Деревья в близлежащих оврагах клонились от ветра в тот день, когда на арендованном автомобиле они проехали по Колд-Спринг-Лэйн и, медленно катя в горку по подъездной аллее, остановились у застекленного крыльца Монокаси. Усадьбу родителей Хенни нарекли не по названию местечка, где она стояла, а в честь извилистой реки, протекавшей через Фредерик. Обе девочки, в новых пальто, пребывали в радостном настроении. Им очень нравился этот старинный дом, его деревья, лужайки, пустоши, скотный двор, старые загоны для коров и лошадей, хозяйственные постройки. Им нравилась осень, нравилась разноцветная листва на склонах долин, теплые и холодные воздушные потоки, запах сжигаемых листьев, частично скошенные газоны, тихие ручейки. По угодьям Монокаси в низине протекала речушка, которая затем бежала вдоль железной дороги. Напротив, на холме, за обшарпанным забором высился в окружении величественных деревьев старинный особняк, который был построен давным-давно, тогда же, когда возник сам этот район. На скрытых от дороги дальних холмах находились другие старинные особняки, сооруженные еще в пору детства Хенни, когда это удаленное предместье считалось вотчиной зажиточных семей Балтимора. Теперь на склонах холмов, спускающихся к реке, выросли многоквартирные жилые комплексы и новые одноэтажные коттеджи из темного кирпича, с двускатными крышами – дома на две семьи, между которыми зияли незастроенные зеленые лужайки. Вдоль переулка расположились современные дома с вычурным декором.

В садах Монокаси кусты штамбовых роз гнулись к земле от обилия цветов, декоративные кустарники были не подстрижены, газоны покрывала густая трава. Одна дверца оранжереи была распахнута, и лучи солнца, с трудом пробивающиеся в дендрарий, освещали заросли сорняков.

– У них нет садовника! – поразилась Луи. О запустении пел и ветер, свистевший в высокой траве. Лучи солнца, падавшие на грязные окна, подсвечивали большой дом, где во многих комнатах на всем лежал налет пыли, потому что они не использовались и были заперты. Хенни, в длинной шубе, которую одолжила ей Хасси, расплатилась с таксистом и, кусая губы, пошла в дом, который словно кричал ей: «На все нужны деньги». Хенни знала, что с тех пор, как в июле Хейзел Мур уехала из Монокаси в Тохога-Хаус, чтобы помогать ей в отсутствие Сэма, за порядком в доме следила кое-как лишь одна служанка – девочка-подросток из исправительной школы, родом из балтиморских трущоб. «Еще одно „дитя любви“ от какого-нибудь негодяя Берта», – подумала Хенни. Все, на что падал ее взор, когда она вошла в пыльный холл, вызывало у нее отвращение. «О, куда катится мир!»

Старую Эллен Кольер они нашли в комнате экономки. В черном платье, застегнутом на все пуговицы до самого горла (а шея у нее была толстая, с обвислой кожей), тучная женщина безмятежно вязала крючком. Девочки сразу же подбежали к ней, поцеловали:

– Привет, Эллен.

– Привет, Эллен.

У нее слишком много внуков и внучек, говорила пожилая женщина, и если все они станут называть ее «бабушкой», она будет чувствовать себя бабушкой всего человечества.

– Привет, мама. Уф, какой ужасный день, – с недовольным видом произнесла Хенни. Она бросила шубку на комод и, дернув за старомодную сонетку, уселась в кресло.

Девочки сразу же выбежали из комнаты, а старая Эллен сказала:

– Да вот, все «ракушку» вывязываю.

– Ненавижу эту вязку, – проворчала Хенни, – напоминает нижнюю юбку старухи-ирландки. – Она попросила принести ей чаю и таблетку аспирина, затем, проклиная весь белый свет, подтвердила, что получает письма и деньги от Сэма. Когда он в отъезде, это еще ничего, добавила Хенни, и чем дальше он находится, тем легче выносить его существование!

Девочкам позволили бродить по всему дому. Они заглянули в комнату-ротонду, в детскую, во все закрытые спальни, которые теперь пустовали, в бильярдную и даже в темную кладовку, где начиналась винтовая лестница, что вела на крышу, побывали в кухнях и чуланах. Потом Эви осталась в гостиной, где было много шкафчиков с фарфоровыми куклами в кружевных нижних юбках; а Луи забрела в пустую конюшню, где все еще пахло душистым сеном, а выложенный плитами пол был чистый, где солнце освещало трещины в старых засаленных недоуздках, свисавших с балок. Луи была рослой, толстой, краснощекой, с лицом цвета темной вишни от долгого пребывания на летнем солнце. Она еще живо помнила, как бегала к скале Джефферсона в Харперс-Ферри и воображала себя Христианином, бредущим к Бьюле; как они с Дэном, Христианином и Уповающим, увидев в вышине (где-то над полями Западной Виргинии) Небесный град, сбежали из Замка Сомнение, отомкнув запоры узилища золотым ключом Обетование[57]. Но что сулил им этот ключ? Обещание достичь зеленых холмов юности и познать мир. Никто не расспрашивал Луи о том, как она провела лето (ни раньше, ни теперь), так что этот мир был ее тайной Месопотамией и обителью удовольствий, хранимой ангелами, долиной камней и землей, укрытой тенью птичьих крыльев, всеми диковинными странами, небесами, сферами и песнями, сходившимися на одном маленьком плато, известном людям под названием Боливар-Хайтс, а самой Луи – как ее собственные мечты, воплотившиеся в реальность. Девять месяцев в году заполняли мелкие невзгоды, ее мучили растерянность, нерешительность и все прочие противные несуразности предподросткового возраста, когда тело постоянно грязное, окружающие раздражают, нравственные ценности вызывают тошноту, а мозги – самый настоящий отстойник сомнений; но три месяца в году она жила в атмосфере доверия, самоуважения и любви.

Стойла от амбара отделяла пыльная деревянная лестница, которая вела на чердак конюшни. Луи стала подниматься по ней, представляя, будто она ступает по золотым ступенькам. Наверху она увидела два проема без дверей. В правой части чердака стояла армейская койка, на которой спал на спине с открытым ртом дядя Барри. На его впалой щеке плясал желтый блик от солнечного луча. Тридцатипятилетний дядя Барри, последыш старушки Эллен, был на год моложе Хенни и так же, как она, строен и темноволос. В пределах досягаемости его свисавшей с койки руки стояли две порожние бутылки из-под виски, такие же, как те, что Луи в разное время и в разные годы, обследуя Монокаси, находила в комнате Барри, в бильярдной, в комнате-ротонде, на галерее, в навозной куче, у живой изгороди вокруг загонов для коров, в туалете конюха за сараем, где держали рассаду. Садовника и конюха уволили; и теперь на пахнущем сеном пыльном чердаке Барри устроил себе новое гнездышко. Это была святая святых пьяницы, где Барри, король уединения, возлежал в полном блаженстве. Луи рассматривала храпящего мужчину. Рослый, когда-то он был красив, но теперь отрастил брюшко. Барри нравился Луи. Обычно дома его не бывало, и даже Луи подозревала, что в Балтиморе у него есть женщина. Как говорили, он «весь в отца, яблоко от яблони недалеко падает». От кого бы дети это ни слышали, они не удивлялись. Барри любил выпить. Взгляд его больших глаз, казалось, был обращен внутрь него самого. Ходил он враскачку. Иногда, улыбаясь в свои темные усы с какой-то бессмысленной иронией, что-то тихо бурчал, бормотал, обращаясь к Луи в присущей ему очаровательной балтиморской манере говорить едва слышно. Луиза у Барри не вызывала отторжения, он даже проявлял к ней интерес, вялый такой, словно смотрел на нее издалека, а бывало, показывал ей что-нибудь любопытное. Некогда, в далеком прошлом, он изучал технологию окраски тканей, намереваясь устроиться на работу на шляпную фабрику в центре города; затем вместе с сотрудником Университета Джонса Хопкинса[58] по ночам печатал порнографические книжонки на маленьком типографском станке. Заработав на этом немного денег, он вскоре бросил всякую трудовую деятельность и целиком посвятил себя пьянству, которое теперь стало для него единственным родом занятий. Барри был наделен обаянием и никогда не обижался: Луи он нравился. Какое-то время она наблюдала за ним, но потом ей это наскучило. Ничего ведь не происходило: он не вскрикивал во сне, ему не мерещились змеи, он не пробуждался. И она решила вернуться в комнату экономки, куда ее путь пролегал через площадку, где седлали лошадей, и теперь уже опустевшие кухни.

– …и сказала, что отравится роданексом,– говорила старушка Хелен,– потому что Барри не хотел на ней жениться, чтобы избавить от позора. Ох и намучилась я с ними. А помнишь ту несчастную… как же ее звали?.. Ну ту, из семьи Слеев… Ага, Делия! Ее обнаружили на полу в ужасном состоянии после того, как она выпила «долорил»![59] А в прошлом году – помнишь? – под кустом нашли женщину, которая наглоталась нокселя – таблеток двести выпила. Отец небесный!

– Есть множество способов покончить с собой, – нетерпеливо перебила мать Хенни. – Роданекс – это старомодно. Думаешь, я стала бы травиться роданексом? Не хотела бы я сжечь себе все внутренности – и выжить, чтобы рассказать об этом. Вот идиотки! Я уж лучше утопилась бы. Или можно сунуть голову в духовку! Говорят, не такой уж противный запах. Ну, не знаю. Я думала попросить своего зубного врача дать мне что-нибудь такое – серинтол, нет, таллоксид. Надышался, и привет, нет тебя. Невирон тоже подойдет. Роданекс, ментракс, альгезид – зачем так мучиться? Есть много других способов. Например, Сэм хранит дома вотарол, это средство против паразитов, его сыплют в щели. А что? Барри мог бы мне его достать, да кто угодно: это не дефицит. Но чтоб проглотить двести таблеток нокселя… У меня бы сердце не выдержало, такого бы я точно не вынесла. Да и топиться тоже не очень приятно. Я подумывала о том, чтобы вскрыть себе вены в горячей ванне. Слышала, что какая-то женщина так сделала. Но, пожалуй, я бы сильно ослабела. Зачем мучиться в последние минуты жизни? Есть масса других способов. Я вот хотела подружиться с каким-нибудь врачом и затем вынудить его дать мне какое-нибудь средство. Чего проще! Знакомишься, сходишься с ним поближе, потом он от тебя устает, а ты ему докучаешь, говоришь, что беременна или что-нибудь в этом роде, или просишь лекарство, и он дает что-нибудь сильнодействующее. Или приходишь к нему на прием, а он, полностью доверяя тебе, ненадолго покидает кабинет или специально оставляет незапертым шкафчик с медикаментами… Черт возьми, я придумала сотню вариантов. Ментракс – это для глупеньких служанок. Фламексид – слишком противно, к тому же легко выявляется. Револьвер – не для меня: рука будет дрожать! Уверена, я промахнусь бы, да и где застрелиться, не знаю. Вот при родах – другое дело: тебе хочется умереть, но в то же время хочется увидеть ребеночка. У меня роды проходят не так уж тяжело, и когда я уже начинаю молить, чтобы меня утопили вместе с ребенком, младенец как раз появляется на свет, и я начинаю думать о нем. А вообще-то я почти не болею. Хотя, казалось бы, такую тощую калошу, как я, должны одолевать все хвори, какие есть на свете. Думаете, я чем-нибудь болею каждую зиму? Только старый кашель мучает. Уверена, я доживу до девяноста лет, со всеми своими болячками. Подумать только: еще пятьдесят лет жить с этим Великим Я-Я. Неудивительно, что мне хочется покончить с собой. А кому не хотелось бы? Ты вот ворчишь, но папа хотя бы оставил тебя в покое, не пытался своей болтовней свести в могилу.

– У Элеоноры нет детей, у Хасси – одна-единственная дочь, и то обнять и обрыдаться, а ты вон сколько нарожала, – заметила старая женщина, – и, смотри-ка, ничуть не изменилась! Все такая же тростиночка. Ах, какая же красотка ты была! Я думала, ты выйдешь за того Альберта!

– Ой, замолчи!

– Полюбуйся на Уолли[60], – со смехом продолжала Эллен, – а ты что же? Найди себе другого мужа! Чего ты ждешь? В твоем возрасте ты еще можешь подцепить короля.

– У меня уже есть прекрасный король, даже бог. Одного короля с меня хватит. В следующий раз выберу работягу; все лучше, чем наш профессор. Лучше уж обстирывать пьяницу, чем быть на содержании у спесивого сноба. По крайней мере, скучать не придется. Ни чуточки в том не сомневаюсь. Допустим, я уйду от него. Только представь. Какой позор! Что я буду делать с другим мужем, ведь у меня и так полно долгов? В последнее время мне что-то нехорошо, в такси по дороге сюда чуть не стошнило. Боже, с чем только нам, женщинам, не приходится мириться, а мне не позволяют даже жаловаться.

– Слышала эту историю? Врач видит, как какой-то мужчина ходит взад-вперед по вестибюлю больницы. Он его спрашивает: «Что случилось?» – «Жена рожает на втором этаже», – объяснил тот. «Так почему вы не подниметесь туда?» – удивился врач. «Не могу, – отвечал мужчина, – мы с ней не общаемся вот уже два года. Не хочу показывать ей, что я переживаю». – «Ну и ну-у, – протянул врач. – Как так? Может, объясните?» – «О, – ответил муж, – я не настолько на нее зол». Это напомнило мне о женщине, у которой было шестеро детей, а счетчику, переписывающему население, она назвалась старой девой, но добавила, что не очень привередлива. А слышала историю о женщине, которой доктор N. сделал несколько абортов. И он каждый раз ее спрашивал: «А кто отец ребенка?» А она отвечала: «Мистер Кто-то». Наконец врач сказал: «А почему бы вам не выйти за него замуж?» А женщина ответила: «Доктор, не нравится он мне». Вот и ты так, Хенни! Один в один! – рассмеялась Эллен, бросив вязание на колени. – Та еще штучка. Удивляешь ты меня. Спрашивается, чем ты недовольна? Нельзя же обвинять мужчину в том, что…

– Все мужчины сволочи, – отрезала Хенни.

– Сейчас же прекрати лопать хлеб с соусом, если ты меня любишь, – отругала дочь Эллен. – Разве можно это есть? Неудивительно, что тебе нездоровится. У тебя эта привычка с детства, вот и выросла доходягой. Будь ты чуть больше в теле, смогла бы заполучить того…

– Ой, не заводи свою волынку! Все уши про Альберта прожужжишь, пока я здесь! – раздраженно воскликнула Хенни. – Когда придет Арчи? Пойду прилягу. А Хасси где? Надеюсь, она отвезет меня домой. На такси у меня денег нет и на новую шину тоже, так-то вот.

– Хватит уже метаться, – одернула дочь Эллен.

– Этот узор меня выбешивает, – проворчала Хенни. – А все в восторге. В прошлом месяце три таких чепчика связала.

– Ты вечно лебезила перед парнями, вздыхала по ним, – заметила Эллен, – слюни пускала, глядя на них коровьими глазами, не умела скрывать свои чувства. Помнишь, Данн Леджи тебя поцеловал, а ты пришла и сказала мне, что выходишь замуж. Вот потеха!

– Тебе смешно, да? – рассердилась Хенни. – А я, между прочим, была без ума от Данна. Никого так не любила.

– Ну, что тут скажешь? Все это в прошлом.

– Когда Данн лежал в больнице, я передала ему теплые носки, а он сказал, что ему нужны девочки для развлечений, а не сиделка! Вот подлец! Так у меня случился второй облом; я была в полном трансе. А отцу не терпелось выдать меня замуж. И он нашел мне инспектора рыбнадзора!

Из холла донесся шум. Эви, влетев в комнату, взахлеб объявила, что приехала тетя Хасси на автомобиле. Хенни и ее мать пошли встретить Гарриет.

– Знаете, кого я случайно встретила? Представьте себе – Данна! – радостно доложила Хасси, едва увидев мать и сестру. – И знаете, что он мне сообщил? Бедняжка Конни наконец-то умерла. Отмучилась. Я слышала, она все просила своего врача помочь ей уйти из жизни.

– А от чего она умерла? Я и не знала!

– Рак, рак кишечника…

– Ой, что ж он не дал ей большую дозу лекарства, чтобы положить конец ее страданиям? Животных усыплять можно, а люди должны страдать! – Хенни содрогнулась. – Ужас. Прямо скажу: за мной бы не заржавело, если б так мучился кто-то из моих близких. Бедная девочка!

– Она была уже не девочка, – возразила Хасси. – Крупная полнотелая женщина, вроде меня, с плечами шире моих, но потом усохла, в тень превратилась. Видеть это было невыносимо. У меня самой беда за бедой! Парень, что работает в моем магазине, поранил палец о кость и получил заражение крови, и это всего через пять недель после того, как Пит сунул палец в мясорубку.

– Сплошные проблемы, – заметила Эллен. – Что-то в последнее время здесь слишком много несчастных случаев происходит. Прямо эпидемия какая-то. Странно, вам не кажется?

– По-моему, Конни было тридцать шесть лет, – медленно проговорила Хенни. – В юности она была очаровательна, но замуж так и не вышла. Почему, спрашивается? Не понимаю. Все сохла по тому сенатору. Что ж, если б она была замужем, сейчас по ней горевал бы какой-нибудь мужчина и дети. Она долго мучилась? Долго? Надеюсь, нет. – Помолчав, Хенни добавила: – Я вовсе не хотела заработать сто долларов таким путем; эту сумму я была ей должна, и она сошла в могилу, наверняка считая меня мошенницей.

– Она была веселой, обаятельной, широкой души человек, – отозвалась Хасси, – играла в хоккейной команде. Потом переехала в Вашингтон, чтобы найти работу; там у нее появился мужчина из почтового ведомства, потом – приятель ее отца, сенатор, он и тогда уже был женат, но было ли между ними что-то, я никогда не слышала…

– За то и поплатилась, – сердито заявила Хенни. – Если женщина пытается увести мужчину из семьи, пусть будет готова к тому, что ее ждет возмездие. Впрочем, я не думаю, что Конни была из тех, кто разбивает чужие семьи. Хотя всяко бывает, если женщина охвачена страстью. Но мне Конни нравилась. Она была порядочной, и, быть может, это он ей проходу не давал…

Не думая о том, что их подслушивают, женщины понизили голоса, но вскоре снова заговорили не таясь.

– У нее возникли затруднения, проблемы с деньгами, – громко вещала Хенни, – мне рассказал об этом… один знакомый. Честно говоря, я сама видела, как она ходила к ростовщику, но она меня не заметила. И он всюду таскал ее с собой, выдавая за супругу. Как вам это нравится?! Слухи об этом дошли до жены, она устроила тарарам и сама стала всюду таскаться за ним. Их даже выселяли из загородных гостиниц за громкие скандалы по ночам. В свои более молодые годы я однажды видела ее в Вашингтоне, в одном литературном салоне. Изо рта у нее воняло, как из соляной шахты, пузо – как у жеребой кобылы; а сама такая важная, высокомерная, докладывала всем и каждому, какие лекарства она принимает, когда ходит в туалет. Потом она умерла, а что же он? Вмиг переменился, написал книгу стихов о своем ангелочке и бог знает о чем еще, грязный лицемер, рыдал, рвал на себе волосы, строил из себя безутешного вдовца, и, конечно, в тот момент он не мог жениться на Конни. Удобная отговорка. Конечно, она сама была виновата, но я ее по-своему жалела. И вот вам, пожалуйста! Не повезло так не повезло! Жизнь – это сплошь поганое невезение! Как посмотрю, как несладко приходится нам, женщинам, мне хочется задушить обеих своих дочерей или выгнать их на улицу, и дело с концом.

– Не будь дурой, – урезонила сестру Хасси, – не говори так на людях, тебя не поймут.

– Ах, ах, – усмехнулась Хенни. – Где, черт возьми, этот мерзавец Арчи? Я с ума схожу от долгов, а ему плевать. Он лишь спорит, торгуется, обращает все в шутку и смотрит на тебя через очки. Неудивительно, что он надоел Элеоноре.

– Перестань, – одернула ее Хасси. – С чего ты это взяла?

Эллен рассмеялась:

– А вы слышали, что учудил мой ненаглядный? Барри заметил, как я что-то ищу в корзине с грязным бельем, решил, что это прачка, и давай лапать меня за задницу! Я в ярости обернулась и выдала ему по первое число!

– Мама, – сказала Хасси.

– Что «мама»? Что «мама»? Опять защищаешь своего братца Барри.

– Да не защищаю я его.

– Его когда-нибудь повесят, – холодно произнесла Хенни. – В приличной стране он давно бы уже болтался на виселице. Ишь, Казанова выискался. Он все еще встречается с той женщиной? Как же меня бесят мужчины и эти их штучки-дрючки!

– А правда, что, когда мужчин вешают, они напоследок дрыгают ногами? – спросила Эллен. – Мне давно хочется посмотреть, как это бывает.

– А вы слышали, что Дженни скатилась в подвал по лестнице и чуть шею себе не сломала? – суровым тоном спросила Хасси.

– Я знаю человека, который присутствовал при казни на электрическом стуле, – сообщила Хенни, едва шевеля губами. – Не знаю, что он там хотел увидеть. Мам, у тебя что, очки разбились?

– Да, у Барри есть приятель, глазник. Он в запое с прошлого четверга, а я их никому не доверю, кроме него, будь он хоть пьяный, хоть трезвый. Его видели на Элисанна-стрит; мертвецки пьяный валялся на тротуаре, бедняга. В прошлый раз он отправился в «Махогани-Холл» и, когда очухался, видит, рядом с ним какая-то красотка – «просто ягодка», сказал он мне, бесстыдник. «Где я? – спросил он. – Мне надо на работу». А она обняла его и заявила: «Не уходи, ты мой суженый». – «Прости, но мне пора», – сказал он. А она вцепилась в него и вопит: «Ты мой, ты мой!»

– Черт, как же я сразу не подумала! – вскричала Хенни. – Девчонка, поди, где-то рядом шастает, уши греет.

– Во имя всего святого! – воскликнула Хасси. – Где она?

– Никаких сил нет, чтобы держать ее в узде, – пожаловалась Хенни.

Тут Луи тихонько попятилась, шаг за шагом, свернула в открытую дверь и вышла на заднюю веранду, которая находилась между комнатой экономки и кухней, где в этот момент зазвонил колокольчик. Юная служанка тотчас же вскочила со стула, с шумом отодвинувшись от стола, а Луи нырнула в кладовую и поднялась на одну ступеньку, притворяясь, будто рассматривает банки c законсервированными продуктами. Вскоре служанка вернулась и принялась возиться у плиты. Луи на цыпочках возвратилась на свой пост у комнаты экономки и услышала конец разговора о варикозных венах, о фабричных работницах и нежеланных детях, о тромбах в мозге и в сердце. После чего женщины снова заговорили о любвеобильном Барри; дочери журили мать за то, что она его избаловала.

– Знаю я, что он непутевый. Но кто ж будет о нем заботиться, если не я? – сказала Эллен, и сестры засмеялись. Особенно громко хохотала Хасси.

– Хасси, что с тобой сегодня? Никогда не видела тебя такой веселой! – заметила Хенни, корчась от смеха. – У тебя одна политика на уме, над чужими шутками ты сроду не смеялась.

– Она же в подвал свалилась. Ты не знала? – зашлась хохотом Эллен. – Головой ударилась.

– Пит всю ночь не спал, – затараторила Хасси, – зубом маялся. Только-только стал засыпать, и тут я закричала. Прежде он никогда не слышал, чтоб я кричала. Пит вскочил с кровати и, как был в одной куртке от пижамы, примчался к подвалу. Встал у лестницы…

– А у нее искры из глаз! – вставила Эллен.

– Я думала, это ангел, – жеманно рассмеялась Хасси.

– Выходит, не зря свалилась, – заметила Эллен.

– Что за чушь вы несете! – сердито вскрикнула Хенни.

– Она так удивилась, – продолжала Эллен, держась за живот. – О, интересный был опыт.

– А Пит – нет бы помочь мне встать – обругал меня. А потом ушел и вмазал в челюсть работнику, чтоб не оставлял открытым люк в подвал.

– А тебя так и бросил лежать на полу, – гневно подытожила Хенни.

– Ну и что с того? – заходилась смехом Эллен. – Не умерла же. Может, ей давно надо было головой стукнуться. Вон с тех пор все смеется и смеется.

– Хасси, тебе надо показаться врачу, – строго сказала Хенни. – Может, у тебя что-то серьезное. Я так волнуюсь, когда дети падают, это не шуточки. Я никогда не бью их по голове. Сэмюэль не позволяет. Раньше я давала подзатыльники его чудесной дочурке, может, оттого она теперь и дурочка. Как знать?

– Не понимаю, зачем он оставил ее жить с вами, – промолвила Хасси.

– Что ты о ней беспокоишься? Вырастет, как и все мы, – резонно заметила Эллен.

– Ее упрямство сводит меня с ума. Отцу следовало отдать ее на воспитание родственникам покойной жены. От них она всякий раз приезжает толстая, как свинья, жирная, как масло. На днях вдруг выехала на машине из гаража. Я так боюсь, как бы с ней чего не случилось, пусть уж лучше с кем-нибудь из моих родных детей. А то ее отец меня убьет. – Хенни чем-то поперхнулась.

– Много шума из ничего, – ответила Эллен. – Что ты теперь-то бесишься?

– И ты бы бесилась. Ее отец ни днем, ни ночью житья мне не дает из-за нее, все попрекает, что я плохо забочусь о ней, не думаю о ее будущем, что она безобразная, толстая, неряшливая, плохо одета, не причесана, уроки не делает.

– Хенни, оставь в покое соус, – отругала сестру Хасси. – Тебе это вредно, в твоем-то положении. Плохо ведь станет.

– Ничего с ней не случится: она всю жизнь живет на корнишонах, чили и вустерском соусе. В школе конфетам предпочитала маринованные грецкие орехи. Уф! Ударилась о ножку стола, будь он проклят. Может, заберешь его себе, а, Хенни? Мне он не нужен. Завтракаю я в кухне на верхнем этаже. Там солнечно. Забирай, Хенни. Знаешь, какая у меня зреет мысль? Раздать всю мебель до того, как он появится здесь в следующий раз! Ха-ха! Вот это будет номер! Держу пари, вся мебель заложена. Хасси, а может, ты его заберешь?

– Ей он не нужен, а мне пригодится, – сухо сказала Хенни. – Насколько я понимаю, Пит ест в гараже. Ни разу не видела, чтобы он ел в доме.

– Да он все время возится с холодильной установкой, помешался на ней! – взорвалась Хасси. – Впрочем, я не возражаю, а то, когда он дома, так много болтает, что у меня скулы сводит.

– Вообще-то опасно не разговаривать с мужем, – заметила Эллен, от души расхохотавшись. – Вон Сэмюэль не разговаривал с Хенни четыре года или даже больше…

– Это я с ним не разговаривала. Думаешь, как-то можно заткнуть рот Великому Глашатаю?

– …а ваш отец не разговаривал со мной двадцать два года, и в результате я четырнадцать детей народила.

– Для этого разговаривать не обязательно, – с горечью произнесла Хенни. – Может, еще что-нибудь поедим? Это уже в рот не взять: несвежее, холодное.

Луи услышала звон колокольчика. Из кухни прибежала юная служанка Нелли – неряшливая жизнерадостная девушка. Получив от хозяев указание поджарить свежие тосты, на обратном пути она заглянула в кладовую и звонким девчачьим голосом предложила Луи:

– Пойдем на кухню. Угощу тебя пирогом.

– Ладно. – Взволнованно улыбаясь, Луи последовала за служанкой. Кухня окнами выходила на газон, где росли чайные розы. Иногда цветы на неподрезанных кустах опускали головки, глядя на девочек. Поставив чайник, юная служанка снова уселась на свой стул у окна и принялась довязывать пятку носка.

– Пододвинь его сюда, – велела она Луи, кивнув на стул у стола.

Луи быстро пододвинула стул и, довольная, уселась напротив блондинки с прямыми волосами.

– Вязать умеешь?

– Нет, – поморщилась Луи.

– А по-французски говорить можешь?

– Нет. – Луи озадаченно смотрела на служанку.

– Скажи: парлеву франсэ.

– Что ты сказала?

– Это по-французски. Парлеву франсэ. Ну, скажи.

– Поввлу фроссэ, – выпалила Луи, глядя перед собой невидящим взглядом. Служанка строгим голосом снова произнесла французскую фразу и заставила Луи ее повторить.

– Это означает: «Вы говорите по-французски?» И тогда ты отвечаешь: уи, уи. Давай.

– Что?

– Уи, уи.

Хихикая и краснея от натуги, Луи наконец-то более или менее правильно воспроизвела французское слово; правда, за это время тост пригорел.

– Вузэт жоли, – продолжала Нелли, поджаривая новый ломтик хлеба.

Луи робко смотрела на нее, покраснев до ушей.

– Скажи: вузэт жоли.

– Что это означает?– настороженно спросила Луи: в последнее время она узнала много неприличных выражений, например, «Полли, потри задом в поле».

– Ты красивая.

Луи выпучила глаза и, разинув рот, уставилась на служанку.

– Вот что это значит, – бесстрастно объяснила Нелли, искоса глянув на девочку.

– Фазет жоли, – быстро повторила Луи, чтобы скрыть смущение.

– Хорошо, очень хорошо. Ты могла бы красиво говорить по-французски, – одобрительно сказала служанка. Ее похвала воодушевила Луи. Нелли понесла тосты хозяевам, а когда вернулась некоторое время спустя, Луи возилась со спицами, пытаясь сообразить, как провязать петлю.

– Я покажу, как это делается, – любезно предложила служанка. – Тогда ты сможешь сама связать себе теннисные носки. Вот здорово будет, правда?

– Да.

– Вот, садись рядом и смотри.

Довольно долго Луи училась набирать петли. Получилось неаккуратно.

– А теперь я должна все распустить и сделать сама, – сказала служанка. – Это для мистера Барри. Она предпочитает носки ручной вязки.

– Дядя Барри?

– Да, такие носки лучше всего. Но вообще-то он тебе не дядя.

– Он мой дядя, – заверила ее Луи, решив, что служанка в доме новый человек и ничего еще не знает.

– Нет, твоим младшим братьям и Эви он дядя, а тебе – нет.

– Да, правда, – призналась Луи.

– Так что не надо говорить, что он твой дядя. – Луи от раздражения промолчала. – Потому что это неправда, – добавила служанка, – ведь твоя мать умерла.

Луи обескураженно смотрела на нее.

– А если ты говоришь неправду, значит, ты незаконнорожденная.

– Вовсе нет.

– Так и есть. Незаконнорожденный – это тот, у кого нет отца или матери.

– Но у меня есть папа, – сердито возразила Луи.

– Он уехал, бросил тебя, – спокойно заметила девушка, – так что ты сирота. А незаконнорожденный и есть сирота.

– Неправду ты говоришь.

– Нет, правду. Спроси мисс Хасси. Спроси старую миссис Кольер. Ведь у тебя не мать, а мачеха. А раз у тебя мачеха, значит, ты незаконнорожденная.

Луи молчала.

– И никто тебя не любит, – продолжала служанка безо всякого злорадства, – потому что ты сирота. Никто тебя не любит.

– Меня любят, – возразила Луи.

– Кто?

– Все, многие.

– Кто, например? – невозмутимо спросила Нелли.

– Папа и мама, – с запинкой ответила Луи.

– У твоих братьев и Эви есть мама, а ты сирота. А твой папа тебя не любит, ведь он тебя бьет. Я знаю это. Слышала. Сорока на хвосте принесла. Я знаю. Ты – незаконнорожденная. Тебя бьют.

Луи растерялась, сгорая от стыда.

– Отцу ты не нужна, он отсылает тебя к твоему дяде, в Харперс-Ферри. А они живут бедно. Мне это сказали, – уверенно заявила служанка. – Я-то знаю, меня не обманешь. Ты сирота. И тебя отсылают из дома. Ты никчемная. Скоро тебя отправят работать.

– Я скоро в старшую школу пойду, в этом месяце, – возразила Луи.

– Ты пойдешь в исправительную школу, – резко заявила Нелли. – Туда отправляют внебрачных детей. Видишь ли, мне сказали, что ты украла в магазине печенье.

– Нет, нет! – неистово вскричала Луи. – Это неправда.

– Ты украла печенье. Владелец магазина прислал твоей матери записку, а она рассказала той, другой служанке, Хейзел, а та рассказала миссис Кольер. Ты – воровка. – Луи промолчала, и служанка торжествующе повторила: – Ты воровка, воровка. Украла печенье.

– Я имела право его взять, – гневно доказывала Луи. – Продавец сам дал его мне. Я имела право.

– Лжешь, – весело ответила служанка. – Он написал записку твоей мачехе. А еще ты украла цветы из палисадника миссис Болтон.

Луи оторопела. Однажды она действительно сорвала несколько цветов, просунув руку сквозь забор, но потом отнесла их в дом миссис Болтон и подарила хозяйке, чтобы снискать ее расположение. Но как об этом узнали?

– Ты крадешь все подряд, тебя отправят в исправительную школу. Я-то знаю, я сама сирота, – спокойно продолжала служанка. – И ты сирота, тебя скоро выставят из дома и заставят работать, как и меня.

Луи хмуро уставилась на нее, всем своим видом выражая упрямое несогласие.

– Недалеко от дома моих родных живет семья, – оживленно верещала служанка, – и у них было два пианино. Когда они переехали, я видела на улице два пианино. Девочки выкатили их сами. Они сильные. У них большие стальные мускулы, как у мужчин. Они сами вынесли всю мебель.

Луи прищурилась, глядя на нее с недоверием.

– Не веришь? – резко спросила служанка.

– Нет.

– Значит, по-твоему, я лгунья? Ты назвала меня лгуньей? Все скажу твоей мачехе.

– Да нет, я верю, – поспешила успокоить ее Луи. И служанка затрещала дальше:

– Они не носят чулок, у них под платьями вообще ничего нет, голое тело, розовое. Однажды мне показалось, что у них розовые трусики, а потом присмотрелась – нет, ничего нет. А они задирали ноги прямо на крыльце дома.

Луи молчала, не веря ни единому слову Нелли.

– Слышала, что я сказала? У них под юбками вообще не было белья. Ничего.

– Ну и что? – презрительно отозвалась Луи. У них дома дети вообще бегали нагишом или в комбинезонах на голое тело.

– Ничего хорошего в этом нет. Это неприлично. Поверь мне. Они распутницы, – строго сказала служанка. – Голыми танцуют с парнями, представь себе.

Луи промолчала.

– Ну, – служанка пихнула ее локтем. – Что ты на это скажешь?

– Да пусть, если им так нравится, – смущенно ответила Луи.

– Они идут купаться и сразу раздеваются донага, – продолжала служанка таинственным тоном. – А это как тебе? Разве так можно? Поди, не знаешь, куда глаза девать от стыда.

– Да нет, – отвечала Луи. – Что тут такого? Если на них никто не смотрит.

– В том-то и дело, что смотрят, – сказала Нелли. – Я, конечно, сама не видела, но я знаю людей… – Она многозначительно кивнула Луи. – Я много чего знаю, много. А чего не знаю, то меня не касается. – Служанка залилась нервным девчачьим смехом. – А ты что знаешь?

– В смысле?

– Ну, что-нибудь ты знаешь?

Луи задумалась.

– Я знаю…

– Здорово! – заулыбалась Нелли. – Значит, ты умеешь читать стихи?

– Да,– ответила Луи.– Вы гасите огонь преступной злобы…[61] Но это длинное стихотворение, я знаю наизусть только его часть.

– А еще что ты знаешь, девочка?

– Ларс Порсена, правитель Клузия, девяти божествами поклялся…[62]

– Это вы в школе проходите?

– Да, – ответила Луи.

– Но ты же сирота, – покачала головой Нелли. – Ты должна работать.

Они не слышали, как в кухню прокралась загрустившая Эви. Теперь она стояла у двери и, в удивлении таращась на старших, внимала их странному разговору. Поняв, что ее заметили, она шагнула вперед и доложила:

– А я умею танцевать.

– Беги отсюда, малышка Эви, – промолвила Нелли.

– Я, пожалуй, пойду, – заторопилась Луи. Ей надоело общество этой чуднóй девицы и ее рассуждения о сиротах. К тому же ее беспокоило то, что об ее кражах стало известно другим.

– Не уходи, – попыталась остановить ее Нелли, – побудь еще. Мне же здесь целыми днями не с кем поговорить.

– То, что ты мне говорила, неправда, – сказала Луи, набравшись смелости.

– Нет, это все чистая правда. И они ложатся спать в розовых носках, – с усмешкой добавила Нелли. – И еще такое вытворяют, закачаешься. Но этого я вам не расскажу, вы еще маленькие.

С суровым выражением на лице Луи покинула кухню, уводя за собой Эви. Она была глубоко озадачена, чувствовала себя грешницей. Однако про себя, в святая святых своей души, сразу же стала придумывать оправдания и объяснения по поводу печенья и цветов. Но как, как, во имя всего святого, об этом стало известно? И девочка пришла к выводу, что Болтоны и Мидденуэи – просто соглядатаи и черствые сплетники, старающиеся очернить ее в глазах окружающих. Она имела право взять печенье и цветы, рассудила Луи. Все, что она делала для себя, по собственной инициативе, было правильным, и она докажет это всему миру. Но что же за люди эти взрослые, какие же у них жалкие душонки и умы, если они шпионят за детьми и ябедничают? Луи переполняло праведное возмущение, она готова была дать бой всем и каждому, чтобы отстоять свое честное имя. Но (и это еще таинственней) никто так ни разу и не упомянул про эти странные кражи; и со временем она начала думать, что юная Нелли – сирота – тоже наврала ей.