По всем признакам должен был лить дождь, но дождя не было. И с минувшего вечера не было ни ветерка, который развеял бы влажную духоту, и воздух лип к ним, как мокрая тряпка. Над их головами висели полные ведра воды. В пять часов вечера Сэм, в мятом белом костюме, с непокрытой головой, отсвечивая светлыми волосами (панаму он нес в руке), проталкивался по запруженной народом улице. За ним торопливо семенил мадрасец[65] – его секретарь-индиец. Через каждые несколько шагов встречались накрытые большими плитами огромные канавы и ямы, и Сэм с Наденом, лавируя между ними, вышли на проезжую часть, чтобы не угодить в давку и обойти стороной всевозможные действа, разворачивавшиеся на тротуаре. Какая-то семья с матрасами и тряпьем готовилась ко сну в душной влажной ночи. Чуть дальше праздновали свадьбу: перед несколькими домами стояли в ряд столы и скамейки, которые занимали гости, человек сто, не меньше. Увешанный украшениями тринадцатилетний жених в ярком наряде и белой шапочке, позировал фотографу вместе с отцом и дядьями. Остальным пешеходам, подобно Сэму и Надену, тоже приходилось преодолевать все эти препятствия. Тротуар освещали китайские фонарики и голые лампочки, на столах горели свечи. Торговец-китаец с небольшой корзиной продавал свистульки и дудочки, раскрашенные в яркие красно-бело-синие цвета и издававшие пронзительные звуки, но в громком шуме его почти не было слышно, хотя Сэм с Наденом, оттесненные толпой, прошли рядом с ним. Еще один торговец где-то в толпе кричал: «Шоколад, шоколад». Ни головы его, ни туловища видно не было – только две ноги в сандалиях, торчащие из нагромождения круглых корзин. И сквозь ротанго-панданусные стенки этой «солнечной системы» пробивался голос.

Сэм был на голову выше большинства людей на улице. Чего не скажешь о его секретаре-индийце Надене. Тут и там в толпе людей, чьи тела покрывали лохмотья и залатанное старье, а головы – тюрбаны или шапочки, высились рослые бородатые нестриженные полицейские-сикхи в дастарах. Многие из этих людей не имели никаких занятий, слонялись без дела, скорбными пустыми взглядами таращились вокруг себя с утра до вечера, из месяца в месяц – безработные, отчаявшиеся, неприкаянные, без крыши над головой, спали в грязи, ели отбросы, существуя на случайные подачки. Те, кто имел работу, жили едва ли лучше: их лавки, мастерские, школы размещались в крохотных помещениях, каморках, коридорах, нишах в стенах; многие торговцы свой товар держали в головных уборах, карманах, на коленях, в обуви или в ладонях. Некоторые готовые кулинарные изделия раскладывали прямо на тротуарах, где также предлагали свои услуги писцы и сапожники. Это был бурлящий, неистовый, жаждущий, тщеславный, жадный до денег, патриотичный, полный самомнения город, ворота Востока на Запад, и Запада на Восток, ключи от Золотого Херсонеса.

– И все это, – надрывался Сэм, – распласталось, как блины, под жирными, складчатыми брюхами с оголенными пупками азиатской Алчности; зиждется на никчемных идеях Алчности и ее двух секретарей Казначейства – Британского правительства и Китайской торговой палаты!

– Что вы сказали, сэр? – крикнул в ответ Наден.

– Маммон[66], говорю, – объяснил Сэм. – Маммон, Наден, демон Алчности, Британия и – главное – «Желтая опасность»!

– Да, сэр.

– Смешно! – крикнул Сэм в ухо своему секретарю. – Он не может перекричать толпу, продавая свои шумелки.

– У него плохой товар, туан[67], – сказал Наден, скользнув взглядом по торговцу. – Я не стал бы покупать.

– Наден, я же просил не называть меня «туан».

– Да, сэр, – улыбнулся Наден, чуть поклонившись. – Только, понимаете, у меня это само собой получается, сэр. Поверьте, здесь так заведено. Моей жене, сэр, будет очень, очень стыдно, если я стану обращаться к вам как-то иначе. Она испугается, что я потеряю работу.

– У тебя очень молодая жена, – рассмеялся Сэм, – и ты должен учить ее по-другому. Объясни ей, что нет разницы между тобой и мной, или между тобой и ростовщиками, или между тобой и богачами.

– Да, сэр! – снова поклонился Наден, не расслышав его. – Осталось пройти еще две улицы, – показал он. – Вы не станете возражать, если там будут мои друзья? – спросил Наден тоном человека, повторяющего один и тот же вопрос.

– Твои друзья – мои друзья. Только, наверное, ты им нравишься больше, – заметил Сэм.

Их окутывала душная, влажная сингапурская ночь. Во многих районах Сэму казалось, что он один различим среди бесчисленных толп смуглых людей, плотных, как стаи перелетных птиц на птичьих базарах. Подобно пернатым, которые щебечут и дерутся за место на уступах и карнизах, они пытались устоять на ногах в этом уголке вселенной. Тут и там поблескивали глаза и зубы, мелькали лимонные лица, круглые шапочки, выстиранные платья, светлые одеяния. Свернув с оживленной улицы, Сэм и его секретарь столкнулись с носильщиками, которые несли мертвеца, о чем предупреждал звон колокольчиков. Они продвигались дальше, оставляя позади торговцев птицами и ящерицами, рыбными фрикадельками и сладостями, равно как и обычных пешеходов. В какой-то момент в толпе возникло небольшое волнение: местный полицейский арестовал подозреваемого в убийстве.

– Бог мой, Наден, – негодующе воскликнул Сэм, – как они при таком освещении отличают одно смуглое лицо от другого?

– Обычно не отличают, – отвечал секретарь, – но кого-нибудь арестовывают. Того, кого знают. И это вполне справедливо. Наверняка этот человек совершил убийство. Любой из них может убить, как только представится возможность.

– Это же твой народ! – изумился Сэм.

– Нет, туан, я к ним не принадлежу, – возразил Наден. – Те, мимо кого мы идем, это сброд. А я – государственный служащий, хоть и на очень скромной должности.

Но Сэм неверно истолковал слова амбициозного индийца, считая его униженным и оскорбленным.

– Если такова справедливость правительства, не лучше ли вам было бы без него?

– Нет, туан.

– Ты веришь в справедливость господ, в справедливость империалистов?

– Вы более искушенный в жизни человек, видели больше, чем я.

– Нет, Наден, не переоценивай меня. Я – никто. Если в твоих глазах я – странный человек, то это лишь потому, что я не социалист, каким был однажды мой босс полковник Уиллетс (хотя теперь, будь уверен, он ратует за миллионеров, а не за миллионы), и не лейборист, и не демократ. Я не принадлежу ни к какой партии, но выступаю за создание Всемирного Союза Демократических Республик, за Соединенные Штаты Человечества. Взгляни на этот жалкий старый мир, что мы видим сегодня. Везде одно и то же: у тебя дома, Абишегенаден, во всей Европе, в Азии. И в Тихоокеанском регионе ничем не лучше. Богачи, банкиры, дурные люди объединяются и терзают этот несчастный старый мир, причем уже давно, Наден. Мы должны избавиться от них, проявляя мудрость, неся свет просвещения в темные необразованные массы. Вот у тебя смуглый цвет кожи, но ты несешь свет: ты образованный человек. И ты тоже, хоть и бедный, должен считать себя богатым, потому что за твоей спиной миллионы! Миллионы бедняков – твоих братьев.

– Вы очень хороший человек, – сказал Наден. Теперь они шли по тихим улицам, где стояли жилые дома, деревья и от случая к случаю попадался автомобиль. Здесь обитали государственные служащие – чиновники и клерки, – имевшие более высокий заработок, нежели основная масса людей. Темная тропическая ночь была восхитительной, полнилась одуряющими запахами, которые плыли над землей и испарялись, улетучиваясь под небеса. В деревьях все еще гомонили птицы, вокруг светящихся фонарей роились насекомые.

– Возьмем моего несчастного Лай Вань Ху. Он влачит тяжкое существование в кабале, задолжав денег ростовщику-сикху, – сетовал Сэм. – Это ужасно, Наден. Я опасаюсь, как бы с моим замечательным Вань Ху не случилась беда. А виной всему расточительность, чудовищная власть денег, которая, словно огромный волосатый ненасытный паук с миллионом глаз, как эта ночь, высасывает кровь из нас, бедных людишек. Конечно, из богачей она тоже жизнь высасывает, но им выживать легче. – Сэм от души рассмеялся в лицо Надену.

Наден подхватил его смех, но, не удержавшись, заметил:

– Говоря между нами, сэр, боюсь, он никогда не выпутается из долгов.

– А та свадьба, Наден, – мягко напомнил ему Сэм, – прямо посреди улицы. Ну разве это не прекрасно? Веселый юный жених на плечах у отца, восхищенные родственники, хмельные напитки – хоть я питие и не одобряю! – пирожки, сладости. Чудесное зрелище, правда, Наден? Человечное, да?

– Да, сэр!

– Вот из-за этого-то, мой друг, Вань Ху и влез в долги. Брат его в Китае, а он должен женить братьев и выдать замуж сестер, содержать старого отца и похоронить мать. Великодушие, доброта и чувство долга загнали его в долговую яму. Не исключено, что он еще и в тюрьму попадет. А все потому, что он не скупится на человеческую доброту. Разве это плохо?

– Каждый должен жить по средствам, – стоял на своем Наден. – Тот, кто обращается к ростовщикам, обрекает на долговую яму своих внуков.

Наден умильно заулыбался, сверкая очками. Он кивком показал Сэму на маленький домик, утопавший в пышном саду. В комнатах горел свет, о чем свидетельствовали озаренные оконные проемы без стекол: в местном климате застекленные окна стали бы рассадником плесени.

– Сюда, – сказал Наден. Его распирало от гордости и радости. С важным видом он ступил в гостиную, где собралась небольшая компания: кто-то сидел, кто-то стоял. – Позвольте представить: специальный уполномоченный Сэмюэль Поллит, мой многоуважаемый начальник.

Сэм вынырнул из реки влажности, что душила, тянула его на дно, и, глядя на счастливые пытливые смуглые лица вокруг, улыбался всем, беседовал с новыми знакомыми и чувствовал, как его захлестывает волна любви к человечеству. Природа наделила его особым даром, думал он, любить и понимать людей разных рас! А почему? Его секрет прост. Потому что все люди одинаковы: все жаждут любви и понимания.

В постели у окна лежала робкая темнокожая женщина – юная жена Надена. Недавно она произвела на свет сына – своего первенца. Больная женщина из уважения к гостю и из страха перед ним попыталась подняться, но Сэм жестом велел ей не напрягаться. Склонившись над кроватью, он пожал крошечную ручку младенца, поцеловал его в головку, а потом вложил в ладошку маленькое ожерелье из серебряных ракушек, которое купил в тот день у одного дружелюбного торговца безделушками. Молодая мать от избытка чувств чуть не потеряла сознание. Сэм еще раз милостиво улыбнулся ей и откланялся. Он ни слова не знал ни на одном из местных языков, к тому же пора уже было идти домой, чтобы переодеться, выступить на собрании ИМКА, а потом пойти домой к другу, где он планировал провести вечер. Он неимоверно страдал от тропической жары, день и ночь, но, верный своим принципам, не позволял себе искать облегчения или черпать силы в алкоголе. Комната, в которой он жил, находилась в обшитом досками доме. Там пахло плесенью и потом, под полом прятались змеи, на чердаке обитали летучие мыши, ласточки перекрикивались, сидя на стрехах или летая вокруг. И это все не говоря уже про множество разнообразных, новых и неприятных, насекомых, с которыми сосуществовать мало кому приятно, даже натуралисту.

Сэм вышел на улицу и вытер шею носовым платком, который и без того уже был мокрый, хоть отжимай.

– У тебя милая жена и чудесный малыш, Наден.

– Нет, что вы, сэр, мне стыдно: они не заслужили того, чтобы вы удостоили их своим визитом. Вы очень добры, сэр.

Обычно суровый Наден смягчился, прослезился от волнения. Сэм снова повторил Надену, что тому очень повезло. Он, Сэм, сам имел счастье пять раз стать отцом, причем один раз у него родилась двойня! Но сколько бы детей он ни имел, ему всегда будет мало. Каждый раз, объяснял Сэм Надену, он испытывал непомерную гордость, верил в безграничное будущее в расширяющейся вселенной, возлагал большие надежды на множащуюся человеческую расу в этом крошечном пыльном уголке бескрайнего космического пространства.

– Мы, люди, произошли от обезьян. Какими мы станем с течением времени, а, Наден?

– Быть может, богами, туан. Как знать?

– Ты прав: люди подобны богам. Один великий белый писатель некогда написал об этом книгу. Но вот заметь, тебя посетила та же идея. Мысли, идеи объединяют нас, Наден. Если б ты знал, как же я устал. Мне хотелось бы быть сейчас дома, держать на руках нового малыша. Уж он бы меня взбодрил. Скоро я стану отцом в седьмой раз. Я сам седьмой ребенок в семье. А знаешь, Наден, я хотел бы, чтобы у меня был ребенок с другим цветом кожи. Смуглый, китайчонок, всякие дети. Жаль, что как отец я ограничен в своих возможностях. – Он устало рассмеялся и провел пальцем под воротом рубашки. – Ученые разрабатывают способы зачатия одним мужчиной множества детей, – продолжал он слабым голосом, стремясь познакомить образованного индийца с западными идеями. – Способы консервирования в специальных сосудах мужского семени и оплодотворения им отобранных женщин.

– И это будет сопровождаться свадебной церемонией? – из вежливости поинтересовался Наден.

– Вряд ли! – улыбнулся Сэм. – Но это все детали. Однако пока в этой сфере мы очень отсталый народ. Мужчина, уверенный в том, что он – хороший отец из хорошей семьи, по-прежнему вынужден ограничиваться одной женой.

– Это плохо, сэр? – все так же из вежливости спросил Наден.

– Не уверен, что это хорошо, – покачал головой Сэм, сомневаясь в правоте собственного суждения, – как для мужчин, так и для женщин. Особенно для женщин. Многие добропорядочные женщины могли бы стать прекрасными матерями. – И он снова покачал головой.

Наден кивнул, но дальше развивать эту тему не стал. Спросил о другом:

– Вы сегодня, когда вернетесь, будете работать допоздна, сэр?

– Нет, – коротко ответил Сэм, но в следующую минуту великодушно рассмеялся. – Наден, а знаешь, что бы я сделал, будь у меня деньги? Помнишь тот сиротский приют, где я выступал на днях? Я бы всех тамошних детей усыновил и удочерил. Впрочем, нет, пожалуй, не всех. Взял бы из приюта одного китайчонка, одного маленького индийца и увез бы их с собой домой.

– А ваша жена придерживается тех же взглядов, что и вы, туан?

– Женщинам приходится стирать пеленки: они не столь великодушны, как мы. И сейчас я говорю не обо всех мужчинах, а о нас с тобой – Сэме и Надене. Но если б мужчина имел много жен, быть может, его жены тоже прониклись бы идеей единения. Это было бы замечательно – божественно, да, Наден?

– Вы, должно быть, шутите, туан, – рассмеялся Наден.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я не смог бы управиться с оравой жен?

– Это любой может, – спокойно ответил Наден. – Сэр, если позволите: вы сильно рискуете, когда ночью разгуливаете по улицам один.

– Я был не один. Со мной были мои товарищи.

– Нет, нет, туан Поллит, никогда больше не ходите один. Вчера, когда я вас увидел, у меня чуть горло не выскочило, сердце то есть.

– Друг мой, человек не должен бояться человека.

Наден поднял к его лицу серьезные глаза.

– Вы – идеалист, сэр, хороший человек. Бог защищает вашу доброту.

– Я хоть и идеалист, Наден, но человек приземленный – разумный и практичный.

Наден улыбнулся. Сэм пристально наблюдал за ним и, когда не получил ответа, но увидел его улыбку, спросил:

– По-твоему, я колосс на глиняных ногах?

– Это не так уж страшно, сэр. И все же, при всем уважении, сэр, не следует вам далеко ходить по ночам. Вы сразу бросаетесь в глаза. Ведь вы во всем белый человек, и волосы у вас тоже светлые, сэр. Другие люди с запада, что живут здесь, они смуглые, с темными волосами, но вы прямо белый-пребелый. Так нельзя, сэр, уверяю вас. Простите меня тысячу раз.

– Наден, друг мой,– отвечал Сэм,– моя природная страсть – изучение человечества во всех его проявлениях. И я мечтаю – превыше всего – о том, чтобы наступило то время, когда образуется Единая Великая Нация и мы все объединимся, независимо от цвета кожи и убеждений. Разные народы сольются в единое целое. Поэтому мне абсолютно безразлично такое понятие, как нельзя. Человек может все, даже то, что нельзя.

– Простите, я не совсем вас понимаю, – сказал Наден.

– И я глубоко чту то, что делается людьми.

Наден промолчал.

– И в первую очередь вашим народом или народами, которых я люблю, уважаю и стремлюсь понять. Как иначе можем мы научить их тому малому, что нам известно о прогрессе человечества? А нам самим необходимо учиться у древней цивилизации, которую представляешь ты, – у древних культур Индии.

– Я искренне вам благодарен, туан. Но мы – дети, нам ведомо немногое. Мы позабыли то, что имели. Мы – не современный народ.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты посетил мою страну. Я с радостью принял бы тебя как гостя. – Сэм вздохнул. – Ты мог бы приехать со своим маленьким сыном, а я познакомил бы тебя со своими детьми.

– Вы – хороший человек, сэр. Все равно что бог.

– Нет, Наден, я – обычный человек, который ищет справедливости и ратует за счастье других.

– Сэр, вы такой же, как боги.

– Я не верю в богов – только в благое, – сказал Сэм. – Боги требуют жертв; благое дается всем.

Этот бледный чужестранец, витавший в собственных мечтах, был симпатичен Надену, и он чуть раздвинул в улыбке губы под маленькими темными усиками, но потом немного посерьезнел.

– Я верю в Бога и верю в то, что Бог скоро явится нам, и когда Он явится, вы увидите Его и поверите в Его существование. И Он увидит вас.

– Знаешь, мой друг, – раздраженно произнес Сэм, – я предпочел бы быть дома, со своими детьми, предпочел бы слушать, как шелестят вязы, клены и кедры, как милая малышка Марета тоненьким голоском спрашивает, исполнится ли ее желание, предпочел бы вести учет джорджтаунских птиц, нежели толкаться у трона Всевышнего. И если бы мне предстояло выбирать между Богом и ими, я выбрал бы их. И ты тоже, Наден. Никогда не было такого, чтобы какой-то отец принес в жертву собственного сына, как о том повествует та старинная жуткая история. Не было такого никогда.

Наден молчал, пораженный этой мыслью. Сэм чувствовал, что он, возможно, вел себя несколько грубовато по отношению к своему верующему секретарю, посему, скривившись, устало добавил:

– Возможно, есть черный бог и есть белый бог.

Они шли по небольшому мосту Кавена. Луна еще не выкатилась на небо, и в сгущающихся сумерках они различали с левой стороны флотилию барж, швартовавшихся у речного берега. Сэм замедлил шаг, наслаждаясь струйками прохлады, пробивавшимися сквозь тонны густого влажного воздуха, подобно тому, как ручейки толкали и пихали левиафана, постепенно смещая спящее гигантское чудище на дюйм или два.

– Я никогда не задумывался о цвете кожи Бога, – зазвучал в темноте струящийся волнообразный голос индийца.

– Абишегенаден, ты сам совсем темнокожий!

– Да, сэр, – подтвердил Наден.

– Разве ты не хотел бы быть светлокожим, как я?

– Нет, туан. В отличие от вас, я не небом рожден.

– Я лишь жалкий простой смертный, – возразил Сэм. В очередной раз он неверно истолковал слова клерка-индийца, но был счастлив в своем заблуждении. – Белые люди, глупые белые люди, уверены в своем превосходстве над людьми с другим цветом кожи. Как вы к этому относитесь?

– Как относимся? Сэр, народы с самой темной кожей – самые древние; белый человек обрел могущество не так давно. Он думает то, что думает, потому как еще слишком мало живет в этом мире. По сути, он – ребенок. Мой сын, когда дорастет до двух лет и начнет бодать меня головой, тоже будет мнить себя сильным. Это не может длиться долго. Цари Египта были темнокожие; до недавнего времени весь мир состоял из темнокожих людей. А потом из какой-то трещины в земле вылез белый человек. Ему ничего не ведомо о тех временах, что были до него. Вот как мы к этому относимся, сэр. Белый человек – случайность.

Этот удивительный ответ на время лишил Сэма дара речи. В конце концов (когда они шли через сад со старыми деревьями, вдоль высоких белых стен) он произнес:

– У тебя неверные представления, Абишегенаден: египтяне были светлокожие (в лучшем случае имели медный цвет кожи); и даже самые темнокожие из вас ведут свое происхождение от светлокожих людей – таких, как древние персы. Китайцы по большей части тоже почти белые. Чернокожий человек встречается относительно редко. Ты и впрямь думаешь, Наден, – спросил Сэм, – что первобытный человек был чернокожим? Думаешь, он был черным, а потом побелел?

– Быть может, существовало две или три разновидности первобытного человека, – ответил Наден.

Сингапур – во всем чисто восточный город, за исключением небольших районов, почти полностью отданных европейцам. Здесь всюду, куда ни кинь взгляд, видишь темную или горчичную кожу представителей множества разных народов – выходцев с материковой части Малайи, из Индии и Китая, с Целебеса (Сулавеси) и Явы, а также малайцев из районов Суматры, где проживает народность минангкабау, уроженцев Бирмы, Сиама, Кохинхины, и даже темноглазых представителей Турции, Армении, Португалии и Японии. Верховодят в Сингапуре британцы, при поддержке белых заправил и надсмотрщиков из Британской империи и США, но и китайцы – один из главных механизмов города – тоже задают тон: Малайя опутана сетями Китайской торговой палаты. Сэму казалось, что его сердце расширяется от общения со столь огромным множеством чужеземных народов, и в его душе расцветало, словно одуванчик, благодатное чувство, которое он называл любовью к человеку и обожанием всего человечества. Он пытался запомнить приветствия разных народов, научиться отличать один народ от другого, в том числе по акценту, если уж не по языку. Другое дело – клерк Абишегенаден. Положение на госслужбе у него было шаткое, однако, как и все чиновники, он презирал не только людей всех остальных национальностей, но и тех, кто был ниже него по статусу. Его симпатия к Сэму была временной и несла в себе нотку покровительственности: Сэм был не из местной госструктуры и, естественно, не понимал всех тонкостей, строгих табу сингапурской бюрократии. Надену приходилось общаться с другими белыми не из местных чиновников (на его взгляд, они были мягкотелыми, своего рода мракобесами) и одним белым с Востока, служившим вместе с ним, и он тайком посмеивался над ними: что может знать об этом белый человек в стране белых? Как подчиненный Сэма, Наден воздержался от дальнейших замечаний о темнокожих в Америке, а про себя подумал: и этот человек, хоть он и из Вашингтона, не имеет ни малейшего представления о системе управления государством в своей собственной стране.

Они подошли к гостинице, где остановился Сэм и сейчас все еще корпел над записями его секретарь-китаец, и когда стали подниматься по лестнице, Сэм, из абсолютно добрых побуждений, сказал:

– Наден, ты не кто иной, как темнокожий ариец, а я – ариец обесцвеченный, какие нынче в моде.

Наден сделал вид, что не слышал его.

* * *

Китаец-баба (китаец, родившийся в Сингапуре) Лай Вань Ху, секретарь Сэма, владевший несколькими языками, все еще расшифровывал нескончаемую череду восхитительных стенографических знаков, сделанных в тетради. Он был правой рукой Сэма и, в сущности, выполнял за него почти всю работу; без Вань Ху Сэм вообще ничего не смог бы сделать в этом нездоровом климате.

– Скажи мне, Ван Ху, зачем белому человеку лезть в тропики, пытаться узнать о здешних обитателях – людях, зверях, плесени?! – удрученно рассмеялся Сэм, рухнув в кресло. – Нам вовсе не надо забивать себе этим голову. Это должно занимать ум твоего чудесного народа.

– Однажды так и будет, сэр, – дружелюбно отвечал Вань Ху, зная, что это одна из любимых идей Сэма, ибо тот был очарован всем китайским: китайскими манерами, интеллектом, изысканностью, поразительным трудолюбием и способностью жить в испепеляющей жаре.

Наден, проводив своего белого босса, снова отправился домой. Он не желал работать внеурочно и без всякого сожаления покинул двух изгоев, оставив их беседовать вдвоем. Сэм не работал в местном правительственном учреждении, а песенка Вань Ху, по сути, уже была спета, хоть он и являлся госслужащим. Наден знал о его финансовом положении, которое с каждой минутой лишь ухудшалось. Мало того, что Вань Ху по его просьбе выдали жалование за многие месяцы вперед, он еще и назанимал денег у ростовщиков на сумму в тысячу стрейтсдолларов[68]. В ведомстве все об этом знали и перешептывались о том, что Вань Ху залез в государственную казну. Вопрос состоял не в том, кто первый донесет на Вань Ху (на него уже давно донесли), а долго ли ростовщик-патан будет ждать погашения долга.

По мнению Сэма, расточительство было единственной плохой чертой в характере его благородного Вань Ху.

– Жена Надена такая милая маленькая женщина, и малыш у него тоже очень милый, – тихо произнес Сэм и рассмеялся. – Я спросил у него, нравится ли ему быть темнокожим, и он сказал: «Да».

– Очевидно, так и есть, сэр, – улыбнулся Вань Ху. – Налить вам чаю, сэр? Вид у вас изнуренный.

– Устал до изнеможения, Вань Ху, до изнеможения, – подтвердил Сэм. – Кто-нибудь звонил?

– Полковник Уиллетс, сэр. Просил, чтобы вы немедленно пришли к нему в отель, – сообщил секретарь таким тоном, как будто говорил о чем-то несущественном.

– О боже! Теперь я еще и мальчик на побегушках, должен мчаться к нему в отель по первому зову, когда он чем-то недоволен. В тропиках белый человек деградирует с каждым днем.

Вань Ху хранил сочувственное молчание.

– Он еще что-нибудь сказал?

– Спросил, когда вы намерены выступить на собрании. Судя по голосу, он был рассержен, сэр. Сказал, что прежде нужно было спросить у него и что, по его мнению, это компрометирующая тема.

– Полагаю, тема тред-юнионизма – табу.

– Он считает, что американцу не пристало об этом говорить, сэр.

– Старый козел завидует, вот и все, – заявил Сэм. – Меня попросили выступить, потому что я хороший оратор. – Спустя некоторое время он смягчился и задабривающим тоном сказал Вань Ху: – Весь интерес полковника Уиллетса заключается лишь в том, чтобы полебезить перед английскими чиновниками, посетить воскресную службу у губернатора, куда пускают по специальным приглашениям, да выпить виски на приемах в отеле «Раффлз» или леди Модор. Разве у кого-то возникнет мысль, что его интересует ИМКА? Он лишь сидит да отпускает шуточки в духе фашизма: надеюсь, плавильный котел наконец-то расплавится, но меня не зальет. За четыре месяца, что он здесь, он лишь научился обращаться с грумами «по-английски». Разве руководство ИМКА могло бы предположить, что он заинтересован в распространении знаний человечества?

– Это его не интересует. Он сказал, что является главой экспедиции.

– Главой экспедиции он сам себя назначил,– взорвался Сэм.– Мы все здесь на равных. Диктаторы среди ученых и мыслящих людей! И с сиротским приютом тоже… все потому, что я написал статью для «Стрейтс таймс»[69], и потому, что он думал, будто я пытался не заплатить за место в автомобиле, когда летел в Куала-Лумпур. Словом, мой друг, он просто настроен против меня. Я представляю молодое поколение госслужащих, а он – геронтократию на последнем издыхании. Старый интриган! Постыдился бы! С последней почтой отправил в Вашингтон письмо обо мне. Ох, Вань Ху, как же я устал! Не люблю жаловаться, но боль не отпускает меня почти целый день. И еще у меня жуткая бессонница. Не понимаю, как другие выживают, ведь я-то обхожусь без спиртного, чтобы не травить свой организм.

– Сэр, так мне позвонить полковнику Уиллетсу или подождать до утра?

Сэм думал о предстоящей ночи. Он рухнет на свежую подушку и сразу начнет потеть, обливаться потом. Промокнут и подушка, и постель, и пижама. Ставни, прохладный пол, открытые веранды, ванны, смена одежды дважды в день не препятствовали обильному потоотделению, не спасали от жары. Он задремлет, а потом проснется. Так и будет дремать и постоянно просыпаться, испытывая страх, чувствуя, как сердце разверзается и ныряет в некую небольшую, но бездонную яму, а голова наливается свинцом. Если это произойдет под утро, он попросит мальчика-слугу принести чай и попробует медленно подняться, стараясь удержаться на ногах и удержать на плечах голову. Чай на время принесет облегчение, он опять пропотеет, приляжет еще на полчаса, надеясь, что голова не разболится и головная боль не будет мучить до четырех часов дня, когда подует легкий ветерок, или до самого вечера.

Вань Ху, не получив ответа от Сэма, предоставил его самому себе и продолжал четким почерком переписывать стенографический отчет. От усталости кожа на его смуглом мясистом лице одрябла. Несколько раз он делал паузу и, положив на стол ручку, бросал взгляд на Сэма Поллита, словно с намерением завести с ним разговор о чем-то личном, но, увидев его бледные запавшие щеки и вялые губы – первые признаки переутомления после долгого трудного дня, снова молча брался за ручку и продолжал писать.

Сэм приехал в Британскую Малайю несколько месяцев назад. Образ жизни здешних белых иностранцев его шокировал, и он дал себе слово не уподобляться им. Решил, что будет ежедневно совершать прогулки, ходить всюду, куда только можно, постигать характер местного населения, его обычаи и традиции, общаться с темнокожими людьми в диковинных одеяниях как с братьями и никогда не брать в рот спиртного. Потягивая ледяную воду, он боролся с сонливостью в часы сиесты, пытался записывать свои впечатления и сочинять статьи для газет у себя на родине (он восхищался профессией журналиста, считая, что журналисты несут в мир просвещение). В пять-шесть часов он возвращался домой, принимал душ, потом, обмотав вокруг пояса банное полотенце, а то и просто прикрыв пах какой-нибудь тряпкой, садился и делал записи в дневнике или отвечал на письма. Но в этом климате любая деятельность обременительна для организма, даже писать и говорить трудно. Если дома, на родине, по воскресеньям он совершал двадцатимильные прогулки, то здесь его охватывала слабость уже после десяти шагов. Но он не сдавался, ходил по Сингапуру, гулял в других городах или пробирался по джунглям, не издавая ни стона, избегая улиц и магазинов в европейских районах, общаясь с самыми бедными иммигрантами и коренными жителями, с теми, у кого не было крыши над головой, кто всю ночь бродил по улицам. Невзирая на предостережения, с наступлением ночи он ходил по самым злачным кварталам, смешиваясь с толпами смуглых людей, чьих лиц он не видел, а лишь догадывался, что они рядом, по блеску глаз, зубов или безделушек, сверкнувших в сиянии лампы, светящейся вывески над магазином или тусклой витрины, возможно, заросшей плесенью, какой-нибудь жалкой лавки.

Надена и Вань Ху немало тревожила эта привычка Сэма, и они не раз говорили, насколько это опасно, но он все равно выходил по ночам на темные улицы, шел в толпе, возвышаясь над маленькими людьми. Оберегаемый собственной глупостью, он разгуливал с непокрытой головой: искренне верил, что его изумительные золотистые волосы, которые редко можно встретить за пределами Фрисландии или Норвегии, защищают его, что эти наивные, как дети, люди принимают его почти что за бога. Когда Наден сравнил его с богом, он не усмотрел насмешки в его словах. Подумал, что бедному клерку-индийцу он и впрямь кажется богом. Ему известны их предрассудки (говорил он другим), и он знает, как легко почитание и любовь перерастают в благоговение.

– Я верю в себя, – спокойно объяснил Сэм, – верю в добродетель, и, как сказал старый грешник Торо: «Я не позволю, чтобы священный огонь угас в сокровенных глубинах моей души». Окружающие чувствуют этот священный огонь и понимают, что его обладатель священен, посему они никогда не причинят ему зла. Он благополучно ходит среди людей, которые слывут беспощадными дикарями, потому как они почитают то благое и добродетельное, что есть в человеке.

На все доводы, приводимые в противовес его странным речам, Сэм отвечал, что всегда возвращается целым и невредимым и что он отважился совершить путешествие к верховьям диких рек в глубинных уголках Малайи, где прежде не бывал ни один белый человек, и ему никто никогда не причинил зла, не выказал ненависти. Только однажды в далеком Тренгану его освистал некий озорной мальчишка с гадким крысиным лицом. Однако в Кемамане и других районах местные жители встречали его дружелюбно и следовали за ним по пятам. Женщины поначалу смеялись, смущались, а потом стали восхвалять его, восхищаясь его светлыми волосами и белыми худыми ногами, насколько он мог судить. В некоторых из этих селений улицы почти такие же, как закоулки в тихих городках на юге США, где обитают негры. Там дома – жалкие хижины и лачуги с вкраплениями обшитых досками зданий – жмутся друг к другу, дороги не заасфальтированы, грунтовые, в колдобинах, а вместо телеграфных столбов – высокие пальмы, которые колышутся на ветру, частично заслоняя раскаленное голубое небо, слепящие тени и обжигающие огни на дороге. Но, в отличие от этих людей, негры-южане никогда не подружились бы с Сэмом. Его сердце переполняло синее море надежды, происходившей из его опыта общения с жизнерадостными, приветливыми коренными жителями. Он верил, что разным народам ничего не стоит подружиться. Для этого нужно лишь проявить добрую волю, какую имел он, и за полдня дело будет сделано.

За короткое время Сэм безумно полюбил Малайю, видя в ней великую страну, неразграбленную, девственную, невообразимую, изобилующую природными богатствами, благодаря которым ее душевный народ станет богатым и счастливым. Все, что требовалось, – это понимание и избавление от алчных людей. Он верил, что и сам оказывает большую помощь местным жителям тем, что пытается постичь их природу, изучить разные типы людей и выявить их недостатки. Он мог отличить коренных малайцев от новоприбывших из Индии, хайнаньцев от кантонцев, хокло от чаошаньцев и пытался завязать дружбу с представителями каждого из этих народов и многих других. Он ощущал себя своего рода Ливингстоном, исследующим, как он выражался, самые темные глубины неизведанного – человеческое сердце. Настанет день, когда с помощью подобных ему энтузиастов объединятся чистые души добродетельных энергичных землян, которые понимают таких людей, как, скажем, Вудро Вильсон, Франклин Д. Рузвельт и Рамсей Макдональд, Эптон Синклер, Николас Мюррей Батлер, Герберт Уэллс, и даже его самого, Сэмюэля Поллита, и тогда очень скоро во всем мире воцарится рай – «эпоха интернационала». Если б такое слияние великих душ произошло лет пятьсот назад, мир, по глубокому убеждению Сэма, был бы избавлен от горя, войн, ненависти, недопонимания, классовой борьбы, Гитлера и ростовщиков. Наступил бы Золотой век с шутками, весельем, приятными вечерами, театрами под открытым небом и нескончаемой вереницей ученых-натуралистов, которые бродили бы по земле, исследуя ее самые дальние уголки, и уже давно образовалась бы раса добросердечных благодушных людей. Разве его собственные дети не были счастливы, здоровы, непосредственны, правдолюбивы и изобретательны просто потому, что о них заботится такой отец, как он – справедливый, преданный, понимающий?

– От детей ваших были известия, сэр? – поинтересовался Вань Ху, на мгновение отвлекшись от своего занятия.

– Это чудо! – воскликнул Сэм. – Телепатия, Вань Ху. Ты прямо мои мысли прочел. – И он объяснил, какие размышления заставили его задуматься о детях. А потом снова стал рассказывать о них своему китайскому другу: – Я страдаю от жары, от высокой влажности и чуждости – не темнокожих людей, а белых, – но больше всего страдаю от того, что, когда просыпаюсь на рассвете в луже собственного пота до того, как колючий свет пронзает веки, я не могу их позвать, как делаю это дома. Не могу окликнуть свою темноглазую чернявенькую Эви, мою Леди-Малютку. Вань Ху, знаешь, что я делаю? Я кричу: «Осокиска, Осокиска, Осокиска!» (Это слово я придумал сам, оно напоминает мне о ней.) «Осокиска, иди сюда, причеши меня». И она спускается с кровати, тихо бурча себе по нос – это мне нравится больше всего, – и в своей длинной розовой ночной сорочке семенит в мою комнату. Говорит, надув губки: «Папа, оставь меня в покое. Я спать хочу». А я протягиваю к ней руку, и она подходит ко мне, запрыгивает на подушку, погружает нежные пальцы в мои волосы и принимается поглаживать мою голову. И боль, если она была, исчезает. Потом я зову старшую дочь, Луи, велю заварить чай. Она разумная, правда, у нее, пожалуй, слишком много проблем, но со временем она от этого поумнеет. Она заваривает чай, а я кличу сыновей – Эрни и близнецов, и мы, пересвистываясь, ходим по дому и вокруг, смотрим, что где нужно подправить, починить. Вот это счастливая жизнь, Вань Ху. Малыш Сэм сидит на дорожке и подолгу думает какие-то свои странные детские думы, размышляя о вещах, которым однажды он найдет научное объяснение. А Сол, разумный спокойный мальчик, ходит сам по себе, что-то рассматривает, анализирует. А Эрни, мой маленький вундеркинд, непременно станет великим математиком или (надеюсь, не скучным педантом и «синим чулком») физиком. Благословенный Вань Ху, – вдруг вскричал Сэм, – ты такой замечательный друг! Более замечательных друзей, чем друзья-китайцы, с которыми я познакомился здесь за полгода, у меня никогда не было. И я в первую очередь говорю о тебе. Никто не ценит дружбу так, как мудрый, добродетельный, древний народ Срединного царства.

Выражение подвижного лица Вань Ху, лица чувствительного юноши, отмеченного печатью горестей зрелых лет, изменилось несколько раз, и его глаза заулыбались Сэму.

– Я рад, что вы прониклись к нам столь глубокой симпатией.

– В китайском народе заключены сокровища мудрости и проницательности, искусного мастерства и трудолюбия – всех тех качеств, которых недостает людям в нашей стране, – решительно заявил Сэм. – На мой взгляд, вы самый восхитительный народ на свете.

Вань Ху слушал внимательно, а потом осторожно заметил:

– Если б у вас не было детей, сэр, я решил бы, что вы намерены остаться здесь с нами навсегда.

– И я был бы самым счастливым человеком на свете! Здешний климат мне не подходит, и я не смог бы привезти сюда всех моих детей. Нет, Вань Ху, лучше ты попробуй найти способ приехать ко мне в гости.

Вань Ху, печально улыбаясь, покачал головой. И только Сэм, отчасти догадываясь о проблемах своего секретаря, начал говорить ему о его огромных долгах, снова зазвонил телефон. Это был полковник Уиллетс. Вне себя от гнева, он орал в трубку: куда подевался Сэм и что возомнил о себе этот сукин сын. Думает, что он, глава экспедиции, должен сидеть тут как дурак и названивать ему сорок раз в этой нестерпимой жаре? Вань Ху ответил, что Сэм скоро вернется и, вне сомнения, сразу же отправится в отель к господину Уиллетсу. Он положил трубку и снова принял сокрушенный вид, сожалея, что так и не успел обсудить с Поллитом свои собственные проблемы. Однако Сэм про них уже позабыл.

Вань Ху настороженным взглядом обвел комнату. Запал Сэма угасал. Наблюдая за ним, Вань Ху в очередной раз убедился, что люди, родившиеся и живущие за пределами Азиатского региона, – сущие дети в этом мире. Одни неосторожны из-за своей вспыльчивости, жестокости или презрительного отношения к тем, кто ниже их по статусу. Сэм неосторожен в силу своей излишней доверчивости к нижестоящим. Вань Ху, поразмыслив об американской государственной службе, на мгновение предположил, что Сэма, возможно, специально откомандировали в Малайю, – чтобы не путался под ногами. Теперь Сэму приходилось проглотить еще одну горькую пилюлю и бежать рысцой к полковнику Уиллетсу. Возмущению его не было предела.

– Да кто он такой? – говорил Сэм Вань Ху. Тщеславный старик, сбросивший шкуру социалиста двадцать лет назад, после того как сколотил состояние на торговле недвижимостью. Он всего себя посвятил Маммону и теперь думает, что окружающие восхищаются его золотыми сапогами: везде стремится быть хозяином положения.

– Не хотел бы я стать стариком! – воскликнул Сэм.

– В нашем понимании старость – это вердикт, который жизнь выносит человеку, – сказал Вань Ху, – и вряд ли вину за это стоит возлагать на какого-либо бога. Каждый человек помнит себя ребенком, и когда видит обвислую кожу, морщины, оскорбительно безобразное вонючее тело и старческие пятна, ему трудно смириться с тем, что теперь это и есть он. Ему хочется крикнуть: «Я не такой. Я – чудесный малыш с персиковой кожей и небесно-голубыми глазами. Я как солнечный луч, пою, танцую, прыгаю. А эта рухлядь в тряпье, которая попрошайничает, обманывает, брюзжит, скулит, лжет, доживая последние дни, вовсе не я». Китайцы – мудрый народ, потому, наверное, некогда они наделили старость ореолом святости, – дабы не допустить, чтобы их сыновья увидели собственное будущее. Они залепили им глаза. Человека, если он знает, что умрет, охватывает страх. А когда он становится старым, ему уже все безразлично – любовь ему не нужна, он лишь старается всеми правдами и неправдами найти себе убежище.

– Чуднó, – улыбнулся Сэм. – Я не китаец, но старость уважаю. Надеюсь, сам я буду счастлив в старости. Сыновья мои повзрослеют, станут учеными, дочери выйдут замуж, народят мне внуков; мои волосы поседеют, но будут мало отличаться от нынешних. Ты пессимист, да, Вань Ху? Лично я надеюсь прожить долгую счастливую жизнь.

– Думаете, в наше время это возможно? – спросил его секретарь.

Сэм взглянул на него, но промолчал. На основе разрозненных неясных намеков он сделал вывод, что этот родившийся в Сингапуре китаец – революционер, является членом Гоминьдана[70], который не жаловали ни британцы, ни богатые китайцы. В Китай его выслать не могли, как это делали с иммигрантами. Сэм знал, что Вань Ху находится на грани бесчестья. Как бы то ни было, он взял себе за правило не расспрашивать о его политической деятельности, и особенно о сопряженных с этим рисками. Он резко поднялся и отправился к своему коллеге. Правда, прежде снял с себя мокрую от пота одежду, искупался и переоделся во все свежее. Один из его пиджаков, в котором он случайно промок, висел в шкафу, тронутом плесенью. Запах плесени из шкафа не выветривался.

* * *

На приеме в отеле «Раффлз» Сэм повздорил с полковником Уиллардом Уиллетсом, но эта их ссора, как и все предыдущие, закончилась капитуляцией со стороны старика, хоть тот, разумеется, остался недоволен, продолжал ворчать и брюзжать. Сказал, что Сэм забронировал место в автомобиле вместе с ним, чтобы посетить селение пигмеев. Обычно пигмеи кочуют с места на место в поисках пропитания, но эта группа численностью около сорока человек жила в той деревне уже несколько лет. Тем временем Сэм сблизился с губернатором и его супругой, и те предложили ему отправиться в эту же экспедицию вместе с приезжим британским ученым, но только в частном автомобиле, причем бесплатно. Полковник Уиллетс решил, что Сэм в очередной раз подвел его и ему придется оплачивать все расходы на поездку.

Для Сэма это была непозволительная трата, но он заявил, что заплатит свою долю, однако в экспедицию поедет вместе с британским ученым, как и было условлено: приезжий англичанин был антропологом из Кембриджа, и Сэм не хотел упустить возможность пообщаться с ним. Полковник Уиллетс несколько смягчился, услышав, что Сэм разделит с ним расходы, но все равно злился на него за то, что он отказался ехать с ним.

И только Сэм вернулся к себе, полковник Уиллетс снова ему позвонил и стал отчитывать, как мальчишку:

– И еще: мне не нравится каталог Фотовыставки, – орал он.

– А я тут при чем? – удивился Сэм. – Позвоните им и скажите.

– Но в нем упоминается ваше имя, – наседал Уиллетс. – Вот, тут сказано: «Anak Melayu, Menangkabau punia (Малайский ребенок из племени минангкабау) – Сэмюэль Поллит – Смитсоновская экспедиция»! И как это понимать? Смитсоновскую экспедицию возглавляете не вы, а я.

– Вы отказались предоставить им фотографии, – вспыхнул Сэм, – решили оставить их для своей книги. Они обратились ко мне, и я дал им несколько снимков. Это очень удачное фото. Я дал его от своего имени. Я не просил их указывать, что это фото Смитсоновской экспедиции. И там не указано, что я – руководитель экспедиции.

– Я этого не потерплю! – визжал Уиллетс. По его крику было слышно, что от гнева у него на глазах выступили слезы. – Скажите, пусть уберут это фото из каталога. Вам это с рук не сойдет. Вы вечно все лавры забираете себе. Я поставлю в известность кого надо. Не думайте, что я стану молчать. Стоило вам связаться с британцами, и вы сразу заважничали, как они. Будьте вы все прокляты! – неистовствовал полковник срывающимся тенором, который резал Сэму слух. Он положил трубку и, сунув руки в карманы, порывисто сделал два-три шага, чтобы унять ярость. Голова снова начинала пухнуть и болеть, от тела поднимались густые пары пота. Нужно немедленно принять ванну, решил Сэм. Потом – лимонный напиток, потом – ужин, а потом он опять взмокнет.

Вытираясь, Сэм заметил, что руки у него стали такие же, как у покойной матери: длинные пальцы, как будто стесанные на концах; вздувшиеся вены. Он снова с любовью подумал о ней. До женитьбы на матери Луи, Рейчел, с другими женщинами он не спал, потому что дал слово умирающей матери.

Он прошел в комнату и, облачаясь в чистую льняную одежду, с наслаждением почувствовал дуновение прохладного влажного ветра, который, равно как дождь и сырое покрывало ночного воздуха, приносил облегчение. И сейчас он позволил ветру избавить его от мыслей о далеком прошлом. Теперь Сэм не часто вспоминал прошлое, ибо не хотел поддаваться сентиментальности. Но в последние недели порой эти мысли налетали на него, впивались в плоть, пожирали, будто незримое, но ненасытное существо. Некогда он молился (самому себе, силам тьмы, неведомому) о том, чтобы ему явился призрак Рейчел, пытался увидеть ее. Теперь же он чувствовал, что призрак одолевавших его желаний, которые он обуздал, потенция, что ушла в песок, снова вырвались на свободу, и он оказался во власти витавшего вокруг него духа, который сталкивает его с праведного пути в тропические джунгли огненной страсти. Он вспомнил Рейчел, а потом вдруг его нежные мысли трансформировались в любовь к женщине: с минуту он стоял в смятении, чувствуя, как мечется в груди сердце, обезумевшее от любви к женщине.

И внезапно ему все стало ясно о себе. Со времени приезда в Малайю он встретил по меньшей мере с полдюжины женщин, которых ему хотелось поцеловать и заключить в объятия; он даже мог бы завязать с ними и более близкие отношения.

– Что это? – ужаснулся Сэм. – Неужели старею?

Но в тридцать восемь лет люди не превращаются в непристойных стариков, мгновенно осознал он. Это не типичное явление.

– К тому же, – рассуждал он сам с собой, – меня настигла любовь. Я так долго обходился без любви, дома видел одну только ненависть, пребывал в страхе за жизнь своих детей. А сейчас чистая, нежная, простая человеческая любовь.

Он задумался о другом: о дочери Луи. Вскоре она повзрослеет, станет женщиной, сможет создать новую жизнь, иметь своих детей.

– Бедная девочка, – вздохнул Сэм, – растет без матери, лишена материнской любви.

Несомненно, Луи, когда вырастет, станет такой же, как ее милая женственная мать и составит счастье какого-нибудь мужчины. Потом он отмахнулся от мыслей о дочери и пошел на ужин, думая о божественно добродетельном очаровательном лице леди Модор, отчего ему захотелось ее поцеловать. Он такой замечательный человек, думал про себя Сэм, хоть и совсем не разбирается в женщинах. Как-то вечером после ужина он счел подобающим прочитать леди Модор лекцию о волосах на теле. Например, волосы под мышками, заявил он, удалять не следует: раз природа распорядилась, чтобы они там росли, значит, для чего-то это нужно. На что леди Модор внезапно заметила:

– У вас слишком много детей, мистер Поллит.

– А мне все мало! – со всей серьезностью вскричал он и принялся говорить о том, что хотел бы иметь жену-малайку, красавицу вроде той женщины с младенцем на руках, что он видел в тот день, а также жену-китаянку, жену-индианку – «среди них столько чудесных созданий» – и даже необычную жену из пигмеев – с огромной грудью, огромным животом и огромными ягодицами. – Он рассмеялся. – А самые прекрасные женщины в мире – сингалки…

– Вы вдруг решили стать туземцем? – поддразнивающим тоном спросила леди Модор.

– А что? Не отказался бы, – со всей серьезностью ответил Сэм и вновь начал излагать свои идеи о возврате к природе, о фаланстере, мирном существовании, трудолюбии, любви, соблюдении законов.

– Дорогой, позови мальчика-слугу.

Сэм, конечно же, пил только имбирное пиво. Через несколько дней он опять отправится в Куала-Лумпур, в город, который он любил, невзирая на то, что страдал там от жары и влажности. Остаток вечера он рассказывал леди Модор о своей родине, о демократии и свободе, что царят в его стране, которая способна возрождаться с каждым новым поколением, и в очередной раз процитировал Томаса Джефферсона:

– Революции, потрясения должны происходить каждые двадцать лет.

– Не очень приятная перспектива,– холодно заметила леди Модор.– Будь я американкой, предпочла бы жить в Британской Вест-Индии[71].

Удивительно, подумал Сэм, до чего же англичанки бывают надменны!

– Почему бы вам не посетить нашу благословенную страну? – игриво предложил Сэм. – Вашингтон – это рай земной. Сверкающие стены и протяженные проспекты, обсаженные деревьями, защитили бы и от такого солнца, как в Севилье (правда, про севильских псов я даже упоминать не хочу), и люди там серьезно интересуются международной политикой.

– А вашингтонские женщины… какие они? Расскажите.

– О, как раз этим Вашингтон мне больше всего нравится. Там очень много высоконравственных публичных женщин.

– В самом деле?! – оторопела леди Модор, но потом рассмеялась: – Ах, ну да, я поняла, кого вы имеете в виду. А вашей жене нравятся тамошние люди? – с любопытством спросила она, уже зная, что супруга Сэма происходит из богатой балтиморской семьи.

– Нет, как ни прискорбно это признавать. – Улыбка сошла с лица Сэма. – Но давайте не будем об этом. В первые годы нашего брака она посещала вместе со мной собрания, на которых обсуждались вопросы евгеники, но тот период быстро закончился.

Леди Модор искоса бросила на Сэма пытливый взгляд и снова пригубила виски. Она была рада, что он на следующий день уезжает в Куала-Лумпур. По ее мнению, человек он был презентабельный и даже симпатичный. Умел снискать расположение (причем получалось у него это неосознанно) самых влиятельных представителей общества. Но до чего же он серьезен! Ни капли юмора. Только и знал, что рассказывал, сколь важные разговоры он вел со священником, проповедником или миссионером, как он обвинил представителей прессы в продажности, как выступал перед той или иной группой высоконравственных женщин. Скучный тип, но здесь, в Малайе, он принадлежал к их классу, а потому приходилось его терпеть.

Когда Сэм вернулся с приема, на столе его ждали письма, которые Лай Вань Ху занес ему, возвращаясь из офиса домой. Оказал любезность. Писем была целая пачка. Как ни странно, все написали, даже жена. Ее короткое послание гласило:

Тохога-плейс

Джорджтаун

(округ Колумбия)

15 марта 1937 г.

Сэмюэлю Поллиту:

Спасибо за чек на пятьсот долларов, предназначенных на хозяйственные расходы.

Генриетта Поллит

Стопку писем в больших конвертах от младших детей венчало длинное письмо от старшей дочери – Луи. Сэм с жадностью схватил его. В своем послании Луи старательным почерком писала:

Наш дом

Джорджтаун

(округ Колумбия)

15 марта 1937 г.

Дорогой отец!

Я запечатываю письма детей и свой Джорджтаунский отчет, который, надеюсь, тебе понравится. У нас все хорошо. Дети по тебе скучают. Маме нездоровится. У нас холодно, но сегодня вечером полная луна на небе озаряет все холмы и деревья, и я могу хоть немного не думать о холоде. А вот малыши мерзнут и, вне сомнения, были бы рады, если б ты мог поделиться с ними малайской жарой. Надеюсь, головные боли тебя меньше беспокоят. Том сегодня спросил: «Где мой братик?» – «Какой братик?» – уточнила я, и он ответил: «Мой братик Эви». Мы, конечно, рассмеялись, сказали: «Эви тебе сестренка, а братики твои – Сол и Сэм». И тут как раз Эви крикнула ему, чтобы он шел умыться перед обедом, и он в ответ крикнул: «Иду, сестренка». Славно, да? Но потом было продолжение. После обеда Томкинс спросил: «Сол, Сэм и Эрни мои братья, так ведь?» – «Да, Лимпопо, они твои братья»,– подтвердила я. А он вдруг заявил со всей серьезностью: «У меня есть еще братики». «Какие еще братики?» – удивилась я, думая, что он говорит про мальчиков, которые живут через улицу. «Братья Хацлер»[72], – быстро ответил он, а потом вдруг схватился обеими руками за живот и, заливаясь визгливым смехом, закружил по комнате, как он это обычно делает. Ой, малыши такие шалуны, но не неслухи, хотя приходится немало потрудиться, чтобы опрятными отправить их в школу, ну и так далее.

Мне еще домашнюю работу делать, сочинение писать по английскому, так что «пойду лентяйничать».

Лулу

Сэм трижды перечитал это письмо, потом отложил его в сторону и принялся читать остальные.

Эрни писал:

Дорогой Сэм Смелый!

Надеюсь, ты не сочтешь меня дерзким. Надеюсь, у тебя много слуг и секретарей, которые постоянно прислуживают тебе, как ты говорил в своем последнем письме. В субботу мы ездили в город и видели, как строится новое здание Министерства финансов. И мне также понравилась прогулка вдоль Зеркального пруда, я увидел, как там все отражается. Мы собираемся посмотреть опыты в Академии наук вместе с нашим учителем мистером Блейком. Все, мне надо делать домашнее задание. Клянусь, мне пора: но-но, Наполеон, кажется, дождь собирается.

С любовью,

Твой глупый сын

Эрнест Ягненок Первый Поросенок

Далее, в порядке убывания по возрасту, шло письмо Эвелин, написанное крупным четким округлым почерком, как у матери.

Из дома.

16.3.37

Другой папа!

Надеюсь, ты здоров. У нас все здоровы, кроме мамы. Я рада, что ты живешь в доме приятной леди. Рада, что ты скоро опять поедешь в Куалу. В той части джунглей будут тигры? Я боюсь, что на тебя нападет тигр. Надеюсь, с тобой будет кто-то, кто сумеет застрелить тигра. А ты умеешь стрелять? У меня все хорошо.

Твоя любящая дочь Эви

(целую, целую, целую много раз)

– Другой папа, – пробормотал Сэм и затем громко, смеясь, повторил: – Другой папа! – А потом уныло добавил: – Другой папа. Моя Чернявка прямо телепат. Знает, как плохо сейчас ее бедному папочке.

Близнецы скрепили вместе свои короткие письма, написанные неровным, прыгающим почерком.

От Сола (указывалось на первом листе).

Из домалома.

Шестнадцатое.

Дорогой папа!

Надеюсь, ты здоров. Мы здоровы. Мама болеет. Простыла. Мы с Сэмуламом играем в хорошие игры. Змеюки просыпаются. Голодные. Мы дали им мяса. Я нашел воробья. Он умер. Это все.

Твой любящий сын

Соловей

хххххххххххххххххххх

От Сэма (указывалось на втором листе)

Из домалома.

Шестнадцатое

Дорогой папа!

Надеюсь, ты здоров. Мы здоровы. Маме нездоровится. Она болеет. Соловей нашел воробышка, а тот не мог летать. Лулу положила его в печку. Но он умер. Мы устали, потому что Яичница с Ветчиной долго играли сегодня после обеда. Ветчина победил.

Твой любящий сын

Сэмулюс

хххххххххх хххххххххх

Письмо четырехлетнего Тома интереса у Сэма не вызывало. Оно было написано удивительно четким округлым почерком – почерком матери, только немного дрожащим в тех местах, где рука ребенка спотыкалась под рукой матери.

Из дома.

16 марта

Дорогой папа!

Надеюсь, ты здоров. Я здоров. Мы все здоровы. У нас холодно. Мы греемся у огня. Мне жаль, что тебя мучит жара. Когда ты будешь дома? Змеи проснулись.

Твой любящий сын

Том

Последним он вскрыл письмо от дочери Грязного Джека, Джиллиан Робак. Джиллиан в своих письмах к Сэму делилась с ним наблюдениями о природе. Ей вдруг так надоело сидеть дома, что она устроилась гувернанткой в семью одного сенатора в Вашингтоне. В этом своем письме, напечатанном на машинке, она писала:

Дорогой мистер Поллит!

Простите, что не ответила раньше, но дело в том, что Уэллбины ездили в Сент-Огастин (Флорида), и я, разумеется, поехала вместе с ними. Там было чудесно, пляж замечательный, и свежий морской воздух мне нравится больше, чем тот, которым мы дышим вдали от моря. Мы каждый день бывали на пляже и вообще всюду колесили на машине. Вам бы там понравилось. Конечно, интеллектуальная атмосфера оставляла желать лучшего, но это, скорее, мои проблемы. Со времени нашего возвращения погода несколько улучшилась: теперь почти всегда деньки ясные, солнечные, но, к сожалению, пока еще не теплые. Как по мне, так мы вернулись слишком скоро. Как и прежде, раз в неделю я езжу верхом, и теперь сельская природа вызывает у меня глубокий интерес. По вашему совету я выбираю одно дерево и изучаю его. Сейчас это чудесное тюльпанное дерево – Liriodendron tulipilera. Полагаю, я выбрала его потому, что оно восхитительно прекрасно – или же потому, что у нас оно издавна считается «деревом свободы». С Юга привозят нарциссы и гиацинты. Вы, я знаю, Юг не любите из-за того, что там процветает расизм, но Юг – часть нашей славной страны, а значит, он все равно такой же славный. Я встречала стаи кедровых свиристелей (Bombycilla cedrorum) и, конечно же, миллионы соек и дроздов (выражаясь не по-научному) и еще много-много разных птиц, державших путь на север. Они так легко летают. Как бы я хотела иметь домашнего питомца; тогда бы я не чувствовала себя столь одинокой. Я завидую вам: у вас в Тохога-Хаусе такое чудесное собрание животных, и мне, конечно, хотелось бы как-нибудь взглянуть на них. Когда меня гнетет уныние, я иду в зоопарк, как вы и советовали. И вы абсолютно правы! Настроение сразу поднимается. На днях я нашла древесную лягушку (Rana sylvatica), и моему восторгу не было предела. Сначала я услышала характерное трескучее кваканье, а потом увидела ее саму – серовато-бурое существо. У нас здесь весна. У меня сейчас много хлопот: один из детей заболел. Нагрузка большая, но я почему-то не худею. По-прежнему в теле, и, боюсь, это первый признак того, что в будущем я еще больше растолстею. Однако не исключено, что тяжелый труд – наведение порядка в доме и размышления о высоком – позволит мне немного сбросить вес. Да, я серьезно увлечена живой природой, совершенно иначе воспринимаю окружающее, у меня расширился круг интересов. Благодаря вашим наставлениям я полюбила природу, по-настоящему полюбила. Раньше любование природой было для мне просто одним из обычных занятий. Так здорово осознавать, сколько всего любопытного есть на белом свете.

Искренне ваша,

Джиллиан Робак

Письмо Джиллиан потрясло Сэма. Он как будто проснулся и увидел, сколь интересен этот молодой незамутненный ум, взывающий к нему из темного невежества старого дома, покрытого плесенью предрассудков и копотью табачного дыма, свежий ум, искренне верящий в его, Сэма, идеалы. Он был убежден, что сумеет помочь девушке, находящейся в самом начале самостоятельного жизненного пути.

Сэм два-три раза перечитал все письма, но свинцовый воздух давил на него, и он, выключив свет, залез под москитную сетку и лег на подушку. В считаные минуты он уже обливался потом: кровь лихорадочно пульсировала в жилах, голова едва не лопалась от боли. За окном гомонили птицы, щебетали и ссорились, отвоевывая себе места на деревьях, заборах и телефонных проводах за калиткой. Каждый вечер они устраивались спать на проводах, не оставляя на них ни дюйма пустого места, некоторые даже забирались на спины своих сородичей. Когда протягивали новый провод, на нем мгновенно появлялись мириады городских птиц. По ночам никогда не бывало тихо, даже в этом респектабельном квартале. Порой кто-нибудь из многочисленных сингапурских бездомных и голодных, обитавших на зловонных улицах города, непременно случайно забредал в маленький европейский район.

* * *

Сэм проснулся через час или два. В глазах ощущалось жжение, в голове стучало, хотелось плакать от непрекращающейся боли и изнуряющей жары. Если б можно было подняться куда-нибудь повыше, ему стало бы легче. Не желая никого тревожить, Сэм сам пошел налить себе воды со льдом. Отыскал кухню, где стоял холодильник. Открыл его и какое-то время постоял перед распахнутой дверцей, наслаждаясь хлынувшим на него потоком холода. Немного освежившись, он вернулся в постель. Однако пропахшая потом мокрая подушка и влажные простыни ко сну не располагали. Он открыл шкаф, достал саронг, который обычно надевал, когда садился что-то писать, обмотал этот длинный кусок красно-черно-желтой льняной ткани вокруг пояса. Его окутал затхлый запах никогда не просыхающей одежды и плесени. Всепроникающая разрушительная размножающаяся природа, от которой невозможно было избавиться, превращала человека в смехотворное чучело.

Раскрасневшийся, с широкой мускулистой грудью, лишенной волосяного покрова, он сел за стол. Наготу его прикрывала лишь полоса ткани, обмотанная вокруг бедер. Несколько минут он обмахивался, подпирая голову одной рукой, затем вздохнул, придвинул к себе пишущую машинку и начал печатать. Быстрый стук клавиатуры сливался с шумами ночи.

«Сингапур, – писал он, – двенадцать часов ночи в Геенне Огненной».

Дорогая Лулу!

Сегодня вечером Лай Вань Ху принес мне пачку писем из дома, из которых я узнал все ваши последние новости.

И я говорю не про Джорджтаунский отчет и историю про просыпающихся змей – это действительно новость. Все, что связано с Матерью Природой, которая всем нам мать, – это новость, и вы, я знаю, это понимаете. Уже хорошо.

А теперь кое-что для тебя, Лулушка, ибо ты всегда любила ужастики. Так вот слушай. Я посетил один буддийский храм на окраине Сингапура, и хотя, по местным понятиям, я – неверный, меня они встретили приветливо, потому что у входа я пожертвовал им нужную сумму денег и взял у них святой воды. Это удивительный храм, в нем есть изображения множества языческих богов, совершающих страшные деяния, равно как подлинно человеческие, так и подлинно божественные, если верно утверждение о том, что мы, люди, настолько жалки сами по себе, что созданы по образу и подобию богов, например, обманываем, деремся, строим жуткие гримасы, когда чем-то недовольны. Одну стену украшает бросающая в дрожь картина, на которой показаны страдания проклятых и изощренность ада, и, скажу тебе, показано умело. Художник, вне сомнения, мужчина (впрочем, в этом краю, где женщины находятся на положении домашних животных, других не бывает), и сама картина призвана задобрить бога-мужчину. На ней изображены две женщины, выказавшие непослушание мужьям. Они привязаны к скамье, и два демона (демоны-мужчины, разумеется) отрубают им головы. В принципе, у одной голова уже снесена и повешена на стену, а у второй вот-вот отрубят. По сути, это история о Синей Бороде на буддийский лад. А какие выражения на лицах этих женских голов! Я заметил, как одна китаянка, рассматривавшая картину, побледнела донельзя – ее лицо приобрело неестественный цвет слоновой кости, – посему я предположил, что муж этой женщины, стоявший рядом, возможно, привел ее в этот храм из каких-то своих соображений и некоторое время не будет знать с ней горя.

Также на картине был изображен мужчина, отказавшийся принести жертву богам. Какой мерзавец! Его привязали к деревянной раме в вертикальном положении, и два демона с отвратительными ухмылками на лицах распиливали его с головы до пят. Распиливали посередине, отделяя заднюю часть тела от передней. Судя по выражению лица мужчины, ему это не нравилось, чего не скажешь о демонах, судя по их лицам. Они как раз добрались до его живота, орудуя большой поперечной пилой с зубцами по два дюйма в длину и ширину.

Еще одного мужчину бросают с высоты в огромный костер, на котором кипит котел. Его лицо перекошено от страха: он боится быть сваренным. Демоны с большим удовольствием вертят его туда-сюда, чтобы варился по частям, равномерно. Еще одного человека варят в глубоком чане с кипящим маслом – зачем? не знаю,– но, видимо, буддисты неравнодушны к стряпне. В чане варят женщину. Возможно, ее поместили в глубокий чан из приличия. Она извивается, корчится, пытаясь выбраться из чана, но демоны со смехом запихивают ее назад. Словно моллюски, которые не желают, чтобы из них варили чаудер[73]. В этой же «кухонной» части картины изображена женщина, которую держат вверх тормашками в очень глубоком горшке, больше похожем на бутылку, с кипящим маслом. Держат ее крепко два демона: один за одну ногу, второй – за другую. И подобных сцен там немало. Одного мужчину распиливают пополам, а рядом, в «скобяном отделе», мужчине большими крюками выворачивают наизнанку нутро. Кому-то (видимо, совершившим мелкие правонарушения) вырывают языки, выкалывают глаза раскаленным шипящим железом, а совсем уж мелким преступникам отрезают руки и уши большими, вероятно, специально приспособленными для этого ножами. Здешний народ – мастера по холодному оружию, в чем ты убедишься, когда я вернусь домой и покажу тебе свою коллекцию мечей, сабель и прочее. Эти жуткие изделия – настоящие предметы искусства. И я подозреваю, что всякое искусство может быть поставлено на службу жестокости. Подумай об этом, Лулушка, когда сядешь читать свои «Декоративные стили»[74] и прочие смешные одурманивающие книжонки, что ты штудируешь непонятно зачем!

Однако вернемся к нашей веселенькой картине, ведь я тебя знаю: представляю, какое удовольствие тебе доставит это письмо, когда ты будешь пожирать его глазами с невозмутимо-серьезным выражением на лице. Есть одна сцена, изображающая особенно забавное действо – забавное для демонов, конечно. Трое мужчин прикованы цепями к высокой металлической трубе (прямо модернизм какой-то), а в ней бушует огонь, который поддерживает демон-кочегар. Жертвы поджариваются на этой раскаленной трубе, причем их регулярно поворачивают разными сторонами, чтобы они подрумянивались равномерно.

Очень много страдальцев нанизано на пики, подобно кускам мяса на шампурах. Один расплющен между двумя каменными глыбами, и, естественно, как и должно быть, из него сочатся кровь и внутренние органы, превращенные в кашу. Есть много других не менее фантастических сцен, изображенных натурально, натуральными красками, и всюду кровь, кровь. Все это предназначено для китайских буддистов. Не знаю, может, они более стойкие, нежели другие люди, и им такие картины нравятся, а может, наоборот, слабее других и их нужно больше стращать.

Вообще, этот храм приносит неплохой доход, и священники, будучи успешными бизнесменами, внешне мало чем отличаются от четти[75] и китайских жирных мясников и банкиров, разве что они более добродушные благодаря тому, что их стены украшают такие картины. У входа в их маленькую деловую обитель стоят большие статуи китайского Будды и его жен, изваянных из розово-белого мрамора, а также самых разных демонов-богов. Некоторые давят ногами маленьких демонов – нечто похожее мы видели в рекламе болеутоляющих пилюль. У них, должно быть, не меньше полусотни маленьких богов: каждый может выбрать себе своего бога, как таблетки в аптеке. И это вдохновляет, потому как наверняка каждый из этих богов пытается превзойти других в своих деяниях.

Меня там привлекла священная змея в клетке. Ей тоже можно поклоняться, если ты достаточно напуган. Разумеется, я подошел к ней, зашипел, рассчитывая пообщаться, но она проигнорировала меня: очевидно, понимает, что она не властна над рационалистом.

В храме горит много благовонных палочек и бенгальских огней – хороший способ выказать почитание, потому как ты получаешь что-то за свои деньги. Я дал священнику один стрейтдоллар, который тот положил в чашу для подношений Повелителю Будде, хотя мне невдомек, зачем могущественному Будде один доллар. Потом священник вручил мне пачку бенгальских огней, которые я положил перед Владыкой Буддой, а великий бог смотрел на меня сверху вниз и как будто улыбался сквозь завитки дыма. И сдается мне, что теперь демоны моря и леса умиротворены, пропустят меня, – а все благодаря пачке бенгальских огней и серебряному доллару. Так что передай моей маленькой черноглазой Осокиске, что тигры не станут нападать на меня, ибо теперь я нахожусь под покровительством Владыки Будды.

Как же меня утомляют жара и головная боль. Напишу позже. Но Джорджтаунский дневник ты веди, Лулу, усердно учись в школе. В будущем я возлагаю на тебя большие надежды, хоть сейчас ты и кажешься чудачкой.

Твой любящий отец

Сэмюэль Поллит

P.S. Эти записи – вовсе не впечатления обычного туриста со склонностью к сенсациям. Можно, не кривя душой, сказать, что я описал ужасы предрассудков, от которых, Лулу, я надеюсь, ты всегда будешь свободна!

Папа

P.P.S. Попроси кузину Лесли отложить бракосочетание до моего возвращения, ибо я хотел бы тоже присутствовать на торжестве. Если мне позволят, я привезу ей в подарок отрез персикового китайского шелка.

Папа

Сэм лег в постель и заснул крепким сном, и лишь вечером следующего дня, позаимствовав печатную машинку Вань Ху, он сочинил письмо Джиллиан Робак:

Город Священного Льва.

15 апреля 1937 г.

Дорогая мисс Робак!

(Называть вас «моя маленькая Джиллиан» я могу только перед облаком свидетелей[76], потому что теперь вы юная леди.)

Я очень и очень рад, что вы наконец-то посетили столь чудесное место. Да, замечательно, когда есть что любить, нечто такое, что будет длиться целую жизнь или много жизней, особенно если это природа и человек в окружении природы.

А вот здесь не очень приятно путешествовать и гулять. В твоем сознании и подсознании постоянно сидит одна мысль – ЖАРКО. Перед взором – чудесная вереница пальм и красивых деревьев, но дойти до них нет сил – слишком жарко. Видишь восхитительную гору, словно парящую в прозрачном воздухе, но даже не пытаешься добраться до нее пешком: сделать хотя бы сто шагов – слишком жарко. Я уж не говорю про густые джунгли, где приходится прорубать себе дорогу. Перед тобой – великолепная приливная полоса с деревьями в четыре ряда – пятьдесят, сто, сто пятьдесят, двести футов самых разнообразных оттенков зеленой листвы на переплетенных ветвях, образующих тенистый свод, но у тебя нет сил, чтобы взять лодку и поплыть туда, – слишком жарко. (Такая полоса есть в проливе за Сингапуром.) Потом ты видишь изумительное море, но у тебя нет сил спуститься к нему – слишком жарко. Тебя приглашает на чай благородная дама, но ты не можешь заставить себя пойти к ней – слишком жарко. Ты пытаешься не злиться на какое-нибудь глупое тщеславное ничтожество, но не в силах сдерживать раздражение – слишком жарко. Потому что всюду СЛИШКОМ ЖАРКО. Зной иссушает тебя, и ты жухнешь так же, как под палящими лучами солнца увядают листья тыквы, что растет в Тохоге. Надеваешь чистую одежду, а она в считаные секунды теряет свежий вид, становится мокрой от пота еще до того, как успеваешь одеться. Человек постоянно потеет – за завтраком, за обедом, за ужином в восемь часов вечера.

Никуда не хочется идти, что-то смотреть, с кем-то общаться. В сознании и подсознании главенствует лишь одна мысль: «Скорей бы раздеться донага!» Ты отклоняешь приглашения на послеполуденный чай, потому что правила приличия не позволяют оголяться в доме человека, который тебя пригласил, а стоит выпить чаю, как он уже выходит из тебя, выступая на коже в виде пота. Ты не можешь пойти на обед или на ужин в ресторан или кафе, если в зале нет вентилятора, а если вентилятор там есть, у тебя схватывает поясницу. Вечером ты выходишь на прогулку, чтобы изучить множество интересных типов людей и их забавные манеры и привычки, – а они вполне благополучно обитают – варятся, тушатся – в своей инфернальной жаре, – и потеешь, потеешь, потеешь и в результате во время познавательной прогулки все, что удается изучить, это ЖАРУ.

За один день одежда на тебе приобретает дурной запах и плесневеет: шляпы и обувь как будто мхом обрастают, сумка шелушится, на футлярах от очков появляется белый налет, книги поражает грибок, пиджаки покрываются пятнами. От постели исходит зловоние векового пота (здесь век укладывается в одну неделю), подушка в полночь уже похожа на губку.

И ты подумай только, моя маленькая Джиллиан (да, я назову тебя так перед сонмом незримых свидетелей, поскольку видимых рядом нет), а всего-то нужно, чтобы мы ходили в шортах или в саронгах, как делают это разумные люди, и не пытались выглядеть джентльменами: когда ты полураздет, тебе все равно, льет с тебя пот или нет. Важные богатые китайцы спокойно разъезжают в автомобилях обнаженными по пояс, с готовностью подставляя огромные сияющие животы малейшему ветерку, что несет нам облегчение.

А теперь, мисс Робак и мисс Джиллиан, я прощаюсь с вами обеими. Скоро я увижусь со своими дорогими учеными-натуралистами в старом добром Вашингтоне, нашем новом Иерусалиме – единственном вменяемом великом городе, построенном по определенному плану с определенной целью не самыми сумасшедшими людьми. (И с натуралистами, моя маленькая любительница природы!)

Искренне ваш

Сэмюэль К. Поллит

Когда они наконец вернулись и работа была почти выполнена, Сэм принялся приводить в порядок сделанные записи, готовя свою часть отчета. Из-за того, что ему нездоровилось и он был переутомлен, Сэм не сразу обратил внимание на то, что Лай Вань Ху обеспокоен больше обычного, а когда заметил это, подумал, что виной тому большой объем работы, которую необходимо выполнить за короткое время. Полковник Уиллетс, которому до тошноты надоели малайская жара, местные обычаи и общество, в одночасье решил свернуть работу миссии. У Сэма имелось огромное количество наработанного материала, но без помощи и знаний своего секретаря-китайца он был не в состоянии подготовить достойный отчет.

– Я найму тебе помощника, – пообещал Сэм, хотя сам экономил на чем только можно, лишь бы привезти домой побольше денег, необходимых для того, чтобы погасить долги по счетам и оплатить появление на свет нового малыша, который вот-вот должен был родиться. Сэм сам полунамеками подталкивал Уиллетса к тому, чтобы тот признал работу миссии завершенной, тогда все они смогут отчалить на родину, ибо больше всего на свете он хотел быть дома к тому времени, когда его жена произведет на свет очередного младенца. К тому же он чувствовал себя на грани физического истощения. Но Вань Ху в ответ лишь попросил отгул:

– Всего один день, сэр, прошу вас!

– Что ж, ладно, Вань Ху, – вздохнул Сэм. – Хотя я ну никак не могу без тебя обойтись.

В итоге Вань Ху отпросился на целых два дня, а на следующий Сэм нашел записку, оставленную кем-то на его рабочем столе:

Дорогой сэр,

Прошу вас, будьте великодушны и постарайтесь меня простить. Мне пришлось скрыться. Я попал в весьма затруднительное положение. Не сердитесь на меня. Это произошло помимо моей воли. Вы были правы насчет ростовщиков, но я не смог воспользоваться вашим советом. По возвращении из Порт-Светтенхэма я узнал, что все открылось, и несколько дней пытался не поддаться на эту постыдную хитрость. Пуститься в бега. Позор на мою голову.

Подписи под запиской, начерканной беглым почерком Вань Ху, не было. В тот же день Сэма навестила полиция. Они пришли за Вань Ху. Его разыскивали за то, что он задолжал ростовщикам крупные суммы денег, и за относительно небольшую растрату государственных средств. Обычно Сэм ничего не скрывал от полицейских, к которым относился как к друзьям, хорошим крепким парням, зарабатывавшим свой хлеб тяжелым трудом, но сейчас отвечал отрывисто, а про записку и вовсе ничего не сказал. Утрата Вань Ху выбила его из колеи. В офисе всюду были разложены в логическом и хронологическом порядке тысячи записей, которые Вань Ху читал, а вот Сэм – нет: для него было бы мукой просмотреть их все здесь, поскольку у него не прекращались головные боли, а глаза были постоянно воспалены. И Сэм был вынужден сказать полковнику Уиллетсу, что свою часть отчета он сдаст позже, на борту корабля или в Вашингтоне. Этот его промах немало порадовал полковника.

Во время вечерней прогулки Сэму всюду мерещился Вань Ху. Если он видел, что полиция кого-то задерживает, его охватывал страх: он думал, что арестовали Вань Ху. Ему встречалось много китайцев с таким же приятным чувственным лицом, как у Вань Ху, и он даже одного окликнул, но, как выяснилось, обознался. Где же прячется Вань Ху? Неужели, беспомощный, гниет где-нибудь в гнусной камере? Сэм долго ворочался в постели, думая о Вань Ху, а на следующий день стал осторожно наводить о нем справки, но ничего достойного внимания не узнал. Несколько старших офицеров полиции, а также начальник полиции расспрашивали Сэма о поведении и политических взглядах Вань Ху, и он ответил: ему известно только то, что Вань Ху – китайский патриот, что в этом зазорного? В его понимании, каждый человек – патриот своей родины, равно как он, Поллит, патриот своей страны. Вань Ху был лучшим из секретарей, что жили на земле от сотворения мира. И когда полицейские высказали предположение, что Вань Ху загулял, Сэм возмутился, восприняв их слова как личное оскорбление.

Укладывая в чемодан последние документы и рукописи, Сэм получил от неизвестного лица маленький душистый, украшенный резьбой сундучок размером 7х5х4 дюймов, в который были помещены шесть изящных чайных чашек размером немногим больше пашотницы. Каждая чашка представляла собой соединенные между собой шесть сегментов из темной древесины и изнутри была выстлана чистым серебром, столь мягким, что на нем легко можно оставить отметины ногтем. Сундучок открывался как секретер, чашки располагались на двух полочках. На следующий день Сэм получил приглашение занять должность доцента и преподавать ихтиологию в университете Ханькоу[77]. И тогда он понял, что и подарок и приглашение исходят от брата Вань Ху, преподавателя университета Ханькоу и патриота своей страны, и что Вань Ху в безопасности. Радости Сэма не было предела, будто это сообщение прилетело к нему на серебряных крыльях прямо с небес. Но в ответном письме администрации университета казенным чиновничьим языком он написал следующее:

Уважаемые господа,

Я искренне польщен и благодарен вам за щедрое предложение, что вы изложили в своем письме от 20-го числа прошлого месяца. Спешу заверить вас, что я был бы счастлив принять его, ничто не порадовало бы меня больше, но я с глубоким сожалением вынужден ответить вам отказом. Будь у меня возможность занять предложенную должность, исполнилась бы мечта всей моей жизни изучать в непосредственном общении народ, которым я безмерно восхищаюсь, чья философия, по моему глубокому убеждению, во многих отношениях куда более возвышенная, чем наша собственная. Я с готовностью стал бы еще одним из немногочисленных связующих звеньев между нашими народами и попытался бы всеми силами способствовать развитию Сообщества народов Тихого океана. Ваша великая страна свободна, Малайя стала страной просвещенной, Соединенные Штаты более расположены к Тихоокеанскому региону, а образовавшаяся великая империя более четко осознает ту роль, что она обязана исполнять в своем регионе, – это то, ради чего я тружусь всю свою жизнь и что до сих пор надеюсь увидеть при жизни.

Какую вескую причину для отказа могу я назвать? Хочу верить, что вы меня поймете. Во-первых, я – отец шестерых маленьких детей, которых я очень люблю. Боюсь, что климат в здешних широтах подорвет их здоровье. Будь они постарше, я мог бы привезти их сюда, но в настоящее время решиться на такое я не осмелюсь. При всех моих надеждах на то, что они станут гражданами мира, я не хочу, чтобы они воспитывались вдали от родины, ибо желаю, чтобы они выросли столь же верными патриотами своей страны, какими является пылкая, достойная восхищения молодежь нового Китая. И это единственная причина, вынуждающая меня отклонить ваше щедрое предложение.

Со всем почтением и уважением

к вам, господа,

Сэмюэль К. Поллит

После того как Сэм отослал письмо, ему оставалось только уложить багаж, упаковать и отправить разные любопытные диковинки, что он приобретал на протяжении многих месяцев, каждый день умиротворять старика Уиллетса, а также спорить с ним и помогать со сбором вещей, попрощаться со «стрелком» Баргоном, сопровождавшим его на баркасе, со своим секретарем-индийцем Наденом, с чаошаньцем Тео Ма Сэуном, натуралистом-самоучкой, в лаборатории которого он задержался на несколько часов, так что на корабль прибыл перед самым отплытием.

– Черт возьми, я уж подумал, вы решили остаться здесь с узкоглазыми, – сказал Уиллетс. – Целый час слал вам сообщения. Приходила леди Модор. Вы ее не встретили? Она приезжала лишь для того, чтобы передать со мной письмо подруге. Про вас, Поллит, она не спрашивала.

– А я не спрашивал про нее,– парировал Сэм, задетый за живое.– У меня много друзей. Со всеми нужно было попрощаться, вручить им подарки и принять подарки от них. – Он озорно улыбнулся полковнику Уиллетсу. На что тот ответил:

– Не забудьте указать ваши подарки в отчете.

Сэм отвернулся, в последний раз глядя на Сингапур. Он надеялся, что навсегда запомнит эту открывавшуюся его взору панораму в одиннадцать часов утра. Холмы за городом с губернаторской резиденцией, длинная набережная, переполненные местные катера, пароходы и военные корабли в знаменитой дугообразной гавани. Еще дальше сверкающие зеленые островки и дамбы, окруженные водой, длинные покатые склоны, спускающиеся к городу и стоящим в воде хижинам на сваях. Подобно многим судам, курсирующим в тропиках, корабль, на котором они отправлялись домой, был роскошным: палубы, стенки, все блестит, искрится на солнце; женщины в цветастых полупрозрачных платьях или в белых одеяниях из тканей местной выработки; косынки прикрывают головы и обвивают талии. Суета, веселье, все рады, что пускаются в морское путешествие, взволнованы остановкой в Сингапуре.

– Я полюбил эту страну, – признался Сэм Брандерсу, одному из художников, входивших в состав экспедиции, – но больше я сюда ни ногой. Малайя – царица Савская, но для меня она слишком прекрасна.

– Да, красота здесь неописуемая. С одной стороны Сиамский залив, с другой – Бенгальский, все как на ладони, а нам приходится возвращаться домой, на блеклый Потомак. Жалко, да? Что ж, жизнь длинная. Может, когда-нибудь и вернемся сюда. Шанди[78] не желаешь?

– Я выпью лимонаду, – сказал Сэм.