Промозглым мартовским вечером четверо детей сидели на табуретах и пуфах у камина в длинной столовой. Хенни была с ними. Она снова как-то странно растолстела, хотя ее руки, ноги и лицо оставались несоразмерно маленькими и худыми. Эрнест, прилежный мальчик, сидел за дубовым обеденным столом, склонившись над школьными учебниками. Луиза, найдя повод, чтобы не вытирать посуду, дописывала «Джорджтаунский отчет» о птицах, насекомых и растениях. По идее, это должен был быть дневник наблюдений, который ежемесячно отправлялся Сэму, но свой нынешний отчет она опять составила на основе музейных экспонатов. Самое теплое место в доме было у камина: чем дальше от огня, тем холоднее. И дети, устроившиеся у огня, образовывали своеобразную каминную решетку: спереди они были горячие, а по спинам пробегал мороз. На Луи было теперь уже потрепанное пальто. Хенни сидела ближе всех к огню, в конце стола, и, орудуя большой иголкой, простегивала детский матрас в новом тиковом чехле. Занимаясь шитьем, она проклинала и этот детский матрас, и холодный дом, свою бедность, усталость, нескончаемые домашние хлопоты. Дети, привыкшие к ее безостановочному брюзжанию, старательно сочиняли письма отцу. Хенни охала и стонала, проклиная повеления Сэма и скрип ручек.

– Вот черт! – вскрикивала она каждый раз, когда случайно ранила иголкой палец.

– Ма, вложи, пожалуйста, мое письмо в конверт вместе со своим, ладно? – попросила Эви.

– Я боюсь писать вашему отцу: он вечно выискивает в моих письмах орфографические ошибки, – усмехнулась Хенни. – И, по его мнению, я плохо знаю географию. Чванливый зазнайка.

Охваченная неуемностью, Луи отвлеклась от отчета, встала и прошла к окну в комнате матери, сквозь посеревшие шторы глядя на улицу. Каждый вечер вид открывался один и тот же, но сегодня ее взору картина предстала фантастическая, насыщенная переливчатым мерцанием: вересковая пустошь, деревья вокруг морской обсерватории, свет, падающий на поросший лишайником забор из колючей проволоки вокруг старого резервуара, таинственный длинный мрачный дом, в котором Луи хотелось побывать, странный дом напротив, а внизу – под куполом звездного неба подернутый синей дымкой призрачный Вашингтон, тускло освещенный, будто некий неприветливый африканский город, подумалось Луи. Через какое-то время она вернулась на свое место и вновь принялась скрипеть пером.

– Вот зараза! – выругалась Хенни. – Ради всего святого, скажите Хейзел, пусть нальет мне чаю и даст аспирин. В глазах резь, аж из орбит лезут.

Посуда на кухне перестала греметь. Они услышали, как Хейзел повесила большой таз на гвоздь, вбитый высоко на стене. А потом в столовую влетела Эви, крепко держа в обеих руках столовые приборы. Она бросила их в выдвижной ящик старого поцарапанного буфета и подбежала к камину, остановившись в полукруге света, который отбрасывал огонь.

– Ну и холодина. У меня зуб на зуб не попадает. Ма, когда мы купим уголь?

– Ваш отец думает, что я могу обогреть дом бредовыми историями, которые он рассказывает в своих письмах, – дребезжащим голосом отвечала Хенни. – Достану я уголь, не волнуйся. Ладно, на сегодня достаточно.

– Давай я сделаю, – вызвалась Луи. – Хотя бы попробую.

– Силенок у тебя еще маловато, моя девочка. Для этого нужны крепкие руки, – отказалась от ее помощи Хенни. – Вот подожди, лет десять-двенадцать поишачишь на какого-нибудь мужчину, займешься стиркой и уборкой. А до тех пор я не позволю тебе делать тяжелую работу. Занимайся уж лучше своими дурацкими птицами, как тебе было велено. Эрни, мальчик мой, принеси маме чай. Я слышу, его как раз наливают.

Хенни придвинулась ближе к огню и положила костлявые ладони на нагретые шелковистые головы двойняшек. Они обратили к ней лица – два одинаковых красно-желтых яблока, и Сол затянул фальцетом:

– Пусть мама споет, – запротестовали остальные.

– Оставьте маму в покое, – сказала Хенни.

Хейзел сидела на холодной кухне, завернувшись в черную вязаную шаль, и о чем-то мрачно размышляла. Последние пару месяцев они с Хенни часто ругались, обычно из-за денег.

Хенни игнорировала служанку, дувшуюся в кухне, и, демонстрируя ей свое безразличие, она согласилась спеть детям, тихо затянув: «За мясника не выйду я». Эту песню она подобрала в связи с Дюссельдорфским скандалом[64].

– Луи, ты дописала письмо отцу?

– Почти.

– Давай закругляйся. Ты корпишь над ним весь вечер, а за домашнее задание вообще еще не бралась. Не понимаю, почему ты все оставляешь на последний момент. Знаешь ведь, что отец ждет письмо и, если не получит его вовремя, спустит на меня всех собак. Ты же не хочешь, чтобы я постоянно оказывалась козлом отпущения? То же самое с дурацким домашним заданием, что тебе задают. Не сделаешь, опять в его глазах я буду виновата. Как можно так нагружать ребенка? Напишу директору школу.

Луи, содрогаясь от страха, молчала, но передала мачехе письмо на двух страницах. Хенни, с отвращением на лице, прочитала его и швырнула падчерице.

– Собери все письма, – велела она, – и отправим их сегодня же вечером. А потом все, чтоб этого мусора больше в столовой не было.

Из кухни появилась недовольная Хейзел, обиженная тем, что про нее все забыли. Она решительно сняла с себя темно-синий передник и командирским голосом спросила:

– Луи написала письмо отцу?

– Да, – буркнула девочка.

– А остальные?

– Да, все написали. Слава богу, с очередной почтой расправились. Я просто с ужасом ожидаю эти почтовые дни. Детей не заставишь написать отцу.

Эрнест, любимец Хейзел, поднял на мать мягкий взгляд широко открытых глаз и брякнул:

– Все «шалопаи» начинают писать «Дорогой папа, надеюсь, ты здоров. Я тоже здоров, и мама здорова», а потом застревают.

– А Эви написала: «Другой папа», – доложил Сол.

– Ябеда-корябеда, зеленый огурец, на полу валяется, никто его не ест, – назидательно изрекла Хейзел, погладив Эви по голове. – Ты же мой котенок, деточка моя ненаглядная. Не слушай их. Пусть болтают, раз языки без костей.

– Она ни одного слова правильно написать не может, а ее папаша меня в том винит, – раздраженно бросила Хейзел.

Темноволосая Эви сидела со скорбным видом и обводила всех конфузливым унылым взглядом.

Письма сложили на столе. Каждое было подписано угловатым почерком его автора. Каждый конверт долго вертели в руках, с гордостью запечатывая, заливая слезами и соплями.

И как раз когда все позабыли про блестящий ум Эрни, Эви проблеяла:

– А Эрни сегодня не надо делать домашку, его классу ничего на дом не задали. Я слышала, как мисс Моррин говорила.

– У меня есть домашнее задание, – возразил Эрни.

Луи с минуту смотрела на его книгу, а потом заключила:

– Он сам придумал себе домашнее задание.

– Ничего я не придумывал, – сердито запротестовал Эрни.

– Тебе ничего не задали, а ты глаза портишь? – возмутилась Хенни. – Я позволила тебе сидеть с уроками на полчаса дольше, так как думала, что тебе много задали. А ты, значит, меня обманул, врунишка?

– Учительница задала нам трудные задачки.

– Вам сказали, что делать их необязательно, – поправила брата Луи. Эрни воинственно выпятил нижнюю губу.

– Эрни чокнутый, – провозгласил Малыш Сэм. – Все время учится, учится. Педик.

– Что ты сказал? – обомлела Хенни. Малыш Сэм глупо заулыбался; остальные мальчики (кроме Эрни) выглядели довольными. Малыш Сэм подвергся тщательному допросу, и окольными путями было выяснено, что этим словом он называет всех, кроме известных футболистов.

– Так, дети, убираем свои книжки-тетрадки и спать, – внезапно вскричала Хенни. – Таких неслухов еще никогда не видела.

– А разве есть закон, запрещающий выполнять домашнее задание? – вдруг во всеобщей суматохе раздался презрительный голос Эрни.

– У меня чахотка [чесотка], – захныкал Томми, расцарапывая большие розовые покраснения, появившиеся на ногах.

– Не чешись. И отойди от огня, – скомандовала Хейзел.

– Я иду спать, – заявил Томми, дернув головой. Он слез с табурета и тут же разревелся.

Трудно было заставить себя отойти от горячего огня. Стоило сделать шаг назад, и в тебя тут же впивался холодный воздух. Они поднимались по лестнице в свои комнаты, а на верхнем этаже было еще студенее. Отопление в доме не работало уже несколько дней, поскольку уголь и остатки дров иссякли.

– Луи, расскажи историю, – захныкал Малыш Сэм, остановившись в дверях.

– И не просите. Мне еще домашку делать.

– Ну пожалуйста, Луи, – умоляюще заныли близнецы.

– А я заберусь в постель к Сэму, – с надеждой в голосе добавила Эви.

– Дети! – вознесся к ним снизу голос Хенни.

– Луи!

– Ну ладно, так и быть.

Дети понеслись наверх, топоча так, что казалось, будто на пол валятся гайки и болты. Внезапно шум прекратился. Они снова стали спускаться в столовую.

– Мамуся, мамуся!

– Как же меня бесит, когда они так по-идиотски меня называют, – проворчала Хенни, принимаясь вязать что-то из белой шерсти.

– Мамуся, ты поднимешься к нам, чтобы пожелать спокойной ночи? – спросил Эрни. В дверях столовой снова появилась Эви.

– Нет. Идите к себе, пока я вас не отшлепала.

– Так зя-я-ябко, – пожаловался Малыш Сэм, тоже появляясь в дверях. – Та-а-акая холодрыга. Бр-р, – поежился он.

– Идите спать, пока я не надавала вам как следует, – сказала Хенни. Весело визжа, они снова кинулись к лестнице. Эрни, одетый в теплую пижаму, подошел к матери. Его круглое розовощекое лицо горело нетерпением: ему хотелось поскорее начать ритуал, который они оба придумали случайно, когда Эрни шел второй год.

Это Эрни первым настоял, чтобы они с мамой совершали этот ритуал ежевечерне перед тем, как он пойдет спать, заручившись ее торжественным обещанием быть дома, когда он проснется утром. А порой он даже спрашивал по несколько раз: «Но ты ведь будешь здесь, когда я встану?» И не было ни одного вечера, чтобы он лег спать, не повторив с ней некогда придуманный ими диалог, за исключением тех дней, когда она, по ее словам, брала «отпуск без отдыха» и на две недели отправлялась в роддом.

Эрни чмокнул мать в щеку и помчался наверх, радостно крича:

– Какую историю расскажет нам сегодня Луи? Надеюсь, про Малайю.

Послышался шум возни: дети залезали в кровати. Наконец они все удобно устроились, натянули до ушей одеяла, жалобно хныкая и хихикая от того, что им одновременно жарко и холодно. Луи, в зимнем пальто, сидела в кресле между двумя дверями и ждала, когда братья и сестра угомонятся, стихнут шиканья и смешки.

– Я расскажу вам историю о папе, Сэме Смелом, – торжественно начала она. – Когда он был в Келантане, возле Куала-Токанга, ему повстречался человек из племени керинчи (человек-тигр).

Дети затаили дыхание.

– Был еще день, но они, приблизившись к деревне в джунглях, где дома стояла на сваях, заметили…

– Кто заметил? – уточнил Эрни.

– Папа и его люди. Они заметили, что все двери и окна закрыты. В тех домах окон как таковых не было, проемы закрывали деревянные ставни. Единственная живая душа, которую они увидели, был маленький ребенок на привязи в грубо сколоченной клетке.

– Ребенок в клетке?

– Козленок, – сонным голосом объяснил Эрни. – Как у Уайти.

– Клетка была сколочена из грубо отесанных стволов молоденьких деревьев. Открытую дверь подпирала длинная палка. Ребенок был привязан к зазубренной палке внутри клетки. «Тигра ждут», – сказал Вань Ху.

– Кто такой Ху? – спросила Эви.

– Папин секретарь, дурочка, – ответил Малыш Сэм. Остальные на них зашикали.

– Малайцы полезли на деревья, – продолжала Луи. – Папа и Вань Ху постучали в одну из хижин, стали звать хозяев. «Не отзовутся», – сказал малаец. «Друг, спроси у них, что все это значит», – велел папа.

– Почему он назвал его «другом»? – удивилась Эви.

– Потому что папа хочет, чтобы все люди – белые и черные – были его друзьями, – веско, с непоколебимостью церковного проповедника отвечала Луи. – И когда он так говорит, он объясняет людям: это потому, что он американец и приехал из великого белого города братства – Вашингтона.

– И еще он говорит, что он приехал в составе Американской Смитсоновской полевой экспедиции, – добавила Эрни.

– Да. Внезапно из хижины донеслось бормотание, треск, будто вскрыли упаковку с крекерами, а потом также внезапно все стихло. Малаец, хоть он и был магометанином, много путешествовал, совершил хадж в Мекку, за что получил прозвище Аванг-хаджи, испугался, стал озираться по сторонам, всматриваясь в деревья и кусты, и при этом не выпускал из поля зрения своих спутников. А те бросились врассыпную. «Где-то здесь керинчи», – объяснил папе Вань Ху. – Луи сделала паузу. Дети ждали.

– А кто такой керинчи? – нерешительно спросил Малыш Сэм.

– Керинчи – малайское кочевое племя. Считается, что народ этого племени – оборотни: днем они обычные люди, а ночью превращаются в тигров.

– О-хо-хо-уф! – поежились дети.

– С наступлением ночи какой-нибудь керинчи приходит в деревню и стучит в одну из хижин. Люди открывают дверь, спрашивают, что ему нужно. И тогда керинчи говорит: «Пожалуйста, позвольте мне переночевать у вас, а то вокруг тигры бродят. Неужели вы столь жестоки, что оставите под открытым небом безоружного человека?» Керинчи впускают в дом, и когда хозяева засыпают, он превращается в тигра и всех съедает.

– Ужас! – воскликнул Малыш Сэм.

– И они правда превращаются в тигров?

– Конечно нет, – ответила Луи. – Просто они так думают.

– Кто?

– Другие местные жители, которые живут в хижинах.

– А у народа керинчи хижин нет?

– Нет. Они очень бедные.

– Почему они не могут срубить деревья и построить себе хижины? – задал резонный вопрос Томми.

– Не знаю, – сказала Луи. – Просто они как цыгане, но люди их ненавидят, потому что они бездомные.

– Если… – начал Эрни.

– Если местные принимают кого-то за керинчи, – перебила его Луи, – этого человека в дом не впускают, оставляют его ночевать в джунглях. А утром они часто находят тигриные следы, а от незваного гостя нет ни слуху ни духу. И на следующий вечер к ним уже никто не приходит.

Дети замерли в ожидании.

– Или, – после продолжительной паузы добавила Луи, – они находят на земле следы волочения тела, а это значит, что тигр утащил кого-то в джунгли.

Эви и Малыш Сэм поежились и на мгновение спрятали лица под одеялом.

– Посему они считают, что лучше убить керинчи, если удастся поймать кого-то из них при свете дня, – сказала Луи. – Во всяком случае, есть люди, которые так думают. И так уж получилось, что среди папиных малайцев оказался один керинчи. Из-за этого никто не пустил их на ночлег, и они были вынуждены поставить палатки под открытым небом. Остальные не хотели ложиться спать вместе с керинчи, но папа сказал, что у них всю ночь будет гореть костер и они будут нести караул.

– Давай дальше, дальше! – воскликнул Малыш Сэм.

Но Луи коварно выжидала.

– Не томи, – попросил Эрни, чтобы угодить сестре. Эту историю все они прежде слышали несколько раз, но теперь внимали старшей сестре с еще большим интересом, чем раньше.

– Ночью Сэма Смелого разбудило чье-то громкое прерывистое дыхание прямо у его постели, хотя доносилось оно извне. Потом послышался шорох и чуть позже детский вскрик. Утром они увидели, что ребенка в клетке нет, и малаец, керинчи, тоже исчез. Ловушка захлопнулась, но это был один из тех коварных тигров, который много лет поедал местных жителей. Он был слишком хитер, чтобы попасться в ловушку. Они должны были вернуться к своей лодке, и им хотелось поскорее найти Тонга…

– …плохого малайца, – уточнил Сол.

– …и никто не хотел с ними иметь дела, так как все думали, что они привели с собой тигра-оборотня. И им пришлось уйти без Тонга, убежавшего в джунгли, возможно, навстречу своей смерти, ибо человека из племени керинчи все чурались, и ему ничего не оставалось, как отправиться прямо в когти к тигру.

– Ой-ой-ой! – вскричала потрясенная Эви.

– Расскажи другую историю, не такую страшную, – тотчас же попросил Сол, – чтобы Эви не приснился кошмар.

Все засмеялись, и более сонные, более расслабленные, глубже зарылись под одеяла.

– Золотая шкатулка со стеклянным ключом, – объявила Луи. – О боже! Мне надо бежать. А вы спите. Я забыла отдать маме письмо. Заказное письмо из Малайи.

Она бегом кинулась к своему школьному портфелю. Эрни бросился за ней по пятам. Письмо на имя миссис Сэмюэль Поллит, в длинном конверте, обклеенном марками, лежало между учебниками; адрес был написан синим карандашом. Луи вытащила его из портфеля и понеслась вниз.

– Что еще случилось? – крикнула Хенни. – В доме пожар? Ну ладно, хоть согреемся.

– Барри отказался на ней жениться, – продолжала рассказывать Хейзел, – так она йод выпила. Ее отпоили яичными белками, но ее состояние оставляло желать лучшего… Луиза, что у тебя там?

– Письмо от папы, мама! – крикнул Эрни.

– Дай сюда! Где ты его взяла? – Хенни быстро поднялась со стула, так что ее рукоделие соскользнуло на пол. – Где ты его взяла? Почему утаила от меня?

– Письмо принес почтальон, и я убрала его в портфель, чтобы оно не потерялось и не испачкалось, а потом забыла…

Дети снова прибежали вниз и, растрепанные, бесшумные, словно привидения, встали у камина.

– Быстро все наверх и спать, – строго сказала Хенни. – Утром узнаете все, что вам нужно знать. – Дети опять уныло поплелись наверх, беспрерывно засыпая мать вопросами. – Это самое важное письмо, письмо, которое я с нетерпением ждала, потому что оно должно положить конец моим мучениям, – гневно набросилась Хенни на Луи, – а ты его спрятала. Зачем ты это сделала? Дьявол, а не ребенок! Я сижу тут, страдаю, все пальцы иголкой исколола, долгие мучительные часы жду это письмо, недоумевая, что могло случиться. Тебе нравится смотреть, как я страдаю? Ты специально его так долго не показывала? Дубина стоеросовая. Быстро спать, чтоб я не видела твоего идиотского лица. И хватит уже сопли жевать.

– Это от папы, мама? – спросила Луи, не удержавшись.

– Разумеется. Что за глупый вопрос? Быстро спать, пока я тебя не отдубасила. Как подумаю, сколько времени я провела в тревоге из-за того, что ты из лени или по глупости не отдала мне мое письмо, хочется душу из тебя вытрясти. Прекрати реветь. Спокойной ночи, спокойной ночи.

Поднимаясь по лестнице, Луи услышала, как Хенни сказала Хейзел:

– Он прислал деньги. Ну-ка, ну-ка… пятьсот долларов. Слава богу, теперь дети не умрут с голоду.

– Ты бы лучше мне их отдала, – хмуро произнесла Хейзел. – Не понимаю, как можно было загнать себя в такую задницу.

– Ты много чего не понимаешь!

Луи раскраснелась от радости. Близнецы декламировали стишок:

Улыбаясь самой себе, Луи встала в дверях комнаты братьев и пропела:

Дети повскакали с кроватей и, столпившись на верхней лестничной площадке, пронзительно заголосили, словно цыганский хор:

– Мама, а правда, что папа пятьсот долларов прислал?

Хенни ринулась к лестнице, так что в темноте коридора старый красный халат едва не слетел с ее плеч.

– Луиза, не суй свой нос куда не надо! Дети, быстро спать, и если кто-либо из вас заикнется об этом, отлуплю так, что мало не покажется! Ну что мне делать с этой девчонкой? – простонала она, возвращаясь в теплую комнату.

– Теперь у нас будут новые лампы для радио, – шепнул Эрни Луи.

– Ура, ура, ура! – пританцовывала Эви.

Но Луи в считаные минуты удалось загнать младших в постель. Вскоре Томми уже потел во сне. На подушках поблескивали круглые лица тихо посапывавших близнецов. Эви металась во сне, так что ее взлохмаченные волосы налипали на смуглое личико. А вот Эрни не спал – подсчитывал, что они смогут купить завтра. Что до Луи, через несколько минут она уже напрочь позабыла про пятьсот долларов и, лежа на спине, сонно думала: «Я полагала, что это всадник, а на самом деле у меня просто в висках кровь стучит, когда я ложусь: это был всадник, скакал туда-сюда по улице, и… ожерелье из раковин, нитки пурпуровых ракушек, бахромчатая грива в ракушках, утопающих в запыленных… рыжих…» Она резко проснулась, пытаясь вспомнить прекрасные мысли, что ее посетили, пытаясь восстановить в памяти их череду, но ничего не получалось. И она снова погрузилась в сон, от которого пробудилась с криком: ей приснился один из знакомых кошмаров, который она часто пыталась описать родным: «Что-то твердо-мягкое, твердо-мягкое». Этот кошмар, не имевший конкретных образов, ее руки придумали сами: они набухали и сморщивались, становясь то твердыми, то мягкими. Луи повернулась на бок и заснула, убаюканная цоканьем копыт лошади, на котором разъезжал приветливый всадник (она все еще представляла, как он скачет, хотя теперь уже видела не его самого, а лишь его тень – призрак).