Стояла ясная осенняя погода, было свежо, как весной. Впрочем, для детей любое время года было весной: испепеляющая жара – весна, листопад – весна, замерзшая вода в канавах – весна. И ранняя весна, когда на деревьях распускаются почки и птенцы вылупливаются из скорлупы – это тоже весна. Весна юная и безрассудная, какую и в стихах не описать. Весна, только что народившаяся, журчащая и булькающая. Весна, вызывающая пульсацию в голове и трепет волнения во всем теле.

Луи вышла на восточную веранду и, развешивая кухонные полотенца и тряпку, которой она мыла посуду, увидела чудаковатую девочку – четырнадцатилетнюю Оливию Берчардт. Та шла вдоль забора между деревьями, с нижних ветвей которых облетали листья.

– Посуду моешь, – ухмыльнулась Оливия, глянув на Луи.

Девочка улыбнулась, краснея. Ее смущение доставило Оливии удовольствие.

– Посуду моешь, – повторила Оливия. – Я видела, как ты вешаешь полотенца.

– Да, мою, – подтвердила Луи.

– Трудишься по дому, – не унималась Оливия. Она бочком двигалась по улице в сторону заднего крыльца, заглядывая во двор поверх штакетника. Судя по ее смуглому худому лицу, она никогда не ела вдосталь. Луи пристально наблюдала за ней. – Мистер Мидденуэй сказал, что ты хуже всех в школе сдала экзамены, – рассмеялась Оливия.

– Откуда он знает?

– Он ходил в школу, чтобы выяснить, почему его дети не сдали экзамены, тогда и узнал.

Оливия пошла дальше по улице, направляясь в лавку Мидденуэев. Больше она не сказала ни слова, но постоянно оборачивалась и строила рожи. Луи смотрела ей вслед со страдальческим видом, словно Оливия тащила ее за собой, то и дело толкая на забор. Она была уверена, что Оливия будет судачить о ней и ее матери с Мидденуэями, которым они задолжали большую сумму, а Луи знала, что иметь большой долг – это покрыть себя дурной славой и бесчестьем. А еще был некий странный случай кражи, о котором не распространялись. Оливия покупала продукты в дешевой лавке мясника Мерчисона. Берчардты жили в конце квартала, но миссис Поллит о них слыхом не слыхивала.

Из окна комнаты Хенни выглянула Хейзел Мур, служанка из Монокаси.

– Тебя мама зовет, – крикнула она Луи.

– Иду, Хейзел.

Луи еще раз бросила взгляд вслед Оливии, которая уже исчезла из виду, и неохотно вошла в дом.

– Господи, как же я не хочу ехать и покупать детям обувь, – жаловалась Хенни Хейзел. – Они вечно шаркают, шоркают, пинают что-нибудь, сбивая носы. Никакой обуви на них не напасешься. Летом гоняют в футбол и катаются на роликах, зимой топают по лужам, так что кожа промокает и начинает гнить.

– Мама, какое платье мне надеть? – спросила с лестницы Луи.

– Не задавай глупых вопросов. Я не хочу, чтобы она ехала со мной в Вашингтон в том старье: она в нем похожа на мешок картошки. Скажи Хитрюшке (Эрнесту), чтобы начистил мои туфли. А-а, чтобы тебя… Опять шею обожгла. Где мой холодный крем? Я безобразно выгляжу, да? Как будто полукровка.

Хейзел, рослая старая дева с синюшной кожей, по вероисповеданию католичка, крикнула из спальни:

– Хитрюшка, Хитрюшка, начисти мамины туфли.

– Эрнест кормит животных, – доложила Эви.

Хейзел подошла к южной двери холла и позвала:

– Хитрюшка, Хитрюшка.

– Что? – отозвался Эрнест.

– Начисти мамины туфли, дорогой.

– Уно моменто. У Малыша Сэма змея уползла из клетки.

– Что-о?! Что ты сказал? – Засим последовал крик ужаса. – Хенни, твой мальчишка змею выпустил из клетки.

– Уно моменто, – успокаивающе крикнул Эрнест. – Главное – не терять голову и действовать хладнокровно. Ну-ка, змея, заползай обратно.

Малыш Сэм во время этого переполоха слова не произнес, но взял за голову холодную недовольную змею, которая принялась тотчас же медленно наматываться на его руку, и поднес ее к открытой дверце клетки. Змея нерешительно выпустила раздвоенный язык, помедлила и стала заползать в клетку, неторопливо скользя по сухой траве. Хенни тем временем снова обожглась, под ухом, причем безобразный ожог краснел на самом видном месте, которое волосы не закрывали. Ну как с таким ходить? Дверца на клетке опустилась. Змея снова была в отведенном для нее доме, грелась на солнышке в 11 часов утра, зачем-то бодрствуя в холодный день.

– Давай скорей! – крикнула Хенни.

– Да, мам, иду, – отозвался Эрнест, внезапно появляясь на круто уходящем вниз газоне, который был покрыт жесткой травой и сорняками, что выросли там за лето. Запыхавшийся, но возбужденный и удивительно покладистый, он подбежал к задней веранде.

– Ох, озорник! – вскричала Хейзел. – Змею выпустил. Это ж надо!

– Я чистил клетку, – объяснил Эрнест. – Мне папа поручил. Я же не знал, что мамуля уже уходит. Сейчас все сделаю.

– Эй, Эрни! – окликнула брата Луи, высунувшись из южного окна второго этажа. – Хитрюшка! Эрнесто!

– Чего тебе? – спросил Эрнест, задрав голову.

– Как там опоссум?

– Вредина. Зашипел на меня.

– Какие-нибудь из змей уже заснули?

– Конечно. Одна. И еще одна дремлет. Да они уже все вялые и сонные! – с ликованием в голосе сообщил Эрни. Он кинулся в кухню и снова принялся начищать туфли. Луи поплелась в комнату отца, которую она теперь занимала, и продолжала одеваться со скоростью улитки, размышляя о вредном характере опоссума и змеиной зимней спячке. На опущенной крышке секретера, служившей ее отцу столом, лежала книга о партеногенезе – чудесная увлекательная книга о начале начал, как казалось Луи, окно в природу Бытия с его удивительными тайнами. Расправив невидимые стеклянные крылья, широкие, как мир, она бродила по живописным лабиринтам метафизики, превращаясь в красавицу и избранницу судьбы. Разумеется, погружение в мечты замедляло процесс одевания, и Хенни, напудренная, завитая, с уложенными волосами, надела шляпку до того, как Луи застегнула платье на спине.

– Луи, Луи!

Девочка надела соломенную шляпу и пошла вниз. Башмаки у нее были старенькие и стоптанные, но нынешний день был счастливым, ибо они собирались купить ей новые туфли. Хенни и Хейзел стояли в холле, обмениваясь колкостями: последние дни они постоянно ссорились. Хейзел была на двенадцать лет старше Хенни и с ней не особо церемонилась: строгая, здравомыслящая и набожная, она без всякого стеснения отчитывала ее за расточительность. Да и лавочник мистер Мидденуэй отпускал едкие замечания по поводу долгов Поллитов, которых Хейзел наслушалась в минувшее воскресенье, когда посещала церковную службу. Надвигалось очередное воскресенье, и она хотела, чтобы счета к тому времени были оплачены.

– Моя обязанность – заботиться о тебе и детях, – сказала Хейзел, стоя с чопорным видом.

– Отстань, – огрызнулась Хенни и насмешливо обратилась к Луи: – А побыстрее нельзя шевелить толстыми ляжками? Эта бочка сала сводит меня с ума. Поди, опять мечтала над какой-нибудь книгой?

Спускаясь по лестнице, Луи думала об Оливии Берчардт. Интересно, та все еще бегает по улицам, выполняя родительские поручения? Если бегает, тогда, возможно, она ее увидит. Луи стремглав бросилась вниз по лестнице и последние три ступеньки пролетела кувырком, расквасив нос. Плача, она неуклюже поднялась с пола.

– Ну вот, теперь она вся в синяках, – вздохнула Хенни. – Мне стыдно появляться с ней на людях. Все подумают, что я ее луплю, ведь я же ей мачеха. – Она тряхнула головой и сказала, обращаясь к Хейзел: – Я сама сделаю заказ мистеру Хэнкину и расплачусь с ним. А также на обратном пути расплачусь с Мидденуэем. И хватит уже об этом, пожалуйста. Сколько можно ныть?

– На твоем месте я бы не была так спокойна, – сухо заметила Хейзел.

День выдался погожий, но Хенни надела тяжелую шубу, что одолжила ей Хасси, и отороченные мехом сапожки.

– Мама, тебе так красиво! – восхитилась Луи.

– Помоги маме и следи, чтобы она не поскользнулась на снегу, – предупредила ее Хейзел.

Эрни с гиканьем ринулся из дома, чтобы помочь Хенни сойти с крыльца, которое он только что подмел, и проводить ее до ворот. Дети снова на все лады стали выкрикивать «до свиданья», и их голоса, словно шлейф, тянулись за ними по дорожке и веранде.

– До свиданья, мама-мулечка! – крикнул ей в ухо Эрнест.

– Мамуля, мамуля, – настойчиво пищали близнецы, толкаясь в окне верхнего этажа.

– В чем дело? – Хенни обернулась. Луи, переминаясь с ноги на ногу, тянула голову – высматривала Оливию.

– До свиданья, мамочка! – кричали близнецы.

– До свидания, – со слезами в голосе произнесла Эви.

– До свидания, до свиданья, спасу от вас нет. – Но Хенни с улыбкой помахала детям. Эви вдруг стремглав кинулась за матерью по дорожке, оттолкнув с пути Томми и Эрни.

– Ты меня не поцеловала! – срывающимся голосом воскликнула девочка.

Хенни послала ей воздушный поцелуй, а потом процедила сквозь зубы:

– Весь мой выводок обливается слезами, потому что какое-то время я не буду их гонять. Сначала я зайду к Хэнкину, заплачу ему, и он пришлет заказ. А вы на обратном пути купите сахар-песок, шесть фунтов, и скажете ему, что я непременно расплачусь сегодня после обеда.

У Луи болезненно взбрыкнуло сердце: с улицы, на которой находилась трамвайная остановка, только что завернула за угол Оливия Берчардт. Она сразу заметила Луи и ее мать и так же, как недавно, презрительно усмехнулась, словно хотела сказать: «Ты дома убираешься, моешь посуду».

– Мама, можно я поговорю с Оливией, пока ты будешь покупать мясо?

– Зачем?

– Хочу спросить ее, сказать ей… кое-что.

Хенни разрешила, и Луи понеслась через улицу, понимая, что с ее стороны это бессмысленная блажь: Оливия ей даже не нравилась. Та ждала ее. Луи за лето вытянулась и для своих двенадцати лет была рослой девочкой, а Оливия была худышкой – тощей крысой, как выражалась Хенни.

– Чего тебе? – спросила Оливия. – Твоя мама пошла к мяснику.

– Знаю.

– Я только что видела Мидденуэя, мы разговаривали, и он сказал, что ты учишься хуже всех в школе.

– Неправда.

– Правда, правда.

– Откуда он знает?

– Он ходил в школу, чтобы справиться о своей дурочке Дороти. И там ему сказали, что ты хуже всех.

– Учителя не стали бы обсуждать с ним меня.

– А они обсуждали.

Последовала пауза, во время которой покрасневшая Луи долбила бордюр носками стоптанных туфель.

– У тебя что, другой обуви нет? – спросила Оливия.

– Сегодня купят. – Луи махнула в сторону мясницкой лавки.

– Врешь, – с завистью произнесла Оливия, с беспокойством ожидая, что ей возразят. Она жадно всматривалась в лицо Луи, но та была погружена в себя.

– Мы могли бы в понедельник вместе пойти домой, – помолчав, предложила Луи. – Я учусь в той же школе, что и ты.

– А я в понедельник в школу не пойду, – не сразу ответила Оливия, причем ехидным тоном. – И в другие дни тоже. Я бросаю школу.

Луи как будто ударили. Непривычная боль, острая и резкая, как вспышка молнии, пронзила все ее существо, словно внутри что-то разорвалось. Какое-то мгновение она чувствовала только эту боль, от которой скрутило живот, и осознавала, что причина ее страданий – смуглое худосочное существо – стоит рядом. Это невыносимо, загремело у нее в голове. Как будто она задела зреющий гнойник, зная, что боль еще не раз вернется. Это невыносимо. Луи взглянула на Оливию.

– Оливия, не бросай школу.

Сама же Оливия ничего не знала о Луи. Они никогда вместе не возвращались домой, Луи не дозволялось играть с ней. Неуклюжая, в отличие от шустрой энергичной Оливии, Луи никогда не входила в круг проворных сметливых девочек, с которыми та общалась на школьном дворе. Луи ничего не знала об Оливии, видела ее только издалека и один раз, несколько дней назад, утром – в свете, падающем из классного окна, в причудливом свете, окрашивавшем ее кожу в зеленоватый цвет. А повадки у Оливии были как у кошки, могла неожиданно цапнуть в любой момент. У нее это получалось инстинктивно.

– Я уезжаю, и ты меня больше не увидишь.

– О! Куда? Не уезжай.

– Я буду работать. Школа до чертиков надоела.

– Где, Оливия?

– Тебе туда нельзя. В Балтиморе.

– Я могла бы поехать в Балтимор.

– Зачем это? – с манерной медлительностью протянула Оливия, недоуменно глядя на Луи.

– Не знаю.

Они начали переходить улицу, направляясь к лавке мясника. Оливия рассуждала про свою новую жизнь, а Луи, приуныв, пыталась делать вид, что слушает ее с интересом. У магазина обе остановились.

– Что ж, пока. Мне пора, – сказала Оливия, но сама не уходила.

– Пока.

Луи шагнула к двери и снова остановилась:

– Может, уедешь во вторник?

– Я поеду в понедельник, чтобы забрать книги; иначе не поехала бы. Ты будешь в школе, – сказала Оливия.

– Понятно.

– Пока.

Оливия пошла прочь. Луи стояла у входа в мясницкую лавку и с несчастным видом смотрела ей вслед. Дышать стало легче, когда она рассталась с Оливией, но в голове замельтешили всякие разные фантазии. Может быть, что-то случится и Оливия зайдет попрощаться с ней или даже подарит одну из своих книг. Но минутой позже, глядя на носки и синее платье с плиссированной юбкой удаляющейся Оливии, Луи поняла, что видит ее в последний раз.

– Луи, зайди, помоги мне, – окликнула ее Хенни приветливым голосом. Она снова была в великолепных отношениях с мясником. Тот, хоть Хенни и задолжала ему большую сумму, по-прежнему уважал деловую репутацию ее отца. Хенни никогда не бывала груба, резка и властна с лавочниками или их помощниками, хотя многие подобные ей женщины считали, что вправе держаться c торговцами высокомерно. Хенни же всегда старалась их «умаслить», как она выражалась, и после рассказывала во всех подробностях, какие ей делали комплименты.

Помимо Хенни в лавке находились еще две покупательницы. На обеих были замшевые туфли, испачканные в красной древесной пыли, и респектабельные фетровые шляпки. Правда, у одной головной убор имел горчичный цвет, у второй – красный. Обе елейно улыбались Хенни, но, когда появилась Луи, их лица скривились, словно от кислого яблока.

– Наверное, она вам во всем помогает, да, миссис Поллит? – произнесла одна, как и ожидалось.

– Наверное, ты любишь детей, правда, дорогая? – кивнула вторая Луи, пристально глядя на нее. – Должно быть, ты маме большая помощница.

Луи стояла как каменная перед пожилыми дамами.

– Она любит детей? – спросила вторая леди, резко повернувшись к Хенни, ибо, как и все дамы, она гордилась тем, что умеет ладить с маленькими детьми. Луи стояла, широко раскрыв глаза, и не отвечала.

– Не знаю, – нетерпеливо передернула плечами Хенни. – Я плохо представляю, что ей нравится. Она очень скрытная девочка, себе на уме.

– Но надеюсь, малышей-то ей можно доверить, – с горячностью в голосе произнесла первая леди. – Ведь она уже большая!

– Можно было бы доверить, если бы она постоянно не торчала носом в книгах! – воскликнула Хенни, раздражаясь на женщин, рассуждавших на одну из своих любимых тем.

– Много читать вредно, глаза можно испортить, – со всей серьезностью заявила дама в шляпке горчичного цвета.

– Мы следим, чтобы дети не перетруждали глаза, – заверила ее Хенни надменным тоном. – Пойдем, Луи. – Она величаво кивнула обеим дамам, мило поблагодарила мясника и поспешила из лавки со словами: – Давай-ка поторопимся. У меня мало времени. – Отойдя на несколько шагов от магазина, Хенни вскричала: – Глупые старые гусыни! Волосы у обеих грязные, торчат, как разворошенный стог сена. Старуха, а все туда же. Желтую шляпу нацепила на свой узел. Подумать только! Лебезят со мной, глазки строят: миссис Поллит то, миссис Поллит это. Не хватало еще, чтобы кто-то совал свой сопливый нос в мою семью, обсуждал моих детей. И меня, конечно, бесит, что я вынуждена таскать с собой такое чудовище, как ты, да еще в рванье, потому что папаша твой не позволяет мне одеть тебя прилично. Теперь они, наверно, кудахчут за моей спиной, называют меня мачехой. Противно! А ты чем занималась все это время с той тощей крысой?

– Мама, давай заглянем в зоомагазин?

– Можно подумать, тебе дома вонючих зверей мало. После обеда.

Они шли к следующей трамвайной остановке по широкой улице, в конце которой стояло голое дерево. По одну сторону от них блестела река. Хенни захотелось посмотреть, какой фильм идет в кинотеатре, и на противоположной стороне улицы они увидели выкрашенный в синий цвет зоомагазин. Уступив просьбе падчерицы, она перешла дорогу и разрешила девочке поглазеть на животных до прихода трамвая. Когда они садились в трамвай, Луи поскользнулась на стоптанных каблуках и растянулась на полу «на глазах у всех пассажиров, так что я не знала, куда деваться от стыда», как выразилась Хенни. На помощь Луи пришел мужчина средних лет с приятным лицом. Он приподнял шляпу, приветствуя Хенни. В трамвае она встретила соседку миссис Болтон, которую Хенни не переваривала, называя ее старой вешалкой. Тем не менее между женщинами тотчас же завязалась доверительная беседа. Они обсуждали юных девиц, сетуя по поводу их неуклюжести, и в конце концов пришли к выводу, что «юных девиц» нельзя одних отпускать в город. После миссис Болтон стала выспрашивать Хенни о командировке мистера Поллита, и та со скромностью и вдохновенностью верной жены поведала о политических взглядах Сэма и описала его работу в составе Антропологической миссии в страны Тихого океана.

– Должно быть, вы очень гордитесь своим мужем, – с притворным восхищением заметила миссис Болтон.

– Безусловно, – подтвердила Хенни с предельной учтивостью. – Он замечательный человек, работает на износ, и никто не заставит его изменить своим убеждениям. Если у него о чем-то сложилось мнение, он не станет отступать от него ради кого бы то ни было. Сэмюэля больше волнует не успех, а наука. Он стремится докопаться до сути вещей. Я считаю, что он воистину выдающийся человек, хотя, наверное, с моей стороны это глупо.

Пыл миссис Болтон заметно поугас, но они продолжали «бла-бла-блакать», как выражалась Хенни, пока они с Луи не сошли с трамвая у Белого дома. Луи была очарована и почему-то сразу начала высматривать белок.

– Так и хотелось заехать ей в морду! – вскричала Хенни. – Старая вешалка. Все выведывает, вынюхивает. До всего ей есть дело. «А чем сейчас занят мистер Поллит?» – передразнила она миссис Болтон. – Лучше бы поинтересовалась, чем занята сейчас ее собственная дочь, которая только и знает, что вертеться возле чужих мужей. Постыдилась бы смотреть мне в глаза, да и другим тоже. Будь это моя дочь, я бы из дома носу не казала. А она еще смеет обсуждать моих дочерей. Меня всю так и распирало от гнева. Сама удивляюсь, как мне удалось быть с ней вежливой.

То утро выдалось волнительным. Было много разных загадочных встреч. Хенни давала бой тем, кто бросал ей вызов, и неизменно выходила победительницей. А увенчалось это роскошное умопомрачительное утро тем, что Хенни очаровала и обворожила обувщика и купила Луи пару новеньких туфель. И Луи было позволено в этих новых туфлях пойти в музей на выставку местной фауны и флоры и составить подробный отчет об увиденном, который следовало отослать жадному до новостей Сэму, находившемуся где-то далеко, в чужеземных джунглях.

Луи старательно перечисляла экспонаты в новой тетрадке, купленной за пять центов, но потом ею овладел смертельный ужас – затошнило от музея, и посему «рассказ о природе» пришлось завершить. Но после, выполняя дальнейшие пожелания Сэма, она наведалась в Бюро рыбных ресурсов, чтобы повидать доктора Филиберта, второе «я» ее отца, в знаменитой аквариумной пещере, где она также столкнулась с другими легендарными персонажами. Например, с Безумным Цыпой, который пристально смотрел на нее, но не признавал. А вот Милый Крысенок подскочил к ней и, тараторя по сто слов в минуту, стал тискать ее руку и расспрашивать про «старого друга Сэма». После того как, в соответствии с распоряжениями отца, Луи «вступила в контакт с людьми» и начала, по его выражению, «свое маленькое путешествие по дорогам жизни, большим и малым», передавая от Сэма привет с пожеланиями всех благ различным служащим его департамента (будучи абсолютно убежденной в абсурдности этих словоизлияний), она отправилась домой. Довольная собой, Луи шагала по устланной опавшей листвой Пенсильвания-авеню к старому мосту через Рок-Крик. Дома она хозяйничала до шести часов, пока не вернулась – в превосходном настроении – Хейзел.

Хейзел, даром что ей было сорок восемь лет, встречалась с молодым мужчиной, который эту сварливую каргу (по мнению Луи) любил уже почти двадцать лет. Они были помолвлены вот уже лет пятнадцать, но, как старательно объяснялось всем, кто приходил к ним домой, Хейзел была вынуждена откладывать бракосочетание с мистером Греем до тех пор, пока не выйдет из детородного возраста, потому как мистер Грей был протестантом, а исповедник Хейзел запретил ей иметь детей от протестанта.

По возвращении домой Хенни в очередной раз обсудила ситуацию с Хейзел, и та, краснея, объявила, что согласилась выйти замуж за мистера Грея в этом году. Они вернутся в Чарльзтаун, который Хейзел покинула много лет назад, она устроится кухаркой к Кольерам, а кормиться они будут с яблоневого сада мистера Грея. Весь вечер они рисовали картины будущего счастья Хейзел в роли миссис Грей на закате ее жизни в райском яблоневом саду.

– Возможно, ты пожалеешь, что ждала так долго, – печальным тоном заметила Хенни своей старой наперснице.

– Нет, – покачала головой Хейзел. В ее черных волосах по-прежнему не было седины. – Как посмотрю, что тебе приходится терпеть с твоим мужем и целым выводком его детей, лишний раз убеждаюсь, что я гораздо лучше устроена в жизни. Для меня это не лишение.

– Ты не всегда будешь так думать, – заверила ее Хенни. – Вот увидишь.

– Выйдя замуж за мистера Грея, я получу все, что хотела, – твердо заявила Хейзел.

– А как же я? Мне опять придется одной управляться с детьми, – сказала Хенни, – а у меня еще один на подходе. Хейзел, подожди хотя бы до тех пор, пока я снова не встану на ноги. Какая тебе разница? Столько лет ждала, еще немного подождешь.

Кровь бросилась в лицо Хейзел. Казалось, назревает ссора. Но потом Хейзел овладела собой и сказала Хенни, что та эгоистка, однако она дождется возвращения Поллита.

– Только Поллита и его родню я не выношу, – на щеке Хейзел выступило красное пятно, – и если буду вынуждена жить под одной крышей с этим человеком, не сдержусь и ляпну что-нибудь, так что потом мы все об этом пожалеем. Он губит твою жизнь.

Однако Хейзел и Хенни понимали друг друга с полуслова, и Хенни была лишь немного огорчена, что Хейзел так торопится ее покинуть.