– Он обитает, – говорила себе Хенни, лежа в кровати, – на золотистом облаке, что плывет над множеством глухих переулков, которых он не замечает. А я обитаю в этих самых переулках, подобно другим больным овцам. Надо бы снять шоры с его глаз, но мне все равно. Он готов забрать у меня детей. И меня заклеймят позором, затравят – я-то знаю Его Светлость. Меня распирает от гнева, я с ума схожу от боли. Но он, очевидно, выше того, чтобы обращать на это внимание. Постоянно требует, чтобы доктор Доу детализировал счета, в которых услуги дантиста упоминаются все реже и реже. Конни О’Мира считает себя современной женщиной; и я тоже имею право голоса. Но факт остается фактом: мужчина может забрать у меня детей, если он раздобудет на меня какой-то компромат. И множество жирных старых дев и костлявых уродин пятидесяти с лишним лет свято почитают все до единого проклятые законы, придуманные мужчинами в этом и во всех других штатах. Я обязана быть чистой и непорочной до замужества и оставаться добродетельной после вступления брак – и ради кого?! – ради Сэмюэля Поллита. Иначе, если я не чиста и не добродетельна, он может отнять у меня детей. И ему страсть как хочется их забрать и отдать на воспитание своей чудовищной сестричке – Джо Поллит или, еще лучше, «прекрасной» Луизе – в память о дорогой Рейчел, которую он очень любил. Ему неважно, кто их будет растить, лишь бы не я, потому что я, в его глазах, плохая мать.

Хенни ворочалась и металась на постели, пытаясь придумать, как ей выправить свое финансовое положение в отсутствие Сэма. Сумеет ли она содержать свою семью и неофициально договориться с кредиторами об отсрочке по выплате долговых обязательств, дабы иметь возможность погасить долги путем экономии и продления сроков их погашения? Или, может быть, ей удастся разжалобить отца или Хасси, чтобы в конечном итоге они заплатили ее долги? Как ей быть, если суровый нрав Сэма смягчится, или он несколько отступит от своих нравственных идеалов, или из некоего извращенного научного любопытства или чувства гуманности, развившегося у него к зрелому возрасту, он начнет больше интересоваться тем, как она живет, и спрашивать себя, что за человек эта женщина, на которой он женился? Тогда Хенни и ее детям несдобровать. Тем не менее каждый божий день она с дрожью представляла, как бросается с головой в омут, исповедуясь перед ним, раскрывая ему страшные тайны; с гневом, завистью, злобой думала она о том, что он понятия не имеет о ее невзгодах. Сэм считал ее кем-то вроде невежественной служанки и посему выделял ей мизерные суммы. Зато восхищался женщинами, имевшими ученую степень и время бегать по заседаниям различных комитетов. «Чего ж не бегать по мирным конференциям, если у тебя есть прислуга, автомобиль и новые шляпки? А потом ты устраиваешь дома чаепития и прочее, похваляясь новым персидским ковром и коктейльным столиком. Я тоже о таком мечтала, так что мне это понятно. Впрочем, мужчине, которому не хватает смелости завести любовницу, взять в долг или хотя бы выпить виски, только и остается что с волнением обсуждать недавний закон об иммигрантах, принятый в Нью-Мексико, и тревожиться за судьбу поденщиков!»

Хенни встала с постели и принялась раскладывать пасьянс на туалетном столике, сдвинув в сторону большой набор туалетных принадлежностей. Время от времени она поглядывала на себя в зеркало. Ей это нравилось: взбадривало ее, оживляло.

– Господи, ну что за старая перечница! – воскликнула она, усаживаясь за столик. – А Берт молодец, добрая душа! Так, надо что-то с собой делать – волосы покрасить или еще что. Хотя… бр-р! С моими-то морщинами! Молодой парик на старом лице – очень убедительно. Сам весь такой скромник, святая добродетель, а из меня все соки выжал. Будь у меня четыре мужа, и то свежее бы была. – Она рассмеялась. – Поделом ему. Живет теперь, как мормон, хотя вокруг него столько женщин: сестра, жена так называемая, иногда служанка, дочери, которые горбатятся на него, а еще секретарши, всякие активистки, которые восхищаются им, всячески его поддерживают, дальние родственницы, наносящие ему визиты, – и при всем при этом он спит один в своей кровати! – Хенни раздраженно бросила на столик карты. – Все что угодно, лишь бы не утратить свои надежды! Бедняги, несчастные бедняги! Подумать только, это жалкое существо, его сестра, которая моет в его доме полы, не вправе поцеловать своего кавалера, потому что это позорит его имя. – Хенни запрокинула назад голову и неестественно рассмеялась, глядя на себя в зеркало. Колода была разложена. Она приподняла две-три закрытые карты, подсмотрела, потом одну карту переместила на нужное место. Но после еще двух-трех ходов неожиданно смешала все карты. Как обычно, она жульничала, если пасьянс не получался. Хенни принялась снова раскладывать карты. – Какая, к черту, разница, разложится пасьянс или нет? – Она надела халат и пошла на кухню, чтобы налить себе чаю. Дверь в свою комнату Хенни закрыла, потому что карты оставила на столике. Луи и Сэма разбудили знакомые звуки, доносившиеся из кухни. Луи тотчас же снова провалилась в сон, но Сэм, спавший неспокойно, проснулся и теперь лежал с открытыми глазами и думал: может, стоит сейчас, среди ночи, пойти и поговорить с женой (или она растревожит детей своими женскими истериками?). Пока Хенни заваривала чай, Сэм все ворочался и ворочался в постели. Он боялся ее ненависти, резкости и страданий. Лопату он называл предтечей современной сельхозтехники, она – навозокопалкой: они изъяснились на разных языках. Наконец он поднялся с кровати и какое-то время стоял в нерешительности на прикроватном коврике, переступая с ноги на ноги. Потом вышел на лестничную площадку и, там немного потоптавшись, все-таки сбежал вниз. Из кухни слышалась какая-то странная возня. В большем холле нижнего этажа было прохладнее. Сэм остановился у самого края полосы света, льющегося из кухни, и попытался рассмотреть, что делает его жена. В его лице отразился испуг, когда он увидел, что она, стоя на шатком кухонном стуле, отклонилась назад и стала поправлять рулонные шторы.

– Душенька, разве это не могло подождать до утра? – вскричал Сэм, дождавшись, когда она спустится на пол. – Глупее не придумаешь!

– О боже! – Хенни быстро повернулась, прижимая ладонь к груди. – Как ты меня напугал! – Ее голос был пронизан яростью. – Нарочно, что ли? Неужели нельзя было как-то предупредить о себе? Крадешься, шпионишь за мной среди ночи! Чего тебе надо? Следишь за мной, как обычно?

– Душенька, какого дьявола ты делаешь эти глупости? Половина несчастных случаев происходит по вине глупых женщин, занимающихся дома глупостями.

– По-твоему, я боюсь сломать шею?! – расхохоталась Хенни, отчего темные круги под глазами и глубокие морщины на ее лице обозначились резче. – Сломала бы руку, может, у меня появилась бы возможность отдохнуть; сломала бы позвоночник – обрела бы вечный покой.

– Хенни, пей свой чай. Я пришел поговорить с тобой спокойно, пока все спят. О моей командировке!

– Как же я сразу не догадалась?! Но почему в столь неурочный час? Боишься, что дети услышат все, что я могу тебе сказать?

– Душенька, давай поговорим, раз уж представилась такая возможность. Мы вместе растим детей, а друг с другом годами не разговариваем.

– И кто в этом виноват, хотелось бы мне знать? – Она тряхнула головой, дернув тощей голой шеей с гусиной кожей. – Каждое слово из твоих уст в мой адрес – это оскорбление. Прежде я выходила с тобой в свет, пока ты не стал оскорблять меня прилюдно. Раньше я приглашала сюда друзей, пока ты не стал оскорблять их. Я не допущу, чтобы мои дети слышали, как оскорбляют их мать. Когда они подрастут и наберутся ума, как они будут реагировать на то, что ты столь нечестиво обходишься с их матерью?

– Я не намерен ворошить темное прошлое…

– Если у тебя есть что сказать, – перебила мужа Хенни, поворачиваясь к нему спиной, – выкладывай и оставь меня в покое.

– Я уезжаю на шесть или восемь месяцев – в зависимости от финансирования и результатов, – с расстановкой начал Сэм. – И на время моей командировки ты остаешься моим заместителем. Тебе придется самостоятельно содержать дом и растить детей. Надеюсь, ты попытаешься вести хозяйство экономно и воздержишься от ненужных трат. Мне положили хорошее денежное содержание, и, может быть, нам удастся понемногу откладывать. Накопления нам понадобятся, Хенни. Я слышал, дела у твоего отца идут неважно. У него много обязательств, он содержит твоих слабовольных братьев с их большими семьями. Помогать им – все равно что спускать деньги в песок. Жаль, что в твоей семье мало таких, как Хасси. Но не будем об этом. Я хочу, чтобы ты подумала о будущем. И, быть может, мы сумеем достичь некоего взаимопонимания. Ты не хуже моего знаешь, что так больше продолжаться не может.

– Не может, – с отчаянием в голосе произнесла Хенни, – но ведь продолжается, черт побери…

– Как раз поэтому, – нетерпеливо воскликнул Сэм, – из-за твоей склонности кидаться бранными словечками я и пришел к тебе ночью. Мои дети не должны слышать подобных выражений. От своего отца ничего такого они не слышат. И я настаиваю, чтобы ты контролировала свой язык в мое отсутствие. Я охотно забрал бы детей из-под твоего влияния… но не могу. По закону я связан с тобой обязательствами и вынужден изо дня в день наблюдать, как моих детей отторгают от меня, отлучают с помощью сотен гнусных уловок и злобных выражений, и мой домашний быт организован в стиле Кольеров…

– В стиле Кольеров, в стиле Кольеров, – дважды повторила Хенни, передразнивая мужа. – Где бы ты был без Кольеров? Ты, доктор Всезнайка! Так быстро забыл, откуда у тебя появились средства к существованию. Все-то ты знаешь, кроме самого главного!

Сэм наградил ее недобрым взглядом.

– Тебе прекрасно известно, что я не могу платить за два дома.

– Разве? По-моему, ты уже живешь на два дома, – усмехнулась Хенни. – Впрочем, нет, кишка у тебя тонка. Ты просто держишь их при себе, как собачонок.

– Я вижу, ты не в духе, – спокойно сказал Сэм, не поддаваясь на провокацию. – Подождем до утра. Постарайся немного поспать. Не изматывай себя раздумьями, они добавляют тебе морщин. Тебе все сорок пять можно дать!

Хенни метнула в него испепеляющий взгляд.

– Как тебе будет угодно! – Отвернувшись, она налила себе еще чаю. Руки у нее дрожали все сильнее. Она осознала, что Сэм все еще на кухне, и резко повернулась к нему. – Пожалуй, лучше сказать тебе все сейчас. Не хочу маяться еще одну бессонную ночь. Сил уже нет. Меня это убивает. Сэм, давай разведемся! Это невыносимо. Ты тоже несчастен. Пока тебя не будет, я уеду с детьми к маме, а когда вернешься, мы официально все оформим, не привлекая внимания. Твой отъезд для этого идеальная возможность. Закроем этот старый дряхлый сарай, я переселюсь в Монокаси. Даже заберу с собой твоих вонючих животных, раз уж ты хочешь, чтобы у детей был свой зоопарк. Найду человека, который будет ухаживать за зверями. А папа пусть сдает Тохога-Хаус, если у него сейчас дела не очень, как ты говоришь.

В глазах Сэма появился гневный блеск неприятия.

– Я не позволю тебе разрушить мой дом. Ты годами только об этом и мечтаешь, это – главная цель всех твоих тайных интриг. Я люблю своих детей. Ни один отец не мог бы любить своих детей сильнее. Мужчины, я знаю, любят своих детей, но мои дети привязаны ко мне, они – плоть от плоти моей… – Он умолк на мгновение, тяжело дыша. – Они мне служат утешением во всех моих несчастьях. Для меня на свете нет большей радости, нежели мой дом. Мужчины губят свои жизни, терпят изнурительные мытарства ради своих детей. Некоторые женщины даже представить не способны, сколь всепоглощающую любовь испытывает сильный мужчина к слабым существам, что играют вокруг него… – Растроганный собственными словами, он снова сделал короткую паузу. – Они – свет моей жизни на многие годы. И закон, невзирая на то, какая ты женщина, отдаст их под твою опеку, потому что ты мать.

– Да как ты смеешь мне так говорить! Как смеешь…

– Замолчи! – рявкнул он. – Я больше не скажу ни слова. Иди спать. Вижу, нам есть что обсудить. Мне бы сразу догадаться, что ты замыслишь что-нибудь дьявольское, как только тебе выпадет шанс. У тебя нет никакого уважения к моей работе. В моей командировке ты видишь лишь удобную возможность обрушить на меня всю свою злобу и свою месть. Женщина, которую раздирает ненависть, готова погубить десяток жизней, лишь бы отплатить за некую непонятную обиду. Моя командировка для тебя лишь удобный случай, чтобы еще больше подорвать устои нашей семьи. Ты дьявол порчи, гниения и скуки. Я не позволю тебе растоптать мою семью. Ты будешь выполнять условия своей части сделки до самого конца. Ты будешь заботиться о моих детях… – Его голос задрожал, и он добавил с горечью: – О наших детях! – Сэм взял себя в руки и направился из кухни. – Спокойной ночи! Утром поговорим.

– Я разведусь с тобой! – крикнула ему в спину Хенни. – Найду способ. Выход всегда есть. И заберу своих детей у тебя. Человек, который любит детей! Своих народишь. Тебя же только это волнует. Иди живи с ней, обдумывай свои гнилые блестящие мыслишки, оплакивай ту милую женщину, что превратила бы твою жизнь в рай. Только – ах-ах, вот беда-то! Несчастная умерла.

– Не пытайся осквернить мое былое счастье! – заорал Сэм, повернувшись к ней. В доме стихли всякие звуки, что издают спящие люди: не слышалось больше ни причудливых всхрапов, ни сонного бормотания или недовольного ворчания, ни тихого сопения или ровного дыхания. Только Луи спала как спала.

– Когда ты вернешься, дома уже не будет, – заявила ему Хенни. – Тебе придется искать новый способ, чтобы обеспечивать меня и их.

– Заткнись! – гаркнул Сэм. – Заткнись, или я сам тебя заткну.

– Ты взял меня в жены, а сам дурно обращаешься со мной, держишь впроголодь, потому что не способен зарабатывать на жизнь, отца моего выжал, как губку, используя его влияние, прокладываешь себе путь к успеху на моих мучениях и несчастьях. Похваляешься своими «великими» достижениями, трындишь о них без умолку, – с яростью продолжала Хенни, – но твой успех построен на моих несчастных костях. Ты коверкаешь мое тело и душу, силой навязываешь мне свою животную любовь. Изувер, варвар, дикарь-индеец не сделал бы того, что сделал ты, вынося мне мозг своей сентиментальной болтовней, да еще называя это любовью, заставляя меня рожать из года в год, хотя я ненавижу тебя, ты мне противен, и я в уши тебе кричу, чтобы ты от меня отстал. Но куда там! В глубине души ты точно знаешь, кому и чему ты обязан своим чудесным успехом, потому в угоду себе и заставляешь меня гнить в этой трухлявой развалюхе, требуя, чтобы я ползала на карачках и скребла полы, стирала твое грязное белье, твои драные простыни, одеяла и даже твои костюмы. Я набиваю матрасы для тебя и твоих детей, готовлю ужины для целой оравы поганых мерзких тупых безмозглых ненавистных Поллитов. Дом, которым ты так гордишься, словно морг провонял твоим формалином. Я вынуждена терпеть твоих гнусных животных, твои идиотские коллекции, органические удобрения в саду и твое нескончаемое бла-бла-бла, – хрипло кричала Хенни. – От твоей занудной болтовни у меня челюсти сводит, уши вянут. Я готова повеситься, лишь бы избавиться от тебя и от твоего мира, полного блефа и постоянных оскорблений, от твоей неуемной болтовни, якобы спасающей весь чертов мир. Я терплю тебя и твою вонючую противную замухрышку, смотрю, как она вычесывает из волос вшей, что подцепила в школе, как у нее из паскудного рта вываливаются зеленые зубы, а тебе хоть бы хны, ты вообще ничего не замечаешь. Десять лет, десять лет… все, с меня хватит. Собирай свои манатки и выметайся вместе со своей засранкой. Это – мой дом, а ты можешь возвращаться в свои трущобы в Балтиморе, где обитал до того, как стал месить грязь в рыбной лавке моего отца вместе с нищебродами, с которыми ты рос. Найди себе дом и живи там со своей горластой сестрой-лахудрой. И забери с собой свою сестру-потаскушку.

Сэм наотмашь хлестнул ее по губам. Бросив на него обезумевший взгляд через плечо, Хенни кинулась в холл, ощупью нашла палку в темноте и ударила в гонг, визгливо призывая детей, угрожая разбудить соседей, потому как это животное – муж – снова напал на нее. Услышав на лестнице шаги Бонни, она метнулась в кухню, схватила хлебный нож и бросилась на Сэма. Полоснула его по руке и плечу и стала метить в лицо, пока у него не хватило ума выбить нож из руки жены и оттолкнуть ее. Она зашаталась, рухнула на пол и затихла, дрожа от возбуждения и изнеможения.

Бонни и Луиза, прибежав в холл, в первую минуту оцепенели от ужаса, но потом бросились в кухню, плача и умоляя супругов образумиться. Слезы застили Луи глаза. Громко всхлипывая, путаясь ногами в ночной сорочке, она кинулась помогать мачехе. Та, удрученно рыдая, оперлась на локоть и стала медленно подниматься на ноги. Луи хотела помочь ей встать с пола, но Генриетта оттолкнула ее со словами:

– Не прикасайся ко мне, с меня довольно!

Бонни влажной тряпкой вытирала кровь с лица и руки Сэма.

– Хенни, что случилось? – плача, вопрошала она. – Сэм, что произошло? Это из-за меня, да? Что ты ей сделал, Сэм? Дети!

Сэм от гнева, страха и изумления не в силах был вымолвить ни слова. Он оттолкнул Бонни и сам вытер кровь. Потом обратил взгляд на Хенни. Та, опираясь на руку, словно раненый гладиатор, ладонью терла рот.

– Оставьте нас. Оставьте нас и идите спать, – велел Сэм каким-то необычным отстраненным голосом.

Перепуганная Бонни взглянула на него, но промолчала.

Хенни посмотрела на мужа:

– Я не хочу оставаться наедине с таким, как ты. Мне страшно за свою жизнь. – Шмыгая носом, все еще трогая рот запястьем руки с опущенной кистью, она неуклюже выпрямилась, словно существо, раздираемое болью, и откинула назад волосы.

– Газ включен! – машинально напомнил Сэм. Хенни повернулась к плите и выключила конфорку под кипящим чайником. – Иди спать, – вполголоса приказал Сэм Луи. Луиза и Бонни поплелись из кухни. Обеих одолевали сомнения, но они не смели вмешиваться, осознав, что это не обычная ссора между супругами. Бонни остановилась на лестнице и, отсылая спать Луи, шепнула ей:

– Не беспокойся. Я подожду немного здесь, дорогая. Бонни будет начеку.

– Хенни! – окликнул жену Сэм.

– Чего тебе? – скорбно буркнула она.

– Посмотри на меня! – Он вытянул руку и повернулся к ней лицом, показывая порезы, которые еще кровоточили.

Она мельком глянула на него, взяла мокрую тряпку и снова дала ему.

– На, вытрись. Не стой с блаженно-мученическим видом, как святой в церкви! – Хенни смущенно посмотрела на мужа и усилием воли отвела глаза, в которых читался стыд.

Сэм бросил тряпку в раковину, вытер руки и, искоса глядя на нее, спокойным голосом заявил:

– Самое ужасное, Душенька, что ты до сих пор любишь меня. Я это точно знаю. На это указывает все, что ты делаешь – даже это!

Хенни закрыла все краны на плите и стояла сгорбившись, крепко обхватив себя руками. Склонив голову на правое плечо, она заметила холодный блеск обручального кольца на пальце левой руки. Она в тоске смотрела на золотой ободок, с которым не расставалась ни днем, ни ночью. Не снимала его, когда стирала и убирала в доме, сидела у постели заболевших детей и устраивала им праздники на дни рождения. С обручальным кольцом на руке она принимала ванну, замешивала тесто, шила на швейной машинке. С обручальным кольцом на руке она рожала детей, посещала маникюршу и гадалку. С обручальным кольцом на руке она пила коктейли с Бертом и на клочках бумаги писала расписки ростовщику. Обручальное кольцо всегда было при ней, как и мужчина, который надел его ей на палец. Хенни заставила себя успокоиться. Пусть этот простой уродливый символ брака обрекает ее на беспросветную вечность непосильного труда и нищеты, сулит раннее старение, но он также подразумевает, что ее муж – деспотичный кормилец – обязан содержать ее, мириться с тем, что она носит его фамилию, и хранить верность ей – его кухарке и служанке. На мгновение, после стольких лет несчастной жизни, она ощутила всю пугающую власть супружества; они были повязаны друг с другом до самого конца – до того самого конца, когда блеклые черви и корни травы заглушат рев его фанфар и ее поношения любви. Ее муж – боязливое тщеславное ничтожество – никогда не посмеет избавиться от нее; потому она до сих пор и остается его женой.

– Сколько же долгих мучительных холодных дней я пережил с тобой, Хенни! – говорил Сэм. – Казалось, день и ночь дует северный ветер, и наш дом, стоящий здесь на холме, открыт всем ветрам нашего гнева и нашей ненависти. Те ветры сутки напролет бесновались в наших комнатах и коридорах. Что я найду, думал я, по возвращении домой? Ты никогда не поймешь – потому что тебе на меня плевать, – что я выстрадал в те ранние годы нашего брака. Хенни, ты постоянно твердишь о своих мучениях, – например, поэтому, я знаю, Хасси и не бывает здесь, – но каково мне, ты хоть раз подумала? А ведь я тебя любил. Ты хоть представляешь, что я часами пребывал в состоянии ужаса, пока не добирался домой – боялся, что найду своих детей зарезанными, а тебя – в луже собственной крови? Однажды я вернулся домой и всюду искал, звал тебя. Ты не откликалась. Едва не теряя сознание, я бегал из комнаты в комнату, а ты все это время пряталась в стенном шкафу под лестницей, возможно, посмеиваясь надо мной – над моими метаниями и страхом. Наконец я заглянул в тот злополучный шкаф и увидел тебя. Ты, забившись угол, стонала. Утомилась от собственного спектакля! Мне было трудно понять, когда тебе действительно плохо, а когда ты бесстыдно притворяешься. Мне вся моя жизнь представлялась бессмысленной – пустыня стыда и невыразимого сожаления, а за моей спиной жена с суицидальными наклонностями! Те годы были для меня сущей мукой – годы, которые я с радостью посвятил бы служению родной стране. Мужчина, летящий в родное гнездо как на крыльях, потому что его дом – это оплот незыблемого покоя, самый богатый человек на свете: он себя не пощадит ради супруги и потомства. Если ты чиновник на государственной службе, считай, что на твое имя открыт доверительный фонд, но при этом надо мной всегда висел дамоклов меч. Хенни, я ведь мог бы занять более высокий пост, и ты была бы женой более влиятельного, более состоятельного человека. Но мне, самому любящему из мужей и отцов, отказано в этом простом удовольствии – дарить любовь жене и детям, а ведь, не считая общественного признания и любви друзей, это – единственная награда, которая мне нужна.

Хенни тем временем спокойно возилась у плиты и теперь протянула ему над раковиной маленькую белую чашку с горячим кофе.

– Выпей кофе, Сэмюэль; сахар в шкафчике на полке.

– Я стал надолго уезжать из дома, – потеплевшим тоном продолжал Сэм. – Посещал рыбоводные питомники и птицеводческие станции, даже ходил с исследовательским судном, чтобы у тебя было время успокоиться.

Не отвечая, Хенни сидела к нему спиной и пила чай. Лицо ее чуть раскраснелось, в глазах появился светлый блеск.

– А ты вместо этого флиртовала с Марком Коулфаксом, – с грустью добавил Сэм. – Я верю тебе на слово, что между вами ничего не было.

Хенни разломала печенье. Она все так же хранила молчание, но бросила в сторону мужа нетерпеливый взгляд. Сэм не заметил.

– Я никогда его не прощу, хоть это и идет вразрез с моей натурой. Я люблю прощать, прошлое пусть остается в прошлом, но человек, который предает самое святое – доверие друга и пытается осквернить его дом, подлец с большой буквы. Как ни прискорбно это признавать, но я, если вижу его на улице, перехожу на другую сторону и стараюсь не ходить там, где бывает он. Ни один мужчина, способный чувствовать как мужчина, такого простить не может!

Эти откровения Сэма вызвали гневное выражение на лице Хенни, но она старалась скрыть от него свою ярость. Сэм же молчание жены истолковал по-своему. Он заверил ее, что не намерен ворошить темное прошлое. Возможно, они выдержали бурю; возможно, его новое назначение привнесет перемены в их жизнь. Они теперь старше, дети подрастают. Они должны погрузиться в радости и интересы своего юного потомства, забыть о себе и думать о других – о молодом поколении, гражданах будущего.

– За все минувшие годы я не сделал ничего такого, чтобы заслужить твою неприязнь – подлинную или мнимую, – продолжал Сэм, – но, возможно, мы оба понимаем, откуда происходят эти чувства. Мы оба несчастные существа, и, осознав это о себе, быть может, мы сумеем наладить более счастливую совместную жизнь.

– Не знаю, – наконец тихо произнесла Хенни, – к чему конкретно ты ведешь? Что толку обманывать себя? Вместе мы никогда не были счастливы – и не будем. Не понимаю, зачем ты хочешь меня удержать. Тебе с самого начала следовало меня отпустить. Зачем ты вообще сделал мне предложение в тот день во Фредерике? Я вышла бы за другого.

– Я – не религиозен, но супружество для меня священно, – запротестовал Сэм. – Даже наш с тобой брак, Хенни, выше всякой мирской суеты, хотя бы потому, что у нас есть дети. Мог бы я допустить, чтобы наши дети были разъединены, разделились в своих привязанностях к родителям, пытаясь понять, чем плохи отец или мать?! Исключено! Это просто немыслимо! – Он содрогнулся. – Нет, птенцы должны расти в родном гнезде, пока у них не отрастут крылья и они не разлетятся по миру в поисках своего места. Надеюсь, что мы с тобой, Душенька, произвели на свет блестящие умы и благородные души. Твой отец – замечательный человек, и я надеюсь, что из наших мальчиков хотя бы один станет великим ученым, а обе девочки вырастут прекрасными женщинами. Под моим наставничеством. И если окажется, что они не столь умны, как я того желаю, по крайней мере, они смогут трудиться на благо родной страны, на госслужбе, вместе со мной, исповедуя мои принципы, когда проникнутся моими идеями о сверхдержаве, построенной на идеалах, что зреют в умах наших величайших соотечественников – ученых, приверженцев нового социализма, вождей нации! Душенька, ты же не хочешь вносить разброд в умы наших детей. Мечта всей моей жизни – вырастить своих детей могущественными людьми, воспитать племя исполинов, которые пойдут по моим стопам. И только поэтому – раз уж ты спросила – я стараюсь сохранить нашу семью все эти годы недовольства и брожения. Я делал это, не сетуя на судьбу, невзирая на собственные горести и твою нелюбовь. Никто из тех, кто меня знает, не усомнится в моих мотивах.

Хенни сидела в молчании, горбилась над пустой чашкой, подпирая голову ладонью.

– Надеюсь, Хенни, – мягко добавил Сэм, – что ты наконец-то начинаешь понимать меня.

И на кухне в жарком застоялом воздухе снова воцарилась гнетущая тишина.

– Душенька, – ласково произнес он после долгой паузы, – посмотри на меня, не показывай мне только свой затылок.

Все остальные в доме уже спали; Бонни давно покинула свой пост на лестнице. Это было одно из тех мгновений, когда ненависть исчезает и наступает бессмысленный период временного затишья, каким сопровождается каждая долгая изнурительная война, и Хенни, оказавшись беззащитной, повернулась к мужу и обратила на него бесстрастный взор своих больших карих глаз. Эти глаза с длинными аккуратными черными стрелками под высокими дугами тонких подрисованных бровей всегда глубоко волновали Сэма. Даже когда он заставал ее в ненавистном ему настроении – она сидела и смотрела перед собой, погруженная в свои разочарования, – сердце его сжималось от их отрешенной красоты.

– Душенька, – Сэм протянул к ней левую руку; ладонь у него была крупная, красивая, – иди сюда, иди ко мне. Не сиди как чужая – вечно чужая в моем доме.

Она не сдвинулась с места, но взгляд не отвела, продолжая задумчиво смотреть на него. Губы ее дрогнули в нерешительности.

– Ты надолго останешься здесь одна, – вкрадчивым голосом искушал ее Сэм. – Иди ко мне сейчас. Ты должна этого хотеть.

В конце концов он сам встал и подошел к ней. Она выставила перед собой руки, но поцеловала его, когда он нагнулся к ее лицу.

– Девочка моя родная, – пылко произнес он, – давай родим еще одного ребенка в знак того, что все наши горести позади. Давай начнем с ним новую жизнь! Я чувствую в себе огромный потенциал: теперь меня ничто не остановит. Если б только ты научилась черпать силы из меня и использовать их на наше общее благо. Я хочу быть счастливым. Поцелуй меня, моя девочка: пусть это будет наш надежный оплот, который поможет нам выстоять перед любыми невзгодами, что уготовил нам мир. Я заставлю тебя понять меня. Видишь ли, Душенька, – тихо признался он, – мне необходимо, чтобы женщина меня понимала. Это – мое слабое место. Я хочу, чтобы ты меня понимала.

Хенни встала, сотрясаясь мелкой дрожью. Сэм долгие годы был верен ей, она в том не сомневалась. И его преданность пошатнула ее решимость. Она принялась убирать со стола чашки и блюдца, думая в свое оправдание: «Так или иначе, но до того, как он уедет, я выжму из него каждый цент своих долгов. Найду способ. Я не намерена страдать». И в ее венах вновь запульсировала тонкая струйка мужества.