Когда они вышли на улицу, солнце – желтая бесформенная масса – уже клонилось к закату, и Новый Иерусалим Сэма растворялся в молочной дымке. По Джорджтаунским холмам гулял слабый ветерок, облака поднимались выше, обнажая на туманном небе мириады безжизненных неподвижных звезд.

– Не суди, Лулу, – тихо сказал Сэм. – Кто все знает, тот все прощает. Еще до женитьбы на Генриетте Кольер я знал, что мы с ней не пара, но я тогда был молод и из благородства, которое зачастую ошибочно понимается как средневековое рыцарство, не решился порвать с ней. – Он приобнял дочь за плечи.

– А мама говорила, что не хотела выходить за тебя, – с сарказмом в голосе заметила Луи.

На это Сэм ничего не ответил.

– Честно скажу, Лулу: я думал, что смогу изменить ее жизнь, что с женой и детьми я создам маленькую ячейку замечательных мужчин и женщин, которые будут трудиться ради будущего. Это была – и есть – моя единственная мечта, главная надежда моей жизни; а я мечтаю только о реальном. Хочу, чтобы ты, Лулу, меня поняла. А она ведь даже не пыталась.

Бледный, как огонек свечи в сумерках, как топленый жир, он шагал вперед, не выпуская руки Лулу, а та смотрела мимо него ввысь, на неяркие звезды. Многие годы, взирая на отца снизу вверх с высоты своего маленького роста, его голову она видела такой, как сейчас, – призрачное земное пламя на фоне небес. Сэм взглянул на лунообразное лицо дочери; при угасающем дневном свете белки ее глаз блестели, так что казалось, будто они плывут к нему.

– Ты никогда не поймешь, Лулушка, как я страдал. Но я не сдавался. Судьба подкладывает булыжники на пути тех, кого хочет испытать, и мною она осталась довольна, потому что во мне есть твердость духа. – И Сэм рассказал дочери, что ему приходилось терпеть вспышки гнева, вопли, обмороки, ложь, клевету; Хенни порочила его перед соседями и родственниками, привела в дом врага и шпионку – Хейзел Мур.

Однажды она собиралась накрывать на стол, а на нем лежали мои книги, так она сбросила их на пол – из ненависти к книгам и ко мне. Меня это потрясло до глубины души, Лулу, ибо я понял, что они обе настроены против меня и против всего, что позволяет мужчине добиваться успеха, против свободы его духа. Нет, я не вспылил. С обеими я говорил спокойно, спорил с Дьяволом, как выражались древние христиане. – Дальше Сэм объяснил дочери про «тиранию слез»: – То, что мужчины называют «тиранией слез», это изощренная форма деспотизма. Ни один мужчина не бывает столь дьявольски жесток, как женщина – якобы слабое существо. Чуть что не по ней, она осыпает тебя упреками, симулирует недомогание, впадает в истерику, рыдает. Мы, мужчины, беззащитны перед примитивными ухищрениями Евы. Сначала я был очень терпелив, много лет терпел. Ты, Лулу, тогда была еще маленькой, не понимала, насколько я был добр, надеясь, что все изменится к лучшему, ведь капля камень точит. И лишь гораздо позже я пришел к выводу, что жесткость эффективнее любви. И это едва не разбило мне сердце. Благо у меня были другие интересы. Когда повзрослеешь, Лулушка, ты поймешь, о чем я говорю, хотя ты, Лулу, никогда не будешь прибегать к подобным коварным уловкам.

– Не буду, – послушно согласилась Лулу.

Сэм стиснул ладонь дочери.

– Ты даже не представляешь, через какой ад мне пришлось пройти, не знаешь, что она мучила не только меня, но и малышей. Терзала их, настраивая против меня. Лгала им, выставляя лгуном меня, а ведь я, Лулу, за свою жизнь слова лживого не сказал. Я хочу, чтобы ты поверила мне и всегда это помнила, – строго сказал он.

– Хорошо, – торжественно пообещала Лулу.

– Сам не знаю, как я не сломался, как душа не разорвалась от горя и стыда. От этого у меня начались головные боли, да и сердце покалывает.

– Папа, я тоже кое-что видела, – призналась Луи, доверчиво глядя в окутанное тенью лицо отца. – И помню это.

– Да, ты тоже видела, – отрывисто сказал Сэм. – Но пока ты не способна понять то, что я имею в виду. Может, поймешь когда-нибудь, спустя годы, а может, никогда не поймешь. То, c чем мне приходилось мириться, пока я старался преуспеть, невыносимо для любого человека.

– У меня тоже есть свои горести… – начала Луи.

– Знаю, Лулу, знаю, – поспешил прервать Сэм дочь, сжимая ее руку. – Мы с тобой очень близки по духу, и ты уже почти достигла такого возраста, когда начинаешь меня понимать. Я всегда стремился парить на крыльях высоких помыслов, а меня стащили с небес на землю – нет, хуже того, в грязь. И кто? Женщина, причем злобная, каких свет не видывал, хотя эта несчастная, наверное, даже не сознавала, что делает. Да, уголовно наказуемых преступлений она не совершала, но бывают преступления против человеческого духа. – В голосе Сэма слышалась едва сдерживаемая громогласная ярость. – Тот, кто посягает на человеческий дух, порочит его, оскорбляет ненавистью и угрозами, виновен в преступлении. – Помолчав, он добавил мрачно: – И я не уверен, что она не хотела на деле совершить злодеяние. Много раз, отправляясь в департамент, я боялся, что по возвращении домой не застану тебя живой! Да, Лулу, она грозилась убить тебя, когда я уходил на работу, чтобы я целый день изнывал от страха. Или звонила мне в департамент, чтобы сказать это и тем самым выбить меня из колеи, – знала, что после я не смогу работать.

– Да, слышала, – проронила Луи.

– Она говорила мне, что убьет тебя и закопает в «могиле» в нашем саду, – и даже не для того, чтобы избавиться от тебя, а чтобы сесть в тюрьму и не жить со мной. Она говорила, что с радостью пойдет на виселицу, лишь бы не жить со мной. Можешь представить, Лулу, какая у меня была жизнь? – в ужасе вскричал Сэм, но каким-то далеким голосом, будто не к дочери обращался, а бродил где-то в своем жутком прошлом. – Это же кошмар! А еще грозила, что будет писать оскорбительные письма моим знакомым женщинам, женщинам высокого, благородного ума. Грозила, что отравит меня и отравится сама. Говорила, что ненавидит моих детей – своих собственных детей, Лулушка, плоть от плоти ее!

– Она пыталась меня задушить, – угрюмо промолвила Луи.

– Это ты про что? – резко спросил Сэм, будто рассек воздух хлыстом.

– В прошлый раз, когда у Томми начались конвульсии, я принесла второе одеяло и чуть не упала в ванну с горячей водой. Мама попыталась задушить меня, а потом Томми и после сказала, что лучше утопит нас в горячей воде. А потом попыталась и себя задушить.

Немного помолчав, Сэм сердито сказал, что не следует столь эмоционально реагировать на всякую ерунду, что Луи вполне способна справиться с такой слабой женщиной, как Хенни, да и брат ее тоже.

– Твоя мать не такая уж и сильная.

Луи сникла, но потом с жаром выпалила:

– Сам же говорил, что не всякое убийство считается убийством. Это зависит от того, где оно происходит.

– Ты о чем?

– Ты говорил, что полинезийцы не считают убийство убийством. Старые женщины копят деньги, затем нанимают молодого парня, чтобы он их убил и похоронил. Ты сам рассказывал. Говорил: это не преступление, если у какого-то народа так принято.

– А-а-а, ты об этом!– Голос Сэма окреп.– Да, Лулу, я действительно говорил, что на каждом меридиане, так сказать, свое понятие убийства. Тысяча и одна нравственных заповедей (если объективно оценивать нравы различных этнических групп) учат нас не оставаться навечно скованными нашими собственными предрассудками, даже в сфере закона. К примеру, возьмем такое чудовищное преступление, как убийство. Допустим, началась война. Долг патриота – призывать людей к готовности убивать и быть убитым. Недалекая старушка Джо – добросердечная женщина, между прочим,– во время последней заварушки[38] рассылала десятки белых перьев[39], – иными словами, призывала молодых людей идти воевать и быть убитыми. А ведь молодой человек пригодился бы и ей самой. Это было своего рода помешательство: этакое сочетание священного безрассудства человечества, охваченного тягой к самоистреблению, сознательной жертвенности и желания убивать. И все считали Джо символом патриотизма. Полагаю, твоя недалекая тетушка Джо все же добьется избрания в «ДАР»[40]: она тут выяснила, что некий Поллит когда-то давно не придумал ничего лучше, как пойти воевать; ставлю десять к одному, что он был «красным мундиром»[41]. Так вот история подшутила над Джо!

– Пап, мама сказала попросить у тебя денег на новое платье, – начала Луи, когда Сэм насмеялся вдоволь. Тот снова усмехнулся. – А то это уже все в пятнах.

– Да, женщины склонны к убийству, – продолжал свое Сэм. – В старой недоброй Европе и теперь женщины просят деревенских ведьм извести их мужей, потому что они устали подавать им кофе.

– Правда? – зачарованно воскликнула Луи.

– Да. И я лично знаю нескольких женщин, – с усмешкой продолжал Сэм, – которые очень хотели бы познакомиться с такими ведьмами. А также нескольких мужей, которые тоже были бы рады с ними познакомиться. – Луи хихикнула. – И мы смогли бы избавиться от старых жен, которые постоянно на нас бранятся, и завести себе сладких красоток лет семнадцати, – добавил Сэм. Луи снова засмеялась.

Они немного поболтали на увлекательную тему санкционированного убийства, потом Сэм сказал, что шутить об этом нельзя, ибо убийство – дело нешуточное, как правило, оно спровоцировано ненавистью, а ненависть – корень всех зол на свете.

– Если б, к примеру, твоя родная мамочка не умерла, моя жизнь была бы гораздо полнее – настоящий рай для меня. И мне было бы неважно, что у нее неразвитый ум; достаточно того, что она просто моя жена, потому что с такой женой у меня был бы стимул шагать вперед. Твоя мама понимала, к чему я стремлюсь, – точнее сказать, она понимала меня и побуждала двигаться вперед – во всем. Она очень хотела, чтобы я учился и делал успешную карьеру – не ради пошлого успеха, нет. Просто как истинная женщина она любила свой дом, любила меня и тебя тоже, свою Уточку, как она тебя называла. А еще потому, что она знала о моих высоких целях, ведь я нередко рассказывал ей о них.

– А какую цель ты перед собой ставил? – с любопытством спросила Луи. Она и сама была честолюбива. Хотела воспитать в себе спартанский характер. Например, если б она на приеме у зубного врача ни разу не вскрикнула от боли, это, наверное, произвело бы на окружающих сильное впечатление. И она хотела стать великой личностью. Пока же в книгах она читала об избранниках судьбы только мужского пола.

– Ты прекрасно знаешь, какая у меня мечта,– звучным голосом ответил Сэм.– Быть одним из тех, кто несет свет людям, как дети света[42].

По пути домой Сэм пребывал в блаженном настроении. Он развлекал дочь рассуждениями о допустимых случаях убийства, видя, что ей это интересно. В некоторых тайных обществах существовало правило, согласно которому предателя убивал один из членов братства: таково было условие вступления в его ряды. Право на самоубийство должно быть признано и считаться допустимым, ведь человек – хозяин собственной жизни. Следовало разрешить убийство немощных, неизлечимо больных и сумасшедших. Детей, родившихся умственно неполноценными или больными, тоже следовало убивать, и такие убийства не должны считаться преступлениями, ведь от них обществу только польза, а благо общества превыше всего.

– Иногда убийство можно расценивать как благородное деяние. Например, когда кто-то жертвует собой или своими родными и близкими ради блага других людей. Такое я могу понять, Лулу! Лишение жизни одного человека ради спасения многих или будущих поколений – разве это не прекрасно? По-моему, даже ты не можешь с этим не согласиться. В принципе, нет ничего зазорного в том, чтобы убить тысячи человек, но только не без разбора, как в условиях войны, а выбирая немощных и отправляя их в камеры смерти, где они умрут мгновенно, без мучений и страданий. Одно это принесло бы пользу человечеству, открыв путь к созданию евгенической расы. Меня весьма радует, что в ряде штатов уже приняты законы, которые свидетельствуют о том, что в ближайшем будущем в решении этих вопросов будет применяться воистину научный подход. Но ты права, Лулу, древние дикари нас опередили: в известном смысле полинезийцы пришли к этому раньше нас.

Домой Луи вернулась в крайнем возбуждении. Никогда прежде она не была столь близка к тому, чтобы обсуждать с кем-то собственные честолюбивые замыслы, а Сэм пребывал в дружелюбном настроении.

– Все будет хорошо, Лулу, – напутствовал ее Сэм, поцеловав на ночь. – Ты – это я сам и потому не собьешься с праведного пути. Я в этом уверен.

– Папа, я не буду такой, как ты.

– А куда ж ты денешься! – рассмеялся Сэм. – Ведь ты – это я.

Луи сникла: она хотела быть такой, как Элеонора Дузе[43], а не как Сэм.

– Я хотела бы овладеть валлийским языком, – быстро произнесла она.

– Не будь идиоткой! Это еще зачем? – со смехом спросил Сэм.

– Я хотела бы выучить грамматику валлийского языка или египетского; тогда я могла бы читать в оригинале поэзию, о которой пишет Борроу[44], и «Книгу мертвых».

– Прежде освой американскую грамматику, – добродушно посоветовал Сэм, потрепав дочь по щеке.

– Ее я уже знаю, – ответила Луи. – Никто не знает ее так, как я.

– И еще научись ходить с расправленными плечами, – бросил Сэм, отворачиваясь от Луи и включая радио. – Знаешь, Лулу, я хотел бы выступить по радио с получасовой речью, прямо обращаясь к широкой аудитории. Представь, каково это: ты говоришь, а тебе внимают твои соотечественники по всей стране!

Она ушла в свою спальню, опять с чувством обиды.

– Я отплачу,– буркнула девочка, поднимаясь по лестнице. На мгновение она остановилась и, хмурясь, посмотрела через перила.– Мне отмщение, говорит Господь, я воздам[45]; нет, это мне отмщение, я воздам.

Ей приснилось, что у нее есть коса и коса эта висит в мглистом пространстве, где также стоит Господь, и у него внутри что-то тихо рокочет в такт маятнику, но маятником была та же коса. Коса, которой Луи как-то управляла, спустилась к земле и стала косить траву. Сердце Господа стучало громче, удары перемежались долгими раскатами, похожими на бой гонга в холле, и Луи подумала: «Это Судный день». Она проснулась. В холле били в гонг, словно всех будили с наступлением утра, но было еще темно. Внизу, в холле, Хенни кричала:

– Я всех созову! На помощь! Луи, твой отец меня избивает!

Луи услышала, как Бонни бросилась по лестнице вниз.