобразной театральной манере, потом резко подняла тяжелые веки и обвела всех затуманенным взглядом.

– Он пишет домой письма о светских дамах, с которыми подружился в своей заморской экспедиции. Леди Баттерсби то, леди Модор се, а леди Большая Шишка ах-ах-ах, и иже с ними сэр Уильям Ты-Мне-Я-Тебе. Ах, сколько у него важных друзей, и все-то от него в восторге, а дома он вон как себя ведет. Ну как же, Великий Я-Я. Не успел на берег сойти, а уже пытаешься мною помыкать, будто я его секретарь-негр или жена-негритянка! – Надменно рассмеявшись, Хенни снова глотнула из бокала. – Я постыдилась бы оскорблять гостей на званом обеде в своем доме, тем более что вся снедь на столе из их кошельков, – а ему хоть бы что. Он отказывается пить ваше вино, потому как боится замараться, ведь он сама непорочность. Настолько безупречен, что, пообщавшись с сингапурскими шлюхами, пьяными от джина, он и здесь пытается мною помыкать, как помыкал теми жалкими нищенками, китайцами и неграми, что предоставило ему правительство. То же мне воротила выискался!

Сэм резко вскочил на ноги, опрокинув стул:

– Хенни, вон отсюда!

Его братья и сестры тоже повскакали с мест, чтобы обуздать Сэма, успокоить Хенни, увести детей.

Старик-отец привстал на полусогнутых ногах и положил жилистую руку с набухшими венами на плечо сына. Сэмюэль не обратил на него внимания, думал, это кто-то из детей. Хенни со смехом медленно поднялась из-за стола, отряхнула крошки с колен.

– Посмотрите, какая я стала! Спина согнулась под тяжестью плода. Разве не жаль вам видеть, во что я превратилась из-за его похоти? Мое тело раздулось, как футбольный мяч, впору хоть по полю гонять. А все потому, что этот непорочный праведник, который якобы не смотрит на женщин, не способен укротить свою похоть. Неужели вам не жаль меня – жертву его похоти? Разве не по его вине я стала уродиной? Разве не он связал меня по рукам и ногам, не он позаботился о том, чтобы ни один мужчина даже не взглянул на меня, пока он флиртовал со своими светскими дамами? Ручаюсь, Сэмюэль, что ни один мужчина даже взглядом не скользнул по мне, пока ты был в отъезде. О, да мне и все равно! – сквозь слезы сказала она Джинни, которая все умоляла ее успокоиться. – Какая мне разница, Джинни? Ты же сама мать. Трижды прошла через весь этот ужас ради мужчины. Разве тебе не все равно, когда приходит время рожать? Разве в этот момент женщина думает о мужчине, который ее обрюхатил? Господи, какая же я дура, что решилась снова пройти через ад ради мужчины, который восемь месяцев шлялся по злачным местам Сингапура со своими светскими шлюхами, бросив меня в ужасном положении. Надеюсь, я это не переживу. Надеюсь, вы в последний раз видите эту дрянную, беспомощную дуру, которая из раза в раз попадается в его ловушку. Надеюсь, я умру. Знаю, что умру. Молю бога о смерти. У меня больше сил нет бороться. Я не гренадер, чтобы всю жизнь пререкаться, как старая поганая школьная училка. Посмотри, как он меня оскорбляет! Только вернулся и уже оскорбляет меня перед всей вашей стаей! Оставьте меня в покое, что вы в меня вцепились, вы все! Что плохого я вам сделала? Как я вообще сюда попала? О, знаю, это все его происки, происки слезливого, хныкающего лицемера, который всеми правдами и неправдами стремится быстрее разбогатеть. Вы все им восхищаетесь, для вас он – чудо. Если б вы знали, что он – для меня: нечто гнусное, что ползет в рукаве моего халата, нечто грязное, пятно крови или помои на моих юбках. Вот что он такое, несмотря на все его притворство, высокомерие: «не прикасайтесь ко мне», «я – праведник, а праведники не пьют». Оловянный Иисусик! О, оставь меня в покое, Джинни! Что ты о нем знаешь? О, оставь меня. Я – полная дура, что уступила ему.

– Сынок, пойди поговори с ней, – велел сыну старик Чарльз. – Но помни, в каком она положении; помни, что женщина – это не мужчина.

– Сэм смертельно устал, – шепнула Бонни отцу, – ты тоже оставь его в покое.

Напуганные дети стояли не дыша, таращились, раскрыв рты. Только Эсси, дочь Джинни, улыбалась; эта озорная девчонка – гордость Джинни – над всеми насмехалась.

– Я всегда знала, что они постоянно бранятся, живут как кошка с собакой, – сказала она Луизе, пихнув ее локтем. – Тетушка Хенни дает жару дяде Сэму! – рассмеялась Эсси. В этот момент за спиной у своей «гордости» появилась Джинни, с лицом красным, как первомайский флаг. Она надрала дочери уши. Та завыла и, громко топоча ногами, убежала в коридор, хотя ей было уже двенадцать лет. Хенни невольно посмотрела в ту сторону и, устыдившись того, что по ее вине случился скандал, крикнула Луи:

– Ну, ты что, жирная свинья, разлеглась на столе? Сейчас же убери свое толстое пузо со скатерти, не будь похожей на своего паршивого папочку! – И рассмеялась от безысходности.

– Хенни, – умоляла ее Джинни, – Хенни, милая, пойди приляг. Я сделаю тебе пузырь со льдом, чтобы голова прошла. Пойди приляг, прошу тебя!

– Сэмюэль, как ты мог, да еще в такой день? – вскричала Бонни, нахмурившись.

– Нечего сказать, вернулся в родной дом, – буркнул Сэм, снова опускаясь на стул.

Хенни ушла наверх, прилегла на кровати Луи, а та принесла ей таблетку аспирина и чаю, чтобы мачеха успокоилась. В отсутствие Хенни взрослые, забыв про застолье, занялись детьми, чтобы поднять им настроение и заставить их забыть отвратительную сцену. Умничка Бонни уселась за рояль Хенни, остальные собрались вокруг и запели «Аллилуйю», но спокойно, без излишнего запала. Сэм покинул гостей. Злой, сам не свой, в растрепанных чувствах, он пошел взглянуть на заросший бурьяном рокарий, где похозяйничал ветер, и на цементный пруд, в котором стенки были тронуты мхом и плавали полубольные рыбки. Видно было, что здесь, готовясь к его приезду, немного прибрались, причем не далее как вчера. Сэм взял с собой сыновей Эбби, доброго кузена Сида с лисьей мордочкой и Малыша Сэма. Из всех сыновей вдали от дома он чаще всего вспоминал Малыша Сэма – пылкого упрямого непредсказуемого мальчишку с соломенными волосами, бурно выражавшего и гнев, и радость. Малыш Сэм больше всего был похож на него, и Сэм убеждал себя, что этот юный гений наверняка станет великим ученым, который продолжит его дело.

Он неторопливо ходил по рокарию, словно чего-то ожидая. В это время к нему подбежала Эви с телеграммой в руке.

– Это прислали маме, но тетя Джинни сказала, чтобы ты открыл.

Сэм развернул телеграмму и прочел:

«СЕГОДНЯ УТРОМ СКОРОПОСТИЖНО СКОНЧАЛСЯ ПАПА КОЛЬЕР. ПРИЕЗЖАЙ К МАТЕРИ.

АРЧИБАЛЬД ЛЕССИНУМ».

– Поеду после того, как открою ящики, – сказал Сэм. – Не давай телеграмму матери. Умер старик Дэвид. Дорогой старина Дэвид скончался.