Девочки сидели рядом на третьей ступеньке. Светлые волосы Луи соприкасались с каштановыми прядями Эви. Последней не терпелось вернуться к чучелам птиц и музыкальной шкатулке, но Луи, опасаясь, что кто-то услышит ее шаги, эгоистично предавалась собственным грезам.

– Господи, ну куда подевались эти девчонки?

– Здесь c ними ничего не случится. Отдохни немного.

– А знаете, тут на днях несчастный сын Молли заговорил, – сообщила Хасси. – Она ушам своим не поверила, когда услышала, что он зовет ее, устремилась к нему словно на крыльях ветра. Он лежал с открытыми глазами и как будто пытался оторвать от подушки свою большую болтающуюся голову. Увидев ее, он замычал: «Мама, мама!» А ночью она снова услышала его зов и разбудила Альберта. И Альберт тоже его услышал. Но потом он умолк и больше не произнес ни звука. Бедная Молли целых двенадцать лет безропотно несла свой крест и вот наконец услышала голос сына. Мне так жаль несчастную Молли.

– Он умрет, – провозгласила Эллен. – Это верный признак.

– Лучше бы он и впрямь умер! Только ведь тогда у несчастной женщины больше ничего в жизни не останется. Если он умрет, она уйдет вслед за ним. Двенадцать лет быть привязанной к идиоту, который только и может что лежать на спине… Подумать только! – вздохнула Хенни.

– Это ее крест, – с сочувствием произнесла Хасси.

– Сама виновата! – воскликнула Хенни – Нечего было оставлять младенца одного на столе, без присмотра.

– Она отлучилась к двери всего на минуту, – вздохнула Хасси, – всего на одну минуту.

– На минуту! Поди, минут пятнадцать болтала, как пить дать.

– Эту минуту они будут помнить всю жизнь. Трагедия, – вздохнула Хасси. – Он ведь с нее пылинки сдувает.

– Мужчины всегда сдувают пылинки с дур и конченых идиоток! – раздраженно вскричала Хенни. – А разумных женщин за десять миль обходят стороной. И все-таки где же дети? Пойду поищу.

– Да что ты с ними как клушка с цыплятами, – урезонила сестру Хасси.

– Как подумаю, – после паузы произнесла Хенни, имея в виду кого-то еще, – что такая вот женщина, возможно, получит кусок нашей собственности, и закон это позволяет. До чего же несправедлива жизнь. Если это произойдет, я пойду к ней и покажу своих шестерых детей, которых я должна кормить и одевать, покажу, какое тряпье я вынуждена носить. Пусть она спустит меня с лестницы, зато ей будет о чем подумать. Лучше я криком разнесу ее дом, чем позволю, чтобы ей это сошло с рук. Хоть она и любовница, но будет самой последней тварью, если допустит, чтобы мои дети голодали из-за того, что она тратит деньги на свои рюшки и оборки.

– Я не желаю, чтобы о ней говорили в моем доме, – гневно заявила Эллен.

– Между прочим, она и у тебя изо рта вырывает кусок хлеба! Не будь дурой, мама, закати скандал. Пригрози отцу, что напишешь в его клуб.

– Не буду, – категорично заявила старая Эллен. – Я устала бороться. Устала браниться и кричать. Устала думать о своих правах. Я порвала с вашим отцом. Покончила с этой усадьбой. Если мне дадут какой-нибудь угол, куда я переселилась бы с Барри после его смерти, большего я и не прошу. Пусть получает этот дом и живет здесь припеваючи: у нее впереди целая жизнь. Пусть благоденствует на моих старых рассыпающихся костях.

– Неужели Арчи готов с этим смириться?

– Он говорил мне, что страшно ругался со стариком по этому поводу, – тихо отвечала Хасси, – но… знаешь… – Она умолкла.

– Знаю, – неожиданно сказала Эллен.

– Нельзя ребенка оставлять без куска хлеба, даже если это выходит за рамки приличия, – проворчала Хенни.

– Я слишком стара, чтобы грызться и пререкаться после долгих лет молчания, – объяснила Эллен.

– А я буду драться за деньги до последней капли крови, – с негодованием заявила Хенни. – Ты что, святым духом должна питаться? Папа приходит, улыбается моим детям, весь такой дамский угодник из прошлого века, благоухает лосьоном. И я знаю, что он явился из своего любовного гнездышка и туда же отправится.

– А твой Иисусик, – вдруг спросила Эллен, – он что, лучше себя ведет, когда ты поворачиваешься к нему спиной? Ха-ха! Твой непогрешимый Иисусик!

– Замолчи, мама,– вспылила Хенни,– не болтай глупости. Я бы очень хотела, чтобы ты оказалась права. Тогда бы я с ним развелась. Но, увы, мне не везет. А знаете, кого я встретила на днях, собственной персоной? Данна Леджи с женой. Она спешила в «Вудворд энд Лотроп»[63], а он покорно сидел за рулем. Не скажу, что она толстая, но зад у нее стал раз в десять шире, хотя и без того был не маленький, да и плечи располнели, аж тряслись. Правда, она была утянута в корсет. А он сидит, лыбится ей вслед по-телячьи, будто собачонка. Она вечно им помыкала, рот ему затыкала, а ему только это и надо было. Но ведь я этого не знала! Верила ему на слово, когда он говорил, что ему нравится так-то и так-то. Но когда увидела ее в первый раз, поняла, дурой я была, что верила ему на слово! Она им командовала направо и налево, и он принимал это как должное: его это вполне устраивало. Так что я чуть не совершила большую ошибку. Дай бог детей бы в узде удержать, куда уж там взрослым мужиком помыкать. Он увидел меня, и я спокойно ему кивнула, но он вылез из машины, подошел, завязал со мной разговор. И я без стеснения скажу, что он пытался «по-джентльменски» подкатить ко мне, но я, конечно, его отшила. Знаю я этого добропорядочного монстра. Или он думает, что у меня плохая память?! Я держалась с ним очень отстраненно, и, честно скажу, мне это доставило удовлетворение. Ну а потом она выскочила из магазина, подбежала к нам, вся такая приторная, жеманная. И я поспешила смыться: не выношу фальши! Напоследок, правда, увидела, как она с трудом пропихивает в дверцу свои телеса. У этой тонны мяса есть машины, прислуга, все. До соплей обидно. Удавиться хочется: какой смысл бороться? Ты безумно влюбляешься в одного мужчину, а он бросает тебя, разбивает тебе сердце. А через много лет выясняется, что с ним ты была бы несчастна. И ты идешь к человеку, который тебе не нравится, а с ним то же самое. Жизнь – скверная штука, самое поганое дерьмо. Зачем я вообще на свет родилась?

– Теперь уже поздно спрашивать меня об этом, – сказала Эллен. – Хотя, впрочем, ты могла бы и не родиться, – рассмеялась она. – Твой папаша сам посылал мне анонимки, рассчитывал, что я подам на развод. – Она тряслась от смеха. – А я не разводилась, – из вредности, чтобы досадить ему. Мне он был не нужен. Но в этом состояло мое единственное удовольствие. – Она заходилась хохотом. – Мне только и осталось, что сидеть на солнышке, да смотреть, как Барри напивается, и иногда взбучку ему устраивать. Вот я и сижу на солнышке, наблюдая за выпивохами. Как вам это?

– Эта девчонка, я уверена, торчит где-то рядом, шпионит и подслушивает, – с беспокойством в голосе произнесла Хенни.

Луи поднялась на ноги и молча потянула за собой Эви. На цыпочках они вошли в длинную столовую, но Эви, не понимавшая, зачем им нужно таиться, вырвалась от Луи и кинулась в маленькую столовую, где обычно завтракали.

– Мама, а где дядя Барри? – крикнула она.

– Эви, Эви, – попыталась остановить ее Луи.

– Ну вот, как я и думала, – констатировала Хенни.

– Отошли девочку, – предложила Хасси.

– Пусть останется, – невозмутимо распорядилась Эллен. – Она уже взрослая, а Эви слишком мала, да, дорогие? Чего ты так переполошилась? – спросила она Хенни. – Вот подожди, народишь столько, сколько я. От них все равно ничего не скроешь, а в конечном итоге разницы никакой. Так что пусть остается. Ты ведь хочешь остаться, да, Луи?

– Да… нет. – Луи озадаченно переводила взгляд с одной женщины на другую.

– Ну да, пусть остается, пусть послушает про всю эту грязь, – раздраженно рассмеялась Хенни.

– Хочешь послушать про грязь? – со смехом спросила Эллен.

– У нее грязью все уши забиты, – сказала Хенни. Женщины добродушно рассмеялись. Луи покраснела, и Эллен, чтобы избавить ее от смущения, воскликнула:

– Да у меня вся голова грязная. Хоть вычесывай. В эти сумасшедшие дни я по полгода ее не мою. Жизнь – это сплошная грязь, не так ли, Луи? Ты их не слушай, мы все по уши в грязи.

Луи подняла голову, радостно распахнула глаза и залилась смехом. Эви прилипла к матери.

– Но теперь все кончено, – громко заявила Эллен. – Теперь я хожу чистенькая. Самый ужас был, когда они все в школе учились и бегали на конюшню, бардак везде в доме устраивали, смурные ходили, переживая из-за женщин, шатались по комнатам, всюду рассыпая пепел и окурки, крали отцовские ключи и таскали его спиртное. – Она раскатисто расхохоталась. – Я по ночам все слушала, как Барри вниз крадется. Так обычно к мышиному шороху прислушиваются. А потом заставала его с бутылкой, к которой он прикладывался, светя себе фонариком. Ну что за парень! – рассмеялась она. – Теперь все по-другому. Я – приличная женщина, не стыдно и с прачкой пообщаться. Лифы моих платьев больше не испачканы в молоке, а юбки – в грязи. Разве что усики в нюхательном табаке.

Девочки с отвращением посмотрели на полное старческое лицо с пергаментной кожей и сморщенными губами.

– Мама! Луи, беги на газон. Мама, что за разговоры ты затеяла перед детьми? Эви, беги поиграй в гостиной! Мама, прекрати, пожалуйста! Это омерзительно.

Старая женщина в ответ лишь рассмеялась.

– Ой, да пусть сидит с нами. Настанет день, и она тоже выйдет замуж, правда, Луи?

Преисполненная благодарности, Луи робко взглянула на нее.

– А я ребеночка рожу, – заявила Эви.

– Ну да, уже скоро какой-нибудь мужик к тебе под юбку залезет, – сказала Эллен.

– Мама, как не стыдно! – вскричали обе ее дочери. – Разве можно такое говорить детям?! Совести у тебя никакой!

– А вы меня не совестите! – отрезала Эллен. – Они уже большие. Я в возрасте Эви уже смотрела за коровами и лошадьми и слышала, как летом под полной луной мычали коровы, спариваясь с быками. В деревне дети быстро взрослеют. Будешь сюсюкать с ними, вреда им больше сделаешь, чем пользы. Луи – взрослая разумная девочка. Ее учить – только портить. Ты ведь и так все знаешь, правда, Луи?

Девочка отвечала глупой неопределенной улыбкой.

– Мама, помолчи, а!

Но в Эллен будто дьявол вселился.

– Помнишь ту старую шутку, что ты принесла из школы, а я еще тебя отшлепала, хотя сама я годы спустя вспоминаю тот день со смехом. Миссис Джоунс родила чернокожего малыша. Мистер Джоунс скончался от ужаса, не зная, как такое объяснить.

– Мама! Луи, иди отсюда. Мама, пусть она лучше идет болтает с тем жалким созданием из Хайлендтауна в твоей кухне, чем тебя слушать. Иди, Луи, иди!

Старая женщина не унималась, не обращая внимания на насупившихся дочерей, и Луи не спешила уходить.

– Потом ребенок умер, его положили в гроб, и все увидели, что малыш черный. Ха-ха!

Хасси, покраснев, вскочила на ноги. Но Хенни, не покидая своего места, лишь строго скомандовала:

– Немедленно выйди отсюда, пока я тебя не вышвырнула.

– Мама, Нелли говорит, что я незаконнорожденная, – жалобным тоном быстро произнесла Луи в надежде, что ее не прогонят.

Женщины заахали, заохали. Посыпались вопросы.

– Вот уж я насыплю ей соли на хвост, – сказала Эллен, подскочив на стуле.

Хасси вскричала, что мама должна немедленно избавиться от этой нечестивой паршивки. Вот что получается, заметила Хенни, когда наем кухонной прислуги мама поручает Барри. В этот момент раздался заунывный гудок автомобиля, и они увидели большой седан Арчи, остановившийся на гравийной подъездной аллее за машиной Хасси. Хенни яростно дернула за шнурок сонетки, и сразу послышался топот бегущих ног Нелли.

Арчибальд Лессинум досадливо хмурился, идя по гравийной дорожке, но, стоило ему увидеть женщин, на лице мгновенно появилось выражение вежливой радости. Он поприветствовал и поцеловал Эллен, Хасси и Хенни. От его внимания не укрылось, что все три матроны чем-то обеспокоены и рассержены: юбки у всех скомканы, помяты; Хенни вытирает салфеткой губы.

– Я напугал вас, дамы?

Арчи был невысокий, опрятный, тонкий в кости блондин. Он происходил из семьи утративших влияние чиновников, потерявших свой капитал во время войны. Старый Дэвид Кольер, сам выбившийся из низов, уважал целеустремленные таланты. Он остановил свой выбор на Арчи, которого сначала взял к себе на работу клерком, потом – юристом, потом сделал своим зятем. Точно так же он выбрал Сэмюэля Поллита, сделал своим зятем и стал продвигать его по службе. Худой и тщедушный, Арчи какое-то время ухаживал за веселой избалованной юной Хенни, которую природа наделила большими темными глазами, но, отъевшись за несколько месяцев, он почувствовал в себе прилив сил и уверенность в том, что сумеет обаять любимицу отца – статную пышную Элеонору, воспылавшую к нему романтическими чувствами. Их страсть не угасала и после семи лет супружества.

Ожидалось, что отец должен назвать исполнительницей своего завещания Хасси. К Арчи она относилась очень серьезно и доверительно, как к деловому партнеру. У Хенни же до сих пор, когда она видела его, болезненно сжималось сердце. Детей у Элеоноры не было. Что до старой Эллен, она с трудом отличала Арчи от всего остального мира, в том числе и от своих сыновей. После того как она произвела на свет так много детей, которых вынашивала в своем чреве с одинаковой продолжительностью, а потом лечила от одинаковых детских болезней, все мужчины были для нее на одно лицо. Молодого Арчи она была рада видеть не больше и не меньше, чем кого-либо другого.

– Ты, как обычно, вовремя, молодой Арчи, – сказала она. – Юная девица, что у меня здесь работает, опять распоясалась. Ты должен с ней поговорить. От женских нотаций ее, наверное, уже тошнит.

– Непременно, мама. – Приняв близко к сердцу ее просьбу, Арчи впился маленькими круглыми глазками в девушку, которая спешила ретироваться, пятясь задом через холл.

– Нелли! Подойди сюда.

Все три женщины были настроены очень серьезно. Арчи чуть дистанцировался от них, поскольку уступал им в росте.

– Что случилось? – тихо спросил он у Хасси. Та объяснила. – Нелли, что ты сказала? Повтори слово, которое сказала Луи. – Произнося «Луи», Арчи чуть поморщился, ибо девочку он недолюбливал в той же мере, что и ее отца. Ему было неприятно, что его сравнивают с другим «выбранным» зятем. Болтливая служанка выглядела обеспокоенной. Напуганная, она рассказала все как на духу. – Нелли, иди в свою комнату и собирай вещи, – велел Арчи.

Женщины мгновенно встрепенулись.

– Правильно, – согласилась с ним Хенни. – Я бы тоже так поступила.

Однако в лице Хасси читалось сомнение, а Эллен, забрав передник из рук Нелли, заметила:

– Если она уйдет, мне придется самой готовить ужин.

– Мы ее увольняем, но пусть подождет до завтра, – решила Хасси. – Маму нельзя оставлять одну, а Барри дома нет.

– Нет, дядя Барри в конюшне, – с готовностью сообщила Луи, шагнув вперед.

– Откуда ты знаешь? – вскричала Хенни.

– Я его видела; он спит там на койке.

Очередной всплеск эмоций.

– Ты зачем туда полезла? Я же тебе запретила, – рассердилась Хенни, и Хасси с горячностью в голосе воскликнула, что Хенни следует лучше смотреть за падчерицей. Обе женщины, дергая Луи за платье, выпроводили ее на веранду.

– Иди поиграй и больше не хулигань.

Во всеобщем переполохе никто не заметил, что Эви все это время сидела на нижней полке большой вешалки в прихожей и все видела и слышала.

И Нелли отправилась собирать свои вещи. Хасси следовала за девушкой по пятам, подгоняя ее перед собой, словно вела телку на рынок. Они прошли через кухню к задней лестнице. Старая Эллен поднялась на верхний этаж по центральной лестнице и, пройдя через бильярдную, запыхавшаяся и неуклюжая, прибыла в комнату служанки одновременно с Хасси и Нелли.

– Не реви, девочка моя, а вещи свои пакуй, если не хочешь, чтобы это сделали мы. Кстати, может, так было бы даже лучше. Мне жаль с тобой расставаться. По-своему ты была неплохой служанкой.

Тем временем в маленькой столовой между Арчи, Хенни и возвратившейся Хасси завязалось жаркое обсуждение чемоданов Нелли. Все служанки крадут, заявил Арчи, а Хасси, соглашаясь с ним, добавила, что если кто-то и не крадет, то это – исключение, подтверждающее правило.

– Я бы крала, если б имела одно лишь заношенное тряпье, а богатые мерзавцы щеголяли бы у меня под носом своей роскошью, – сердито буркнула Хенни, злясь на Арчи за его благочестие и предостережения. Тот не соизволил ответить на выпад Хенни, но украдкой посмотрел на нее, как бы говоря, что он ничуть не был бы удивлен. Хенни отвечала ему непроницаемым взглядом.

– А мне неловко, – призналась Хасси, – когда я перерываю вещи прислуги и ничего украденного не нахожу. Как будто мне залепили пощечину.

– Ты должна не о себе думать, – строго сказал Арчи. – Если прислуга уверена, что ей все может сойти с рук, она наглеет донельзя. Не украла сейчас, украдет в другой раз, зная, что ее не станут обыскивать.

Как результат, мужской авторитет Арчи победил. Едва Нелли сошла вниз со своими пожитками, ей велели снова раскрыть старенький чемодан и саквояж в большом холле. Хенни презрительно заявила, что она не намерена совать нос в грязное хайлендтаунское рванье, и пошла из холла. Арчи поднял свою маленькую белую руку, пытаясь гневным взглядом остановить Хенни, поведение которой он теперь категорически не одобрял, и строго велел Нелли не прикасаться к своим вещам. Пусть досмотр произведет ее госпожа, сказал он.

– В таком случае ей следует воспользоваться мешалкой или кочергой, – сказала Хенни от двери. – Дурой будет, если станет копаться в этом дерьме голыми руками. Я лучше в котел с кипящим маслом прыгну, нежели пальцем прикоснусь к ее вещам. В чемоданах может быть что угодно – жучки, зараза всякая. Как знать, что там за гадость? Вот, держи. – Протиснувшись между Хасси и старой Эллен, она протянула Арчи каминные щипцы с латунной ручкой, которые она взяла с камина в маленькой столовой. – Держи, Арчи. Этим вороши ее барахло! – Но это было оскорбление в адрес Арчи, а не Нелли.

– Мама, проверьте, пожалуйста, – обратился он к Эллен, отвернувшись от Хенни.

– Ничего глупее не придумаешь, – передернула плечами Хенни, отдав щипцы Эви, чтобы та вернула их на место.

Тем временем старая Эллен склонилась над чемоданом и, тяжело отдуваясь, сунула руки под старые чулки и того, что осталось от темного абрикосового комплекта, купленного Нелли на минувшую Пасху, и вытащила фотографию Барри, что прежде стояла в комнате Барри.

– И как это понимать, барышня? – спросила Эллен, разведя руками.

– Воровка! – ужаснулась Хасси.

– Ты знаешь, что тебе за это может быть? – строго спросил Арчи.

Нелли смотрела на них, насупившись. Кончилось все тем, что ее заставили выложить перед ними все пожитки, а потом заново их упаковать. После с чемоданом и саквояжем она поплелась к машине Хасси, где ей было велено сидеть и ждать. Хасси собиралась отвезти ее в город, когда сама поедет домой. Хенни же злилась на всех, ибо это означало, что теперь Луи или ей придется остаться на ночь и заниматься стряпней; Хасси новую служанку подыщет только на следующий день. Злилась Хенни еще и оттого, что не могла больше откладывать важный разговор: ей с родными предстояло немедленно обсудить ее финансовое положение. Она требовала, чтобы они предоставили ей заем, дабы она могла оплатить счета на покупку одежды для детей и за услуги стоматолога, о которых Сэм не знал. Арчи она обязалась возвращать долг из тех денег, что будет получать от Сэма. По ее настойчивой просьбе, сопровождавшейся слезами и угрозами покончить с собой, Арчи согласился не сообщать Сэму об этих долгах.

– Он использует это как повод забрать у меня детей, – объяснила Хенни и затем рассказала, как Сэмюэль ударил ее, узнав, что она задолжала $102 хозяину лавки Мидденуэйев, что стоит на углу улицы неподалеку от их дома. Ее родные решили, что надо бы поговорить с Сэмюэлем относительно того, что он бьет жену, но каждый в душе считал, что взбучка их избалованной сестре не повредит. Старик Дэвид долго оплачивал счета Хенни, в то время как им самим приходилось бороться за каждый потраченный цент.