Каждое лето буквально в самые первые дни каникул Луи почему-то быстро спроваживали к родным ее матери, жившим в долине Шенандоа. Некоторые из них обитали на холмах близ города Харперс-Ферри, другие – на садоводческих фермах, раскинувшихся на склонах в верховьях реки близ городов Чарльзтаун и Винчестер. Один из родственников матери, Рубен Бейкен, держал убогую лавку во Фредерике; еще один был владельцем большого магазина, торговавшего судовыми товарами и бакалеей. Магазин этот находился в Балтиморе, стоял на рыночной площади напротив рыбного рынка (именно там четырнадцатью годами раньше Сэм Поллит и познакомился с Рейчел Бейкен). Ныне жители Виргинии и Мэриленда, они все были выходцами из Мэриленда, где их предки, приехавшие из Западной Англии и областей на границе Уэльса и Англии, пустили корни вскоре после Войны за независимость. Все они со времен Реформации были нонконформистами левого толка, конгрегационалистами, почитателями Агнца Божьего. Светлокожие, чернобородые, рослые, отпрыски межродственных браков, по большей части они были люди апатичные или слабохарактерные в силу старинности своего рода. Мелкие фермеры, мастеровые или лавочники, по характеру они были уступчивые, мягкие, спокойные, но стойкие. Природа наделила их певучими голосами, в которых до сих пор слышались благозвучные интонации уроженцев Вустера и Шрусбери. Странностей и причуд в семье хватало, но вот скелеты в шкафу они не прятали, ибо все говорилось и истолковывалось с библейской простотой. Поллиты перед окружающими делали хорошую мину при плохой игре, отчаянно скрывая все свои самые банальные неприятности; Хенни лгала, лицемерила и от стыда прятала глаза перед «ребенком другой женщины», но Бейкены не видели причины быть более скрытными, нежели пророк Исайя. Дедушка, Исраэл Бейкен, тот декабрьский судный день 1859[46] года встретил семилетним мальчишкой, и его он никогда не забудет. В семье Бейкенов история США воспринималась как история борьбы за отмену рабства, и отец Исраэла, сражавшийся против рабовладельцев, погиб в бою при захвате Винчестера Союзной армией в декабре 1862 года, за неделю до отмены рабства. И у самого Исраэла, самого старшего из трех сыновей в семье, было восемь сыновей и три дочери: Рубен, Симеон, Джуда, Бьюла, Джозеф, Бенджамин, Ли, Рейчел, Дэн, Джейкоб и Закарайа. У Хенни имелось удобное объяснение для своих детей: у Луи есть тетя, к которой она ездит на лето. Эта тетя Бьюла раз в год, в начале летних каникул, приезжала к ним на чай, проходивший в атмосфере принужденной учтивости, и затем увозила Луи.

Рейчел умерла, когда Луи было полгода. На смертном одре она шепотом попросила старшую сестру: «Позаботься о малышке. Он хороший человек, Бьюла, но не знает, как управляться с детьми». И Бьюла пообещала присматривать за племянницей. Однако с каждым годом этот материнский долг все больше и больше становился ей в тягость. В те щедрые годы в гостинице Бьюлы на вершине возвышенности близ Харперс-Ферри все лето не было отбоя от постояльцев, а по воскресеньям на целый день приезжали из Вашингтона большие компании на автомобилях, чтобы отведать ее блюда из курятины. Муж Бьюлы, Чарли, с утра до ночи на задней веранде резал, ощипывал и жарил цыплят, порой до двухсот штук, для приезжих гостей. Но потом Харперс-Ферри утратил популярность, в моду вошли панорамные поездки по шоссе Скайлайн-драйв, предпочтения изменились. Даже жители Харперс-Ферри начали переселяться в Чарльзтаун и другие города; их дети устраивались на работу в правительственные учреждения. Река вышла из берегов и затопила часть города, лежавшую в низине, и задолго до того, как железнодорожную товарную станцию переместили в другое место, Харперс-Ферри перестал считаться Воротами на Юг, важным стратегическим пунктом для отдыхающих, равно как и для военных, и туристический бизнес там угас. Ныне тетя Бьюла уже не пыталась давать воскресные обеды, однако ее большой чистый дом на возвышенности был открыт для редких приезжих. Два ее сына трудились на госслужбе; муж, страдающий артритом, теперь мог только разве что возиться в саду, да иногда подменял кого-нибудь в автомастерской, но не за деньги. Им принадлежал дом на улице, которая вела к кладбищу, но они редко сдавали его в аренду. Времена изменились. Каждый новый год был менее прибыльным, чем предыдущий, а Луи росла, толстела и становилась ленивее. Богатые Поллиты (в глазах тети Бьюлы) не платили ни цента за то, что Луи проводила у них летние каникулы, и по истечении двух, а то и трех месяцев они на свои деньги должны были отвозить ее домой. Тетя Бьюла, раздражаясь время от времени, пыталась заставить взрослеющую девочку помогать ей по дому, но ее мучила совесть: пусть волосы у Луи были золотистые, как светлый мед, она во многом напоминала ей давно почившую черноволосую Рейчел. Луи унаследовала от матери ее длинные ресницы, маленький бунтарский рот и высокие скулы. Все знали, что Луи нелегко приходится с той «корзиной щенят», тем более что в доме почти никогда не было служанки, которая помогала бы «мачехе».

Худосочные сыновья Бьюлы, члены ИМКА[47], когда приезжали домой, всегда были добры к своей маленькой кузине. Они повесили для нее гамак, показали книги, научили вязать узлы, сажать деревья и т.д. И она простодушно, доверчиво ходила за ними по пятам и всегда жалела, когда они уезжали.

Порой Бьюла вынуждала ее отвлечься от своих грез, извечного чтения и повторения стихов или сцен в каком-нибудь укромном уголке сада и отправиться с визитом к кому-нибудь из других Бейкенов. Сначала они навестили дядю Дэна, который жил в Чарльзтауне и приезжал за ними на своей машине. Все мужчины Бейкены были высокие (рост дедушки Исраэла составлял шесть футов четыре дюйма[48], это если он измерял его без обуви, в носках с дырявыми пятками, и сам он был прямой, как палка), но в большинстве своем худощавые, жилистые и при этом толстозадые. Жены у всех Бейкенов были суетливые, недовольные (жена дедушки Исраэла, Мэри, однажды целый день ныла, канючила, умоляла, чтобы добиться от него хотя бы одного сердитого слова). Жена дяди Дэна, Роуз, тоже была сварливой мегерой, но более мягкого толка. Все мужчины Бейкены были религиозны (хотя дедушка Исраэл, исповедовавший свою жестокую революционную религию, был слишком горд, чтобы вступать в их святая святых). Дядя Джозеф, помещенный в психиатрическую лечебницу, сутки напролет бубнил там себе под нос стихи из Библии. Но никто не был так тошнотворно аффектирован в своей христианской вере, как дядя Дэн. Он тридцать лет торговал вразнос бакалейными товарами и был ярым сторонником семейных завтраков, а по отношению к «сиротке» Луизе был слащав, как сахар, слащав до невозможности: всегда первым (не считая благоразумной Бьюлы) приглашал ее в этот Израиль у слияния двух рек. Когда Луи первый раз приехала к нему в гости, у нее вызвала недоумение раздражительная доброта тети Роуз. Они все сели ужинать. Дэн занял место во главе стола, Роуз – на противоположном конце, напротив мужа. Рядом с Дэном сидел младший Дэн; он был двумя годами старше Луи. Рядом с Роуз сидела маленькая Роуз; она была младше Луи. Между ними расположились малыши – мальчик и девочка. Рядом с Луи сидела тетя Бьюла. Когда подали суп, дядя Дэн встал, а все дети – Роуз, Дэн, малыши Нелли и Дэвид – опустились на колени у своих стульев. Тетя Роуз кинулась на кухню, где стряпала молодая женщина.

– Роуз,– мягко окликнул жену дядя Дэн, и та, развязав передник, с сердитым видом вернулась к столу и села на свое место.– Луи, дорогая,– обратился дядя Дэн к племяннице,– тебе необязательно преклонять колени, если только сама того не желаешь.– И Луи тотчас же опустилась на колени, но глаза не закрыла, а стала смотреть вокруг и заметила, как Роуз и Дэн улыбнулись, с надеждой глядя на нее. А потом дядя Дэн (закрыв глаза с длинными ресницами, которые легли ему на щеки, и подняв к потолку красивый овал льстивого лица) затянул елейным модулирующим голосом: – Псалом двадцать восьмой, стих девятый: Спаси народ Твой и благослови наследие Твое; паси их и возвышай во веки веков! Аминь.– И он продолжал молитву, упоминая все их имена: – Но перво-наперво нашу дорогую Бьюлу, которая снова с нами, и особенно нашу дорогую маленькую кузину Луизу, дочь моей дорогой сестры Рейчел, которую мы все любим, хотя и видим редко, и которая непременно станет «венцом славы в руке Господа»[49]. Да, дорогая Луиза, – снова обратился он к маленькой племяннице, наблюдавшей сквозь пальцы за своими кузенами и кузинами (а те, в свою очередь, точно так же, сквозь пальцы, наблюдали за ней), – мы очень и очень рады, что ты с нами. – И стал дальше молиться за родных, а потом сел и в завершение шутливо добавил: – А теперь за суп. – И принялся с аппетитом орудовать ложкой. А тетя Бьюла и Роуз снова поспешили на кухню, где с ходу начали обсуждать какую-то Еву, которая «поднялась – неслыханное дело! – уже через два дня после родов».

После ужина малышка Роуз забралась к отцу на колени и обняла его за шею, со смехом уговаривая сводить ее в субботу в кино. А четырнадцатилетний Дэн подошел к Луи и таким же елейным голосом, как у отца, предложил пойти с ним в сад, чтобы посмотреть на его голубей. Малыш Дэвид принес Луи какую-то коробку – кинетоскоп, который он смастерил своими руками. А белокурая малышка Нелли, глядя на брата, показала Луи свою куклу. Женщины тем временем продолжали суетиться, убирая со стола грязную посуду и обсуждая семейные дела:

– Знаешь, что я сделала бы, будь это моя дочь? Срезала бы ее ужасные длинные космы, и она забыла бы про головные боли.

После, умиротворенные, они уселись на крыльце с вязанием и штопкой. Нелли вертелась возле матери. Отец Дэн и сын Дэн, приобняв друг друга за плечи, пошли прогуляться. Всякий раз, когда в их поле зрения попадала Луи, они обязательно ее окликали: «Дорогая Луи» – и шли дальше. Наконец настало время укладываться спать. Это действо сопровождалось еще одной молитвой, которую тетя Роуз прочитала с отмеченного Дэном места:

– «Да славят Господа за милость Его и за чудные дела Его для сынов человеческих! Ибо Он насытил душу жаждущую и душу алчущую исполнил благами»[50]. Аминь.

После все стали целоваться, желая друг другу спокойной ночи, так что даже Луи и младший Дэн сумели поцеловаться без смеха. Луи легла спать в комнате девочек. Ей было немного неловко, потому что ее кузины помолились, а она – нет. И хотя они, с их певучими голосами, слащавостью, преклонением колен, поцелуями, молитвами и любовью к близким, в ее восприятии были нелепыми, придурковатыми и отсталыми, воздух в отделанной деревом комнате с низким потолком с четырьмя зашторенными окнами, полнившейся тенями от деревьев и лунного света, казался чистым, как вода в реке с дном из песчаника. Она была снова (как и каждое лето) одной из детей Израилевых. В доме Иакова ее не считали непрошеной; здесь она не была «сироткой».

Утро встретило всех солнечными лучами, за завтраком царило оживление. Дядя Дэн, поприветствовавший всех улыбкой, и раздраженная тетя Роуз сели за стол уже после того, как дети заняли свои места.

– Доброе утро, дорогая Луи!– произнес дядя Дэн, поправив галстук, и затем спросил у детей: – Вы поздоровались с вашей кузиной Луи, которая снова с нами?– А после опять обратился к племяннице: – Луиза, за завтраком я всегда читаю те строки, что приходят на ум, когда утром я встаю с постели.– Дядя Дэн радостно, как птичка, улыбнулся всем.– Дети!– И когда они закрыли глаза и молитвенно сложили ладони, он изрек: – «И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! Вся земля полна славы Его!»[51] – Вслед за этим Дэну пришлось процитировать строки, которые он заучил перед сном (его зеркало со всех сторон было утыкано выдержками из Писания), из главы пятой Евангелия от Матфея, а потом они приступили к завтраку, хотя Дэвид прежде нагло предложил: «А пусть Луи прочитает нам что-нибудь из Библии». И дядя Дэн все тем же певучим голосом попросил племянницу уважить их, но Луи ответила, что не знает наизусть стихов из Библии. Дети со смехом поинтересовались (накануне вечером они обсуждали удивительный атеизм Луи), уж не грешница ли она и не гневается ли на нее Господь. Но Дэн их пожурил, и они мгновенно затихли. По окончании семейного завтрака они отправились во Фредерик проведать дядю Рубена. К ним ненадолго вышла тетя Джанетта – молодая дородная блондинка, внешне невзрачная и неухоженная. Луи она не нравилась. Почти сразу тетя Джанетта вернулась за прилавок магазина. Тетя Бьюла пошла с ней, а Луи осталась с Рубеном.

Рубен был более шести футов ростом, но он страдал хронической болезнью легких и оттого горбился. На его бледном лице выделялись большие темные, широко посаженные глаза. Волосы у него были темные, волнистые, но редкие. Более красивого и кроткого мужчины Луи не видела. Тетя Джанетта два-три раза заглянула к ним, о чем-то спрашивая мужа презрительным раздраженным тоном. Рубен на ее вопросы отвечал если и не с любовью, то с предельной терпеливостью и бесконечным пониманием. Потом он показал племяннице несколько имевшихся у него книг: «Путь паломника»[52], «Потерянный рай»[53] и «Жизнь и деятельность капитана Джона Брауна» Джеймса Редпата[54] (издание 1860 года). Все три книги украшали гравюры на стали.

– Что-то у него сегодня нога болит, – объяснила тетя Джанетта тете Бьюле в коридоре после своего очередного прихода.

Рубен скрывал свои мучения. С серьезным лицом, неторопливо он снова пересказывал Луи содержание «Пути паломника». Иногда он умолкал, пристально глядя на нее, а потом вдруг его длинные темные губы раздвигались в улыбке, и он переставал быть похожим на человека, умирающего от чахотки. Его горящие глаза полнились неизбывной любовью, взывая безгласно, но не таясь, к самым сокровенным струнам души девочки. Своей дочери у него не было, и он с обожанием относился к единственной дочери своей почившей сестры. Рубен надеялся, что, когда он вознесется на Небеса (если его сочтут достойным), он сразу встретит там сестру Рейчел и поведает ей последние новости о Луи, которую она покинула во младенчестве. Посему сейчас он пожирал племянницу глазами будущей смерти. Несмотря на то что семья дяди Рубена жила бедно, и комнатка в глубине лавки, где проводил время больной, была темной, неопрятной и душной, и они не могли себе позволить полакомиться даже ломаным печеньем, что продавалось в грязном магазинчике, Луи не хотелось уезжать.

С тетей Бьюлой она навестила пятерых братьев Бейкенов, имевших свои хозяйства (не считая религиозного фанатика и помешанного на поэзии), и через шесть дней они вернулись в Харперс-Ферри, где их уже ждал дедушка Исраэл, прибывший к дочери на два месяца со своей мягкосердечной неугомонной женой. Исраэлу было уже за восемьдесят. Денег он не имел и жил у кого-нибудь из своих детей, объезжая всех по очереди. «Папа приехал!» – так обычно всегда сообщалось (шепотом) о его прибытии, а о его пребывании (тоже шепотом) – «Папа все еще у меня!» И ответом на этот шепот был либо кивок, либо понимающий взгляд. Даже на расстоянии одиннадцати или двадцати четырех миль «Папа приехал!» произносилось с придыханием. С Луизой Исраэл вообще не общался, ибо она была потомством непослушной дочери и атеиста. Заботливая деликатная Мэри каждый год приводила внучку пред очи мужа (в этом году Луи уже ростом была со старую бабушку и упитаннее, чем та) и говорила: «Исраэл, это Луиза, дочка Рейчел», и черный леопард, круживший по комнате, вечно расхаживающий, расхаживающий, даже не замедлял шаг, отталкивал их в сторону (если они вдруг стояли на его пути), но ничего не говорил, только выше поднимал голову с худощавым лицом.

В этом году бабушка Мэри, подтолкнув девочку вперед, сказала немного ворчливым тоном:

– Исраэл, это Луиза. Исраэл, подумай, мы с тобой старики, неизвестно, может, последний раз ее видим.

И старик на мгновение остановился, смерил девочку взглядом, и она, уже не такая чужая ему, как в прежние дни, тоже подняла на него глаза и увидела черные с проседью волосы, длинный нос, твердые обкусанные губы, широкий квадратный подбородок, асимметричные брови, прямой взгляд серых глаз, широкий низкий выпуклый лоб, агрессивно напряженный, как у зверя, отчего виски казались впалыми. На жилистых костлявых плечах горделиво восседала голова, и с лица не сходило спесивое, недовольное, упрямое выражение. Обычно Луиза робела перед взрослыми, но на этого старика, который ее не любил, считал отвратительной, безобразной, она смотрела спокойно и не видела силы в серых глазах, в которых светилась его страсть к себе самому. Бабушка Мэри молча, но с надеждой во взоре наблюдала за мужем и внучкой. Спустя мгновение старик резким движением отвел плечи назад и возобновил шаг, туда-сюда расхаживая по комнате. На внучку он больше не обращал внимания, но в следующую минуту спросил:

– Мэри, из-за чего весь шум?

Жена его тут же подхватилась и кинулась в кухню, потянув за собой внучку. И это были единственные слова, которые когда-либо слетали с губ на каменном лице Исраэла в присутствии Луизы.

Он жил с сыновьями и дочерьми, командовал ими из гостевых комнат, которые служили ему цитаделью, но всегда держался особняком, у кого бы из детей ни гостил – будь то свободомыслящая Бьюла, набожный Дэн или суровый Симеон (Рубен был слишком беден, чтобы принимать в своем доме отца). Он к ним не выходил, не беседовал и не гулял с ними, а только и делал, что сидел на кровати, укутавшись в одну из шалей жены, уныло смотрел в одну точку или вышагивал по комнате – злой, готовый цапнуть, будто пес, оставленный охранять чью-то собственность. Дети знали натуру отца столь хорошо, что даже не думали докучать ему, хотя бы ради собственного спокойствия, – чтобы не давать ему повода неистовствовать, бесноваться, изрыгать свое недовольство. А ему хотелось злиться, в этом было его предназначение, но злиться было не на что. Окружающие и мир в целом отказывали ему в удовольствии побушевать, и в этом крылась великая несправедливость, от которой он ужасно страдал. И потому он вышагивал, вышагивал, распаляя в себе гнев, который не находил выхода. Но эта испепеляющая ярость, которую не на ком было сорвать, поддерживала в нем огонь молодости: на девятом десятке он все еще оставался черноволосым и энергичным. Все остальные его родные лишь вздыхали, втайне желая ему смерти. В том, что касалось отца, они не думали о библейских заповедях, ибо он был Библией для себя самого. В собственных глазах он был закон Божий. Его воля была священна, как Писание, и так было всегда. Он настроил против себя целую армию. Он любил ненависть и презирал эту армию, состоявшую из его собственных детей. Он был мизантроп, ненавистник, циник – угрюмое воинственное жилистое существо. Он месяц прожил у дочери Бьюлы, пока там гостила Луи, и никто слова живого от него не слышал. Правда, до них целыми днями доносился голос Мэри, которая что-то быстро говорила ему; он же, вне сомнения, общался с ней знаками и взглядами. Но Бьюле было трудно принимать у себя одновременно родителей и Луи. И она написала письмо, на которое получила благосклонный ответ. Последовала душераздирающая сцена. Бьюла объяснила матери, что их ждет у себя Роуз. Несчастная старушка заплакала, говоря, что их швыряют, как мячик, что они никому не нужны, даже дочерям, которых она выносила в своем чреве. Женщинам, которые знают, что ей пришлось вынести, она не нужна. Потом и Бьюла заплакала, и Луи, сидевшая во главе стола, тоже заревела. И три женщины, нарыдавшись, почувствовали, что их объединяет любовь. Однако бабушке все равно пришлось уехать. Бьюлу мучила совесть, но, оставаясь непреклонной, она пошла собирать родителей в дорогу. И сразу раздались крики старика, который наконец-то нашел достойный повод излить свою ярость. Однако что именно было сказано, если вообще-то что-то было сказано на человеческом языке, Луи так никогда и не узнала, ибо скандал разразился за закрытыми дверями. Когда старики уехали, Луи поселили в их комнате.

Раз в неделю в Харперс-Ферри навестить Луизу приезжали дети Дэна – юные Роуз и Дэн. В комнатах третьего этажа, затемненных деревьями, для них было много места. Вертлявая шатенка Роуз, худая маленькая злючка, Луи мало интересовала. Она предпочитала проводить время с Дэном и, когда Роуз не путалась под ногами, ходила с ним на прогулки. Они шли по дороге под сенью старых деревьев, которые укрывали их от жары и во влажный душный день, когда на небе клубились облака, пронизанные слепящими солнечными лучами, и в ясный июльский день. Эта дорога приводила их на заросшее травой старое кладбище, где во все стороны открывались дали дальние, как из дома Господня на вершине горы, как с той горы, где Дэнов Господь Саваоф устроил для «всех народов трапезу из тучных яств»[55]. Потом они либо сходили вниз по узкой тропе, что тянулась за нависавшей над рекой скалой Джефферсона, садились и смотрели на речную долину, либо шли к верховью Шенандоа, либо спускались с другой стороны от облезлого домика кладбищенского сторожа и находили тропу, с которой открывался вид на Потомак. Эта тропа ползла вниз по склону мимо мрачных навесов и ржавых калиток к ступенькам, что вели к подножью холма, к улице, на которой стояли невысокие тополя и разрушенные наводнением дома с зияющими дырами и погнутыми балками, зеленели буйные заброшенные сады, а во дворах гуляли толстые, обожженные солнцем свиньи. По этой улице можно было дойти до старого арсенала и паромной переправы. Иногда они возвращались к исходной точке своей прогулки, предпринимая рискованное восхождение к скале Джефферсона. Дэн говорил мало, но ему нравилось то же, что и Луи. Жизнерадостный по натуре, он поверял ей сокровенные мысли своим звонким срывающимся голосом. Тетя Бьюла смеялась, глядя на племянников, а дядя Чарли называл их Черно-Белыми.

– Вижу, Черно-Белые опять пошли искать бумажное дерево. – Это он произносил таким тоном, будто никому не по силам найти бумажное дерево, а потом рассказывал им одно из своих преданий.

Однажды, когда на холме строили один из домов – ныне это старый деревянный дом с резными деревянными столбами (дело было в канун Рождества),– подъехал какой-то человек в повозке, запряженной парой лошадей. Он сказал, что поможет построить дом, если хозяева примут его на постой вместе с его повозкой и лошадьми. У мужчины не было ни денег, ни своего жилья, и хозяева согласились. Он украсил резьбой четыре столба веранды, прожил с этой семьей год, а на следующий год рождественским утром взял шляпу, попрощался и покатил своей дорогой, заявив, что каждая из сторон выполнила условия его договора. Тот дом с четырьмя резными столбами, даром что полуразрушенный, так и стоит на том месте до сих пор, и на этом история заканчивалась. Дядя Чарли просил их назвать деревья в его саду: грецкий орех, японский кедр, две колорадские голубые ели (одна с мучнисто-голубой хвоей, вторая – с обычной зеленой), катальпа, хурма виргинская. После медленным прогулочным шагом они шли по зеленым улицам к негритянскому колледжу[56]. Во время прогулок Дэн иногда обнимал ее рукой за талию, иногда просто брал за руку. И вообще, каждое лето, что Луи проводила в Харперс-Ферри, было для нее откровением. Ей здесь все импонировало: и сами Бейкены, которые всегда выражались точно, с прямотой сельских проповедников (уклончивые иносказательные речи были не про них), и само место у слияния двух рек, южное солнце, заливающее холмы и их горячие головы с шелковистыми волосами, форт Джона Брауна, звездные ночи, пронзительные крики несущихся под горку на роликах от этой населенной призраками твердыни, тихие пустынные улицы, искреннее беспокойство за судьбу умирающего города и всего, что в нем есть. Здесь она забывала про спокойный возвышенный мир Поллитов, который затмевали сельские просторы, простиравшиеся до самого горизонта. Это был древний плодородный край фермеров, где под сенью местных обычаев и богов люди, мнившие себя детьми Господа, усердно трудились, воздавали хвалу и любые свои самые будничные дела выполняли под аккомпанемент мистических песен.

Наступил день, когда Луи пришла пора уезжать. В Харперс-Ферри прибыла бабушка Мэри, на пару дней покинувшая деспотичного Исраэла. В кухне гудели раздраженные голоса: тетя Бьюла с бабушкой недоумевали, почему родители Луи прислали лишь письмо с просьбой отправить их дочь домой – и ни цента на обратный билет для нее. Но за два месяца праздного существования Луи потолстела и избаловалась. Пребывая в состоянии блаженства, она наслаждалась окружающими ее улыбками и не замечала их недовольства, выражаемого тихими голосами. Она также попросила у тети Бьюлы денег на подарки для братьев и сестренки. Луи уже не терпелось поскорее увидеть их, посмотреть, как они в возбуждении и волнении будут потрошить подарочные упаковки: домой без подарков она никогда не возвращалась. Бабушка и тетя Бьюла помрачнели, но на ее просьбу ответили резко: «Деньги ты получишь». И снова продолжали возмущенно переговариваться между собой. Луи же теперь занимало одно: сколько денег ей дадут. Карманные деньги у нее появлялись только в Харперс-Ферри.

Потом было короткое путешествие в Пойнт-оф-Рокс. Рубен, Дэн и весь Израиль остались на холмах. Хмурая тетя Бьюла, скрывая свои истинные чувства, пожелала Хенни всех благ. Дети высыпали навстречу Луи, та схватилась за свой чемодан. Братья и сестренка в возбуждении топтались вокруг, а маленький Томми спросил:

– Мама, куда она ездила?

И в ответ услышал традиционное:

– К тете в деревню.

В доме Поллитов Бейкенов по именам не называли.