В три часа пополудни в калитку вошла тетя Джозефина Поллит – высокая голубоглазая женщина с радостной улыбкой во весь рот. По своим годам она уже приближалась к внушительному среднему возрасту, но походка у нее была бодрая, пружинящая. Она несла себя так, как успешный коммивояжер несет свой солидный желтый саквояж. При себе она имела легкое пальто, зонт, сумочку, книгу и пакет. Близнецы кинулись ей навстречу. Она переложила пакет в другую руку, приобняла обоих и от души расцеловала.

– Вы рады вашей тетушке, близняшки? Где мама? В доме?

– Мама ушла.

– Ушла! Разве никто ее не предупредил, что сегодня должна прийти тетушка Джо? Ах, какая жалость! Мне очень нужно с ней повидаться! И с Сэмюэлем тоже! Где ваш папа? Пойдемте в дом, цыплятки, тетушка вам кое-что принесла… Позже покажу.

– Ура! – пронзительно закричали мальчики, как того от них ждали. – А что?

– Скоро увидите. Дайте тетушке раздеться. Где тетя Бонни? Тоже ушла? Кто принесет тетушке стакан воды?

– Сэмми, тетушка! – вызвался Малыш Сэм.

– Ты, наверное, хотел сказать «я», да, Сэмми? «Я принесу, тетушка».

Он конфузливо улыбнулся и бросился в дом.

– Где ваш отец? Помни, нужно говорить: «Я принесу, тетушка!» Повтори!

– Я принесу, тетушка! – крикнул от двери Малыш Сэм, исчезая в доме.

– На крыше красит крышу, – ответил Сол.

– На крыше! В воскресный день! Скажите ему, что я пришла! Сэм! Сэмюэль! Скажите ему, что я здесь! – Она втянула в себя воздух и с важным видом прошествовала в дом. Однако Сэм с крыши углядел сестру и теперь, перегнувшись через желоб, хнычущим голосом обратился к Солу:

– Спроси у Джози, принесла она мне шоколадку? Она всегда приносит мне гостинец.

– Папуся! – укорила его Эвелин, покраснев.

– Давайте, дети, – жалобно скулил Сэм, – спросите у Джози, принесла она что-нибудь бедняжке Сэму. Иначе я не слезу с крыши. А вдруг я упаду или получу солнечный удар? Здесь, наверху, что угодно со мной может случиться!

– О папуся, ты же сам говорил, чтобы мы никогда ничего не просили, – серьезно напомнила ему Эви.

– Ну же, дети, – пискляво канючил Сэм, – скажите, что она должна меня задобрить. Ой-ой, падаю, голова кружится, не пойму, где я. А все из-за шоколадки. Я должен съесть шоколадку!

– Не смейте, – яростно приказала Луи младшим с веранды. – Не смейте спрашивать.

– Ну же, мальчики, – требовал Сэм еще более жалким настойчивым голосом. – Я хочу шоколадку, хотя бы кусочек, пусть даже малюсенький-премалюсенький. Пусть передаст мне сюда шоколадку или пошлет кого-нибудь за плиткой.

Луи выскочила с веранды во двор и встала на виду у отца.

– Я им не позволю! – крикнула она. Дети растерянно топтались на месте, не зная, как быть.

Джо, войдя в дом, сняла шляпку и тряхнула головой, откидывая назад копну ослепительно желтых кудряшек, которые невозможно было пригладить. После припудрила носик, с улыбкой слушая полемику во дворе, но когда дело дошло до перепалки, она вышла на веранду и крикнула:

– Сэмюэль, я принесла тебе шоколад. Слезай, мне нужно с тобой поговорить!

– Сюда принеси, наверх, – захныкал Сэм, рискованно свешиваясь через желоб. На высоте он страдал от головокружения и тошноты, но никогда не мог отказать себе в удовольствии попаясничать.

– Слезай давай, не будь дураком! – рявкнула Джо. – У меня к тебе разговор!

Широко улыбаясь, Сэм стал спускаться по приставной лестнице.

– Джози точно так же ругалась на меня из окна на Ломбард-стрит, когда я притаскивал домой на удобрения коровьи и рыбьи кости. Помнишь, Джо? «Фу-у! Что за вонь!» Джози со стуком открывала окно и кричала на всю улицу: «Папа, усмири ты этого мальчишку! Сэм, не будь дураком!» – и снова его захлопывала.

– Сэмюэль, слезай вниз! – нетерпеливо крикнула Джо. – Не строй из себя козла! – Она нахмурилась, но долго сохранять сердитое выражение не смогла. Расплывшись в улыбке, она подошла к младшему брату и расцеловала его.

– Идем, – более мягким тоном произнесла она, – я дам тебе твой шоколад, а Луи сварит нам кофе. Луи, дорогая, подойди сюда, поцелуй тетю, милая! – Она смерила девочку взглядом, провела ладонью по водопаду ее непокорных волос и провозгласила: – Луи взрослеет, еще немного подрастет – и станет совсем как я. Только с прямыми волосами! В твои годы, дорогая, я была такой же! Ты будешь похожа на меня. Надеюсь! – Она весело хмыкнула и громко рассмеялась. – Беги, дорогая! – А потом, сурово сдвинув брови, эта Юнона строго спросила: – А Бонни дома?

– Думаю, Бонифация прикорнула, – ответил Сэм.

– Позорище, – заявила Джо, – форменное безобразие. Сэм, ты должен настоять, категорически потребовать, чтобы она перестала встречаться с тем негодяем, фигляром. Стыд-то какой! Подумать только! Чтобы моя сестра гуляла с каким-то проходимцем! К тому же он еще и женат! Сэмюэль, ты должен положить этому конец! Я настаиваю!

Сэм, приняв серьезный вид, взял сестру за руку и повел ее прочь от детей. Они пришли в светлую гостиную на нижнем этаже, протянувшуюся с юга на север. В этой красивой тихой комнате с окнами от пола до потолка, выходившими в сад, вдоль стен высились книжные шкафы и стояло пианино Хенни. Дети остались играть во дворе. Они целый день трудились и устали: покраска дома – тяжелая работа. Луи варила кофе. Время от времени до детей доносились отголоски пылкого разговора, происходившего между негодующей Джо и суровым Сэмом где-нибудь в углу комнаты. Или дети видели, как она вышагивает по гостиной, снимая и надевая пенсне, вскидывая голову и фыркая, как ломовая лошадь. Иногда она останавливалась у окна между шторами, благожелательно глядя на детей, и тогда солнечные лучи пронизывали копну ее соломенных кудряшек.

– Что хорошо, то хорошо, а что плохо, то плохо, – вещала она, – и любой человек, будь то мужчина, женщина или ребенок, если ему знакомо чувство приличия, откажется общаться с ним. Я больше не желаю об этом слышать – и точка. Этому нужно положить конец любой ценой! Ведь он женат. Я и подумать не могла, что кто-то в нашей семье способен посягнуть на священные узы супружества… Этому нет прощения. Будь уверен, каждому воздастся за грехи его! И если она будет упираться, ты должен ее отослать отсюда. Хенни, я уверена, согласится со мной. С Хенни я поговорю сама. Я чуть не сгорела со стыда, когда мне в лицо сказали об этом. Да еще кто! Мисс Критчмар! Между прочим, меня хотят избрать в совет общины, а тут такие слухи! Что я скажу? Как покажусь на глаза людям?

– Твоей вины в том нет, Джо, – серьезно произнес Сэм, – но мы, разумеется, это прекратим.

– Такое святотатство не может продолжаться. Ее нужно остановить, – заявила Джо. – Меня аж мутит от этой мерзости. А я ведь на днях выяснила, что один из наших предков сражался в Войне за независимость, Сэм. Специалист по генеалогии заверил меня, что среди участников было несколько человек с нашей фамилией, и один из них, вне сомнения, наш родственник. А тут такая бомба! Я была в ужасе, Сэм. Пять ночей не спала! Ты даже представить не можешь, что со мной было! Где эта глупая девчонка?

– Наверху. Я пошлю за ней.

– Сама поднимусь! Не суетись! Дам ей хорошую отповедь, чтоб неповадно было. Безобразие. Ужас и кошмар! И это моя собственная сестра! Как она могла?! Что с ней такое, Сэм? Мама была такая замечательная женщина, и мы с тобой ни разу не согрешили. Я абсолютно в этом уверена. Я не ханжа! Жаль, конечно, что ты не ходишь в церковь, Сэм, но для неверующего ты ведешь образцовое существование. Правда, папин пример… – Она умолкла, увидев, что Луи несет им кофе, и затем великодушно добавила: – Папа мог бы быть более достойным человеком.

– Сейчас это не имеет значения, – спокойно заметил Сэм. – Пожалуй, лучше оставь это мне. Я выясню, как обстоят дела. Не обвиняй бездоказательно. Злой язык может наделать больше бед, нежели два глупых человека, а они, возможно, не более чем глупцы, помни об этом! Сделай скидку на то, что это просто безобидное сумасбродство, Джо.

– Это безобидное сумасбродство породило множество слухов! Женатый человек! Представь, за кого он принимает Бонни! А она, между прочим, твоя сестра, Сэм! Если ты думаешь, что я стану это терпеть, ты глубоко заблуждаешься. Меня удивляет твое малодушие, Сэм. Ты слишком порядочный, всегда был слишком порядочным. А я всегда исполняю свой долг. Некоторые меня за это не любят, но я знаю почему.

– Джо, ты не ангел мщения, – указал Сэм. – В таких вопросах нужно быть более человечной. Ты уж поверь мне на слово. У меня больше опыта, чем у тебя.

– Больше? На сколько? Ты упираешь на то, что ты женат? Вздор! Мне, между прочим, приходится изо дня в день разбираться с мамочками и их проблемами. Они делятся со мной своими невзгодами. И среди них у меня много сторонников. Мое мнение объективно именно потому, что я не иду на компромиссы. Это не в укор тебе, Сэм. Я знаю, что ты всегда был добрым хорошим человеком и таким остаешься. Лучше тебя я никого не знаю. И ни в чем тебя не упрекаю. Ты – самый лучший. Просто чрезмерно мягок. Сам ты эту ситуацию не разрешишь.

Сэм жестом предложил ей сесть, и она повиновалась.

– Видишь ли, Джо, раньше я был такой же, как ты. Рассуждал точно так же. Я прекрасно понимаю твое негодование. Но поверь, ты ошибаешься. Нельзя силой к чему-то принуждать человека – даже во имя высокой нравственности. Здесь помогут доброта, человеколюбие и снисходительность к человеческим слабостям. Не забывай: она твоя сестра, десятью годами младше меня, а я и то с трудом понимаю, как разобраться в собственной жизни. Будь добра к Бонни. Иди поговори с ней – согласен, с женщиной она должна быть более откровенна, – но прояви милосердие.

– Будь уверен, Сэмюэль, – вскричала Джо, – я никогда не буду милосердна к тем, кто грешит в силу своей природной слабости! – Она вскочила на ноги и тряхнула головой.

– Беги, Лулу, оставь нас, – велел Сэм дочери, которая принесла в гостиную поднос с кофе.

– И еще,– снова вскричала Джо, но уже чуть тише,– Сэм, я хочу проконсультироваться с тобой по подоходному налогу, что с меня берут, по вычетам. Тут ко мне приходил какой-то тип, задавал вопросы. Я абсолютно уверена, что с меня берут больше положенного. По ночам я спать не могу от грохота отбойных молотков на улице, а если попытаюсь продать свое жилье, и половины за него не выручу. Я намерена взять ссуду на ремонт, только какой смысл? Лучше сдать его в аренду какому-нибудь владельцу меблированных комнат. Он будет регулярно платить мне ренту, и тогда я горя знать не буду. Все это и так лишает меня сна, а тут еще куча безответственных людей свалилась на мою голову. Мне что, теперь совсем не спать? Та старуха, у которой четки на кровати, появляется только раз в две недели, когда приходит за пособием или когда разругается с зятем. Немец – приятный порядочный парень, и квартирант хороший, на родину уезжает повидать родителей. Он-то прилежный, спокойный, славный, не то что те два ужасных итальянца, которые не работают уже четыре дня. Уходят на пивные вечеринки, возвращаются пьяные, от них несет перегаром, да еще и не работают. Мой дом разваливается на глазах, а у меня нет времени, чтобы привести его в порядок, избавиться от нынешних жильцов и найти приличных. Та противная пигалица с первого этажа беременна вторым ребенком, хотя у первого еще только первый зуб прорезался. Посуду вымоет дай бог к одиннадцати, а то и к двенадцати часам, а потом к ней приходит еще одна такая же замухрышка с младенцем в коляске, и они сидят в темноте и сырости, болтают, бывает, спагетти себе приготовят. А тот бестолковый бродяга сигареты изо рта не выпускает, хотя самому еды купить не на что, и за жилье вообще не платит. Меня от них тошнит. Более ужасных, пустоголовых бездарей во всем мире не сыскать, а государство оказывает им поддержку! Как тебе такое, а, Сэм? У меня просто в голове не укладывается. А в доме по соседству с моим живет женщина, у которой есть загородный участок, а ей платят пособие. Ну разве это справедливо, Сэм? Впрочем, откуда тебе знать, что происходит на белом свете? Ты – сотрудник правительственного учреждения и, в отличие от меня, не якшаешься с подобной шушерой. А я сталкиваюсь с ними лицом к лицу каждый божий день и вынуждена общаться с ними, потому что они – мои жильцы. Вынуждена следить за тем, чтобы водопровод и канализация у них были в исправности. Думаешь, они чем-нибудь довольны? Нет, Сэм, ты не знаешь этих людей. Это я имею в виду. И не надо мне заявлять, что я не замужем. Я легко могла бы выйти замуж, но я сказала себе: «Нет, нет и нет. Я дождусь своего идеала». Нет, ну вот что ты на это скажешь, Сэм? Одному ребенку всего девять месяцев, а она уже второго носит. Безобразие!

– Может, они любят детей, – улыбнулся Сэм.

– Вздор! Это всего лишь недальновидность и безответственность! – негодующе возразила Джо, глядя на брата. – Они задолжали мне за жилье за три недели! И хватит дурачиться, Сэм. Ладно, кофе я выпила, теперь пойду поговорю с девчонкой. Образумлю ее.

Преисполненная чувства собственного достоинства, Джо направилась к лестнице. «Высокомерная белокурая цаца, которая глуха, нема и слепа ко всем, кроме себя-бя-бя-бя», – добродушно отзывалась о ней Хенни. По мнению Сэма, «Джо – хорошая женщина, но не очень широкого ума». А Бонни всегда со смехом говорила: «Джо – добрая душа, бедняжка!» Бонни, опьянев от жары, дремала в своей комнате, когда Джо своим вторжением ее разбудила. Она мгновенно насторожилась, подошла к лестнице и услышала почти весь разговор, происходивший между Сэмом и Джо. Если б могла, Бонни непременно сбежала бы из дома, но это было невозможно: подножие лестницы находилось прямо у входа в столовую. Бонни даже подумывала о том, чтобы вылезти через окно, попытаться добраться до крыши крыльца и по одному из столбов, что поддерживают ее, спуститься на землю. Десять лет назад она так и поступила бы, но теперь… Бонни обрадовалась, услышав голоса двух маленьких девочек в комнате напротив. Эви и Изабель играли в дочки-матери. Это была любимая забава Эви, которой она готова была предаваться с утра до ночи. Роли распределялись всегда одинаково: Эви была мамой двух детей – младенца и маленькой школьницы, роль которой исполняла Изабель. Изабель шла в школу (в углу комнаты), где поднимала руку, что-то писала на полу и после поразительно короткого утра возвращалась домой на обед. За обедом она неизменно грубила матери, за что получала шлепок. После обеда она отказывалась снова идти на занятия, и мама недовольным голосом в приказном порядке отсылала ее в школу. В отсутствие старшей дочери мама меняла подгузник младенцу, пела ему колыбельную, шлепала и поучала его – заботилась о нем так, как раньше Эви обычно ухаживала за Томми. Эви часто просила маму родить еще одного ребеночка, чтобы ей было с кем возиться, а сама тем временем от случая к случаю нянчилась с другими малышами, помогая мамочкам, что жили на противоположной стороне улицы. За три мимолетных дня своего материнства Эви в третий раз заплела косички Изабель и отправила ее в школу со словами:

– Ты теперь иди на уроки, а я пока приготовлю ужин для мужа. – Вместо фартука она повязала на поясе тряпку.

– Но у тебя нет мужа! – жалобно вскричала Изабель. – У тебя двое детей, а мужа нет. Так не должно быть. Давай мамой буду я.

Большеглазая Эви продемонстрировала удивительную рассудительность, убеждая Изабель, что она совершенно не подходит на роль матери, но согласилась, с несколько растерянным и раздраженным выражением на лице, разделить честь ведения домашнего хозяйства с неким воображаемым мужем. Однако Изабель настаивала, что муж должен быть настоящий, и Эви была вынуждена высунуться в окно и позвать младшего брата.

– Малыш Сэм! – крикнула она. – Ты мне здесь нужен. – Братишка выразил протест. – Ты должен быть моим мужем, – объяснила Эви.

– Нет, – отказался Малыш Сэм.

Эви быстро повернулась к Изабель и решительно заявила:

– Мой муж на работе, а ты иди в школу.

Побежденная Изабель взяла портфель и пошла в школу, а Эви, что-то радостно бормоча себе под нос, принялась деловито возиться с куклой и заниматься воображаемыми домашними делами.

Джо остановилась, наблюдая за игрой девочек. Ее суровое лицо поборницы незыблемых моральных устоев немного смягчилось. Она угрюмо улыбнулась «деткам», затем вошла в комнату ошеломленной Бонни и остановилась в нескольких шагах от младшей сестры, сидевшей на кровати.

– В пятницу я узнала о тебе кое-что очень миленькое! – начала Джо. – Оказывается, ты средь бела дня разгуливаешь по Балтимору с этим Холлоуэем, захаживаешь с ним в бары. Поверить не могу! О чем вы с ним думаете? Ты должна это прекратить немедленно, раз и навсегда. Может, тебе и плевать на собственную репутацию, но я не допущу, чтобы позорили мое имя.

– Это не твоего ума дело, – огрызнулась Бонни. Покраснев, она вскочила с кровати, которую усеивали воротники, письма и бумажные выкройки.

– Как это не моего? – изумилась Джо, не ожидая получить отпор. – Именно что моего. Ты хоть сама понимаешь, что творишь, встречаясь с человеком, у которого есть законная жена? Знаешь, как это выглядит?

– А ты не смотри, – ответила Бонни. – Если я хочу водить невинную дружбу с женатым человеком, тебя это никак не касается.

Джо вспылила. «Дружба» с женатым человеком – это не невинная шалость. Куда катится Бонни? Или ей неведомо, куда может привести ее тропа наслаждений? Она всюду в городе показывается под ручку с женатым мужчиной, распивает с ним в барах спиртные напитки, что вряд ли можно принять за невинную дружбу. Если ей плевать на себя, хотя бы озаботилась тем, что подумают о ее братьях и сестрах. Что скажут друзья Хенни, если узнают, что сестра Сэма бесстыдно, в открытую гуляет по улицам с женатым мужчиной?

– Кем ты себя возомнила?

– Красивой женщиной, – заявила Бонни.

– Что-о? – заорала Джо. – Какая наглость!

– Honi soit qui mal y pense[30], – презрительно скривила губы Бонни. Такого Джо уже не смогла вынести. Она подскочила к младшей сестре и давай трясти ее за плечи, крича, что та должна немедленно, сегодня же, прямо сейчас («Ага, разбежалась», – дерзко фыркнула Бонни) написать этому подонку письмо и сообщить, что больше он ее не увидит. –  Его последний выход на сцену, – вздорно буркнула Бонни. Джо поняла, что сестра теряет терпение (а выдержкой она никогда не отличалась).

– Не валяй дурака, – напирала Джо. – Подумай, как он относится к тебе, какой ты предстаешь в его глазах.

– Он меня понимает, – не сдавалась Бонни. – Я от природы жизнерадостна и, хотя люблю деток Сэма, хочу, чтобы у меня были свои друзья. А он, ко всему прочему, истинный джентльмен.

– Чушь! – отрезала Джо. – Ты ведешь себя как ребенок. Давай садись и пиши ему письмо. Я сама его отправлю. Сэм согласен со мной в том, что этому нужно положить конец.

– Можно подумать, я совершила преступление, – возмутилась Бонни. – Со мной он обходителен, а с женой не живет, собирается с ней развестись.

– Я знаю наверняка, что развод она ему не даст, – заявила Джо.

– Он сказал, что даст. Она ненавидит его, они несчастливы в браке и давно хотели развестись, но он просто жил как жил, пока не встретил меня. Это его слова.

Джо заверила ее, что это все ерунда, она знает наверняка, что ненависти к жене он вовсе не испытывает, а на самом деле снова сошелся с ней. Всем известно, что они помирились и так далее и тому подобное и что этот ужасный человек, позабавившись с Бонни, затем шел прямиком к жене, все об этом говорят, назревает страшный скандал, и она, Бонни, может стать виновницей очередной супружеской ссоры.

– Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает[31], – торжественно заключила Джо.

– Я же не знала, – заплакала Бонни. – Поверить не могу. Он ведь сам мне сказал: «Почему мы вечно должны потакать женским капризам?» Это его слова. Чем же я виновата?

– Вот ты и проболталась, – заметила Джо. В завершение она заставила Бонни тотчас же написать письмо, после придирчиво прочитала его и понесла вниз, собираясь отправить по почте.

Бонни осталась наверху. Она сидела и плакала, думая, что у нее разбито сердце, пока не услышала шорох, как будто руки привидений поглаживали ее стеганое покрывало, а призрачные ноги топтались на ее ковре. Она подняла голову: на нее с испугом смотрели Эви и Изабель.

– Почему вы плачете? – писклявым звенящим голоском спросила Изабель. Ей вторила Эви, задав тот же самый вопрос. Ласковая Бонни обняла и притянула к себе двух малышек.

– Тетя Джо пришла и спустила меня с небес на землю. Потому и плачу, милые мои. Сладкая ты моя! – Она поцеловала Эви. – Да хранит тебя Господь, котенок. Да благословит он твое любящее сердце, дорогая. – Она поцеловала Изабель. – Не обращайте внимания на бедную Бонни. Я ужасно одинока и несчастна, потому и плачу. Но вы не думайте о тревогах взрослых. Живите и радуйтесь. У вас своих тревог будет достаточно, когда подрастете. Такова участь всех людей. Ну-ка, ну-ка, поцелуй еще раз бедняжку Бонни. Ой, что это? У Эви в глазу слезинка. Ах ты моя лапочка. – В порыве нежности она осыпала поцелуями головку Эви, бережно перебирая пряди ее блестящих черных волос. – Ну вот, дай Бонни минутку подержит тебя в объятиях, чтобы ей стало лучше! – Эви с любовью смотрела на сияющие волосы и голубые глаза Бонни.

– Тетя, ты такая красивая, – произнесла она.

– Другие тоже так думают, – кивнула Бонни, слабо улыбнувшись. Но она уже начинала понимать, что еще «не все потеряно». Бонни встала и принялась собирать с кровати выкройки и кружева, примеряя воротники на девочках. И все приговаривала: – Не бойтесь: все будет хорошо! Не падайте духом! Кто весел, тот смеется! Брань на вороту не виснет! Ой, как тебе идет! Вот это красота! Ну-ка, взгляни на себя в зеркало, дорогая! – И вот уже щебеча, как канарейка, она внезапно убрала все вещи в выдвижной ящик и выпроводила девочек: – Идите поиграйте, куколки. – А сама, напевая себе под нос, побежала вниз, твердо решив, что будет «самой веселой» и докажет всем, что ее не только «не сломили, но даже не согнули».

Спустившись на первый этаж, она увидела, что Сэм и Джо доверительно беседуют, обсуждая жалованье и размер пенсионного пособия Джо, а также ее запрос о сумме подоходного налога. Каждый получил свою долю шоколада. Эрни, повиснув на скамейке, глазами пожирал тетушку Джо и ловил каждое ее слово. Джо с упоением предвкушала свой летний отпуск: вместе с мисс Критчмар, своим вторым «я», она планировала поехать в Атлантик-Сити, но ненадолго – из-за проблем с ее жильцами в доме на Ломбард-стрит в Балтиморе. И она снова принялась обсуждать эти проблемы, а также новую ванную, новый дом, который она хотела бы взять в аренду на пять лет, хоть и предвидит, что возникнут трудности с поиском ответственных жильцов и хорошего истопника. Дети сидели или слонялись рядом, с восхищением глядя на тетушку Джо. В их глазах она была удивительной женщиной, которая не побоялась отчитать управляющего банком, домовладельца и имела в собственности два дома. Тетушка Джо не была ни замужней женщиной, ни старой девой, ни учительницей. Она была домовладелицей.

– Зря ты, Сэмюэль, продал тот дом на Пи-стрит, – посетовала Джо.

Сэм выставил вперед ладонь, намекая, чтобы она не затрагивала эту тему: он никогда не обсуждал вопросы денег или собственности при детях, считая это недопустимым.

– Что за вздор! – воскликнула Джо. – Нет ничего зазорного в том, чтобы сдавать жилье в аренду! Сегодня ты был бы более состоятельным.

– Это был мой дом, – подала голос Луи, – а папа продал его, чтобы купить маме кольцо и столовый гарнитур.

– Это был не твой дом, – с грустью в голосе возразил Сэм.

– Ты же сам так говорил, – робко напомнила ему Луи, – когда-то.

– Ты хочешь там жить?

– Нет. В нем живут негры. Я ходила смотреть.

– Тебе и так есть где жить. На что тебе нужен был бы тот дом?

– Будь у меня дом, я бы его продала, – смущенно отвечала девочка.

– Зачем? Что ты хочешь купить?

Луи молчала: глаза у нее загорелись, но она затруднялась сказать, чего ей хотелось бы больше всего.

– Ну, я могла бы купить яхту, потом отправилась бы на ней в плавание.

– Мы не должны думать о деньгах и о владении какими-то вещами, – назидательно-добрым голосом произнес Сэм, обращая на дочь взгляд влажных глаз. – Алчность, желание обладать, деньги, жажда накопления… в этом кроется корень всех зол. Это – орудие уничтожения других, средство истребления человеческих жизней; ты знаешь мое мнение на этот счет. – Луи молча заняла место рядом с Эрни. Тетушка Джо, с сияющими глазами, улыбнулась им обоим.

– Вам пока рано забивать себе этим голову, – сказала она. – Ваше дело – играть и учиться, а зарабатывать деньги и беспокоиться за вас предоставьте нам.

Эрни, обхватив лицо ладонями, едва заметно улыбался. Он с глубоким почтением смотрел на отца и тетю. Отец зарабатывал шестьсот шестьдесят шесть долларов в месяц, тетя – двести долларов, а то и больше. Тете платили арендную плату жильцы двух трехэтажных домов с подвалами. Отец, хоть он больше и не являлся домовладельцем, в дополнение к жалованию будет получать командировочные, когда уедет с экспедицией за границу. Отцу было тридцать восемь лет, тете Джо – как минимум сорок восемь, по прикидкам Эрни. И опять-таки, она была начальником отдела дошкольного образования, занимала почти столь же высокую должность, как и ее брат, который возглавлял свой отдел и был в некотором роде начальником над начальниками, как он сам считал. Автомобиля тетушка Джо не имела, но копила деньги на поездку в Англию, где планировала посмотреть родовое поместье Калвертов[32], хоть они и были католики, а также английские соборы. Кто будет управлять домами тетушки в ее отсутствие? Этот вопрос не давал Эрни покоя. Если она еще долго будет откладывать поездку, глядишь, он к тому времени вырастет, поселится там и будет присматривать за квартирантами. С другой стороны, его дедушка, Старик Дэвид Кольер, скорее всего, предложит ему более выгодную работу.

Эрни мечтал о том, чтобы у него как можно скорее появилась возможность открыть счет в банке, на который он намеревался положить деньги. Но чтобы положить деньги на счет, сперва их нужно заработать – выманить у людей, которые не особо пекутся о деньгах, или которым деньги нужны и они готовы за них заплатить, или которые глупы, или не умеют распознать деньги в необычных вещах, или подобны диким фруктовым деревьям, только и ждущим, чтобы с них оборвали плоды. Эрни частенько задумывался о том, чтобы зарабатывать деньги, но не трудясь, а манипулируя предметами или людьми. Идея о том, чтобы продавать себя, которая, по сути, принадлежала Луи, мечтавшей продавать свой талант на театральной сцене, Эрни казалась странной. Если Луи станет актрисой, порой прикидывал Эрни, он будет продавать ее фотографии или брать деньги за вход на представления с ее участием. Отец запретил ему доставлять продукты из небольшого магазина на углу улицы. Эрни это ничуть не беспокоило. Он внимательно прислушивался к разговорам взрослых, зная, что есть сотни других способов заработать деньги. Однажды Сэм, забавы ради, позволил ему начищать обувь на улице перед Тохога-Хаусом. Для Сэма это была потеха, но Хенни, в кои-то веки нарушив свой обет молчания, налетела на мужа, как грозовое облако, и дала ему такую свирепую отповедь, что Сэму пришлось отказаться от своей шутливой затеи. В тот раз Хенни пригрозила, что бросит его и увезет детей в свой отчий дом в Роланд-Парке. Люди давали Эрни деньги (но только не тетя Джо: она была уж очень бережлива, выгадывала даже на шоколаде), в том числе за те услуги, что он им оказывал. Эрни зарабатывал деньги, одалживая мальчикам из состоятельных семей монеты в пять центов под процент в один цент, который можно было заплатить и натурой. Они не возмущались, считая, что его требование вполне справедливо, и Эрни таким образом наладил неплохой бизнес. Только он сам знал (Хенни и предположить не могла), сколько денег у него в копилке, когда на Рождество он оставлял себе половину своей выручки.

По мнению Эрни, Луи не хватало практической сметки, но когда она заговорила о том, чтобы податься в актрисы, он решил, что все-таки сестра не безнадежна. Сам он тоже заглядывал на годы вперед и представлял, как пробивает себе дорогу в жизни, управляя денежными средствами, меняя деньги, заключая самые выгодные сделки, выясняя, как другие увеличивают свои капиталы. Они не умнее его, думал Эрни, просто у них есть свои секреты. И он пытался выведать эти секреты, изо дня в день внимательно наблюдая и слушая. Эрни понимал, что он пока еще ребенок и что дети не имеют прав, но его это не беспокоило, ибо он знал, что время исправит этот его недостаток. А пока он заключал сделки с детьми и родственниками, которые были его естественными опекунами, а по сути, надзирателями. Эрни понимал, что он не может отстоять свои права в суде или заняться бизнесом. Он понимал, что его слово ничего не значит против слова взрослых и что взрослые, если пожелают, могут причинить ему зло, оскорбить или избить и за это им ничего не будет, их даже ни в чем не заподозрят. Взрослые имели полную власть над своими детьми, были вправе распоряжаться ими по своему усмотрению. В этом состояло одно из преимуществ зрелого возраста. Эрни слушал все, что взрослые говорили о себе, зачарованно внимая каждому их слову о том, как они добывают средства к существованию. Он редко терял голову и никого не судил. Более того, он с пониманием и любопытством относился к взаимоотношениям между людьми. Тетя Джо была старшей сестрой Сэмюэля и главой семьи, как она себя часто величала. Обычно Сэмюэль подчинялся ей в том, что касалось семейных проблем и нравственного поведения, например, но сама она консультировалась с братом по финансовым вопросам. Мама и папа ссорились, потому что семья с трудом сводила концы с концами. Мама тратила много, и Эрни не мог понять, как расходы могут быть такими большими. Если б в семье было всего двое детей, он сам и Луи, они жили бы припеваючи, но детей было шестеро. А что, если еще один родится? Тогда вообще туши свет. Однажды утром, обдумав все это в постели, Эрни пришел к маме и заявил:

– Мамуля, не рожай больше детей!

– Не буду, милый, не переживай. Даже могу с тобой побиться об заклад на твой последний доллар.

Эрни не понравилась последняя фраза Хенни, произнесенная возбужденным тоном: ему не импонировала мысль о том, что он может остаться с последним долларом на руках, на который еще нужно и спорить.

– Мы никогда не должны думать о деньгах, – в один голос заявляли тетя Джо и отец.

Эрни знал, что это одна из тех заповедей, которые наделенные властью люди внушают тем, кто находится от них в прямой зависимости, поскольку и тетя Джо, и отец постоянно думали о счетах, жаловании и преуспеянии. И всегда имели в своих кошельках деньги. С этой же целью, понимал Эрни, родители и опекуны сыпали множеством других подобных мудростей, дабы не допустить, чтобы юное потомство слишком скоро втягивалось в игры взрослых. Отнеси отцу бифштекс из вырезки; и не ешьте пирог, предназначенный для тети, а также миндаль, купленный для мамы; и не ссорьтесь, хоть мы сами и бранимся; марш в постель, хотя сами мы еще не ложимся; детям вредно ходить в кино, хотя нам – можно; не болтайте, когда я говорю. Сильные отдавали указания, потому что они сильные; слабые беспрекословно их исполняли, потому что они слабые. Однако Луи, взрослея, из раза в раз повиновалась менее охотно, причем не из озорства или по небрежению – она во весь голос заявляла свой протест: «Не буду, потому что это неправильно!» Луи уже имела собственные понятия о том, что хорошо, что плохо; она вступала в их мир носителей власти. Эрни анализировал их конфликты и составлял свое мнение о порядке вещей. Взять тетю Джо. Она вечно с кем-нибудь конфликтовала и, как правило, из споров никогда не выходила победительницей. Сейчас она снова завела одну из своих любимых иеремиад[33]:

– Я четыре ночи подряд глаз сомкнуть не могу из-за шума. Никакого покоя от их молотков. Должно быть хоть какое-то уважение к налогоплательщикам! Почему нельзя работать днем? Я, пока ехала сюда, чуть не уснула в автобусе. – Джо шмыгнула носом, кивая своей яркой головой. – Безобразие!

– А почему бы тебе не купить машину? – поинтересовался Сэм с алчным блеском в глазах. – Тогда ты могла бы чаще нас навещать – и привозить шоколад, – он подмигнул детям, – и возить нас на автомобильные прогулки.

– Сэм, я бы купила, – улыбнулась брату Джо, – если б не откладывала деньги на поездку, как тебе известно. И потом, у меня есть другие родственники, которых нужно навещать, – с лукавой улыбкой добавила она. – Ты у меня не единственный брат!

Тетя Джо, сидя в кресле, говорила без умолку – что-то рассказывала, возмущалась,– а Сэм внимал ей, отдыхая после дневных трудов, пока на лестнице не появилась Бонни. Сбегая вниз, она бодро напевала песенку «Voi che sapete!»[34].

Джо поднялась с кресла, обратив на сестру взгляд степенной матроны.

– Бонифация, – с упреком произнес Сэм, – Джо тут сообщила о тебе кое-что такое, во что я никогда не смог бы поверить. Позже мы с тобой поговорим.

Бонни, со слезами в голубых глазах, молча посмотрела на брата.

– Все хорошо, Бонифация, – мягко успокоил ее Сэм. – Я знаю, что все хорошо.

– Боже Всемогущий, хотелось бы надеяться!– вскричала Джо. Она прошла в светлую гостиную и начала опускать вращающийся табурет у пианино. Сэм довольно бухнулся на мягкий диван. Дети, предвкушая веселье, ринулись в залитую солнцем гостиную, испещренную тенями от оконных рам. Джо довольно умело начала наигрывать мелодию песни «Маршем по Джорджии»[35]. Внезапно она остановилась и, держа руки над клавиатурой, спросила через плечо: – Ты же вроде бы собиралась навестить Джимми? Почему не поехала? К тому же ты написала Джимми, что ищешь работу в Балтиморе. Очевидно, чтобы быть поближе к тому типу!

– Джо, ты играй, играй! – лениво подстегнул сестру Сэм. – Та-та, та-та, мы приносим праздник! Продолжай! Не цепляйся к ней, Джо. Играй!

– Вздор! – вскричала Джо, разворачиваясь на табурете и негодующе потрясая в его сторону своим ярким пенсне. – Это я-то цепляюсь?! Глупости! Она тут письма всюду пишет, ведет себя как ей вздумается, пытается перебраться в Балтимор, чтобы быть рядом с тем прохвостом-картежником. Да-да, мне все о нем известно. Хорошенькое дельце! Моя собственная сестра связалась с…

– Джо! – предостерегающе воскликнул Сэм, кивая и широко улыбаясь зачарованным детям. – Она и моя сестра тоже! – Он рассмеялся. – Давай, Джо-Джо, играй. Поучать будешь без свидетелей!

– Без свидетелей! – возмутилась Джо. – Вздор! Я намерена высказать свое мнение. Я – честный человек, и честные люди не боятся выслушать то, что я должна сказать. Я всегда говорю правду!

– Похвальный принцип, – сухо заметил Сэм, – но…

– Джо, дай я сыграю, – безрассудно вызвалась Бонни. – Детям нравятся музыкальные сказки, что я им рассказываю, правда, дети? Что хотите послушать? «Большой злой волк», «Волк Бандит» или «Мистер Опоссум и Мистер Пес»?

Дети радостно загомонили.

– Я сочиняю, когда рассказываю, – краснея, объяснила Бонни сестре так, словно ничего не случилось. – Музыку то есть. Джо, ты только послушай! Дай я на минутку сяду за пианино!

– Это любой дурак сможет, – с завистью прокомментировала Джо.

– Про Волка Бандита! – закричали дети.

– Итак, дети, слушаем, – произнесла Джо менторским тоном. – «Первое Рождество».

– Никаких мнимнов [гимнов], – отрезал Сэм.

– Как тебе не стыдно?! – возмутилась Джо. – Откуда такое предубеждение?

– Никаких мнимнов, – твердо повторил Сэм.

– Ты отказываешь детям в праве выбора. Разве это справедливо? – не сдавалась Джо. – Хотя бы про Бога разреши им послушать.

– Зачем? Ведь такого животного нет, – невозмутимо ответил Сэм.

– Сэмми! – умоляюще воскликнула Бонни.

– Если не теперь, то потом ты об этом пожалеешь! – вспыхнула Джо. – Ты коверкаешь их умы сказками, нелепостями. Ганс Андерсон вместо Библии! Это ж надо такое придумать! Когда они вырастут, у них ничего не будет за душой. Они не будут знать, во что верить.

Сэм довольно рассмеялся.

– Сейчас они верят в своего папочку, а когда вырастут, будут верить в Фарадея, Клерка Максвелла и Эйнштейна, выйди-погуляй! – в запальчивости вскричал Сэм. Садясь на диване, он подался вперед: – Если мои дети не способны отличить Гримма от Клерка Максвелла, лучше пусть в озере утопятся, чтоб знали что почем!

– Церковь дети обязаны посещать так же, как и школу! – гневно указала Джо. – Как и полагается добропорядочным гражданам!

– Имея такого отца, как я, им вообще незачем ходить в школу, – рассмеялся Сэм. – Я сам могу всему научить своих детей. Помощь учителей мне не нужна! – И он злорадно улыбнулся сестре.

– Если б в законодательном собрании было больше женщин, – парировала Джо, – таких безответственных отцов, как ты, быстро поставили бы на место. И Хенни, я знаю, тоже так думает.

– Да, только ты не в законодательном собрании, – подчеркнул Сэм, – и никогда там не будешь. Будь моя воля, ни одна женщина не получила бы право голоса! Спросишь почему? Да потому что они чокнутые! И абсолютно невежественные! Потому что, если у них нет детей, им нужно обзавестись оными, дабы не сойти с ума. А если они имеют детей, дети как раз и сводят их с ума.

– Я еще не видела ни одного мужчины, которому я в чем-то бы уступала, – презрительно бросила ему Джо и, самодовольно носом втянув в себя воздух, добавила: – И я так скажу: политика для Поллитов.

– Дети, вы заметили, – обратился Сэм к своему потомству, – как сдвинулись камни в стене возле вас, когда Джо шмыгнула носом? Когда она была маленькой, папа часто выражал сожаление, что нос Джо не набит серебряными долларами, а то бы ему было чем платить годовую аренду жилья.

– Сэм, ну ты и хам! – крикнула Джо, ударяя по клавишам пианино. – Нос – маркер личности, и у меня мой собственный нос, ни на чей не похож!

– Никто не знает, как она гнусавит, – пропел Сэм.

– Ты завидуешь, что у тебя не такой нос, как у меня, – рассмеялась Джо. – Только у папы был такой же нос, а он был похож на Чарльза Диккенса. Только у нас с папой настоящие поллитские носы.

– Если нос Джо вымочить в рассоле, получится большой кусок бекона, – сказал Сэм. Бонни, обладательница вздернутого носа, зашлась смехом, так что слезы на глазах выступили. – Но Луи тебя перещеголяет, – продолжал Сэм. Луи улыбнулась себе под нос.

– Чепуха! – весело вскричала Джо. – Большой нос – признак широкой натуры. В любом случае, Луи, ты не переживай! Будь как я. Пусть у тебя будет большой нос.

– Большой нос – гарантия сильной простуды, – заметила Бонни.

– Большой нос – значит, большие легкие, – провозгласил Сэм. С чванливым видом он вдохнул полной грудью и с шумом выдохнул. – А большие легкие – это зычный голос. А зычный голос проникает в сердца сограждан даже без радио. Так что, друзья, обладатель большого носа имеет гораздо больше шансов стать Рузвельтом, нежели тот, у кого нос маленький. Например, я очень рад, что у меня нос, а не кнопка, как у Безумного Цыпы из нашего департамента. Тот только и может, что гнусавить через свой обрубок. – Сэм передразнил визгливый голос Крейвена Дея – немолодого служащего из Бюро рыбных ресурсов, которого коллеги прозвали Безумным Цыпой. Высокий, сутулый, раздражительный, этот вечный чиновник находился на пороге своего пятидесятилетия и с каждым годом становился все более эксцентричным. Сэм в департаменте был известен под прозвищем Сэм Льстивый. У детей глаза блестели от волнения. Они готовы были сколько угодно слушать о бухгалтере Безумном Цыпе или Сварливом Этти (мистер Джордж Этсон), еще одном бухгалтере, а также о Доходяге, Финике, Грязном Джеке, Слюнтяе Смите, Известке Хохнене и Алфавитном Дэвисе (Скиннер, Финиган, Джон Робак, Бертран Смит, Макс Хохнен и Эй. Би. Си. Дэвис). Это все были сослуживцы Сэма из разных отделений департамента и все занимали более низкие должности, чем он. Меньший интерес представляли Моголы, боссы. Рангом они были выше Сэма и имели более респектабельные имена: мистер Верджен, мистер Дж. Каппи Ларбалестьер, мистер Мерфи. У мистера Верджена были три дочери-красавицы, все три носили фамилию Верджен (по словам Сэма). Они гуляли по саду среди роз, давали приемы, у каждой был домашний питомец – персидский котенок. Сэм обожал всех троих. Обожал Айрис, Пенелопу и Мейзи Верджен и однажды в субботу во время послеполуденного чая сочинил о них песенку следующего содержания:

И детям не было нужды рваться на представления о Панче и Джуди, ибо их талантливый одержимый отец заменял собой целый театр. Он кривлялся, тараторил, горбился, бранился и крикливо жаловался, лебезил и пресмыкался, пародируя Безумного Цыпу, разговаривая с уборщиком-негром, разговаривая с Сэмом. Ну и цирк у них там был в департаменте! Если детям, когда Сэм брал их с собой на работу, случалось увидеть кого-то из этих комичных удивительных персонажей, они прыскали от смеха или пожирали это чудо глазами. Вот он, Безумный Цыпа! А вон Грязный Джек. И самое поразительное, что Безумный Цыпа и впрямь сутулился, а у Грязного Джека пиджак был засаленный и на галстуке темнели пятна от супа. Правда, в деле Безумного Цыпу они не видели: свои прогнозы относительно победителей скачек на ипподроме в Боуи, которые он составлял на основании наблюдения за звездами и зодиакальных гороскопов, а также предсказания по поводу зарплат, завещаний и исхода тяжб Безумный Цыпа делал в тиши своего кабинета, сидя на маленьком офисном табурете, или же в стенах своего далекого бунгало в Хайатсвилле. Но теперь о нем выяснилось нечто новенькое.

– На днях Безумный Цыпа обратился в Министерство сельского хозяйства с просьбой дать ему клопа.

– Сэмюэль! – воскликнула Джо. Остальные хором радостно загикали.

– Но такового в наличии не нашлось, и он поручил поймать клопа одному из курьеров. Тот отправился в отель «У Скинни» на 13-й улице, где и поймал оного, прежде получив в глаз. Курьер доставил клопа Безумному Цыпе. Тот поместил насекомое в коробочку из-под конфет «Сен-Сен», на хлопчатобумажную ткань, пропитанную борной кислотой, и отнес домой…

– В качестве питомца! Вот это да! – охнула Бонни, упав на стул.

– Нет, он выпустил клопа из отверстия в коробочке и посадил на свое старое пальто. Хозяйка бунгало, увидев насекомое, выселила Цыпу из его комнаты, даже не потребовав плату за жилье. Таким образом он сэкономил на арендной плате за целую неделю!

– Сэмюэль! Тебе должно быть стыдно! – пожурила брата Джо.

– Почему ты не плачешь? Я не вижу твоих слез! – возопил Сэм.

Слабо улыбнувшись, Джо повернулась к пианино, шмыгнула носом, принимая спокойный, сосредоточенный вид, и ударила по клавишам.

– И что он сделал с клопом, о-ля-ля? – допытывалась Бонни.

– Съел его, – предположил Эрни.

– Женил его, – ответил Сэм. – Нашел ему жену.

– Ну да, чтобы устроить дурдом, одного клопа мало – нужно целых два, – бросила Джо, тихо наигрывая на пианино песенку «Божья коровка, божья коровка, улетай домой».

– Тише, дети,– сказал Сэм.– Все думаем и слушаем: Джо немного поиграет нам – музыку.– Он снова развалился на диване, глядя в потолок. Бонни отбивала носком ритм, смущенно раскачиваясь на пятках,– готова была в любую минуту указать сестре на ошибку. Наконец, когда Джо заиграла «Венгерский марш»[36], она не выдержала:

– Джо, прости, но мне кажется, ты давно не упражнялась! Не в том темпе играешь. С темпом у тебя всегда были нелады. Под метроном нужно музицировать.

– Что-о! – взревела Джо. – Да как ты смеешь?! Я каждый будний день играю в школе и для своего удовольствия – по субботам. Миссис Огден всегда говорит, что ей нравится музыка, которая несется во двор из моей квартиры. Вот еще глупости! – Она заиграла громче и быстрее.

– Джо, дай я покажу, как играть этот фрагмент, – настаивала Бонни. – Не будь такой упрямой!

– Упрямой! Что-о?! – возмутилась Джо. – Чушь! Упрямство мне несвойственно! Тебе просто не терпится сесть за пианино. Только что ты в этом понимаешь? Ты вообще играть не умеешь. И не раздражай меня! Я всю ночь глаз не сомкнула. Того и гляди голова разболится. Ты действуешь мне на нервы. – Джо отвернулась и снова заиграла, делая еще больше ошибок. – Видишь, из-за тебя совсем сбилась! – гневно бросила она Бонни.

– Ну, конечно, ты ведь у нас вне всякой критики, – съязвила Бонни.

– Дети, давайте потанцуем. Встали в круг! – весело крикнула Джо, демонстративно игнорируя сестру. Она была полна решимости любой ценой усидеть за пианино.

Луи с серьезным видом вышла на середину ковра, чуть приподняла юбки и начала выписывать балетные па с первой позиции по шестую.

Сэм смотрел, смотрел, а потом разразился хохотом:

– Наша фея! Вы только взгляните на нашу фею!

Луи едва заметно улыбнулась, подумав, что отец сделал ей комплимент, и принялась подскакивать и подпрыгивать, как маленький ребенок. Джо хмыкнула. Бонни, приняв слова брата за чистую монету, взялась командовать:

– Левая нога, правая, продолжай (импровизация не помешает; Джо, дай я ей подыграю).

Остальные дети тоже пустились в пляс, и Бонни, пододвинув стул к пианино, попыталась наиграть мелодию на басовых клавишах.

– Ты не умеешь танцевать, Лулу, и не пытайся, – презрительно бросил ей Сэм.

– Продолжай, дорогая, – попросила Бонни, бегая пальцами по клавишам. Эви остановилась, переводя взгляд с тети на сестру. Луи упорно кружилась, отходя в угол ковра.

– Прекрати, замри, жирная тупоголовая свинья! – гневно рявкнул Сэм. – Или тебе нравится выставлять себя идиоткой? Хоть бы раз взглянула на себя со стороны, жирная бочка. Я не хочу видеть твои ноги. Одерни платье и скажи Хенни, пусть удлинит его. – Словно объятый священным ужасом, он с омерзением на лице бросил взгляд на ее толстые ляжки. Луи покраснела и, двигаясь к южному окну, нерешительно сделала еще несколько шагов, словно в задумчивости.

– Остановись, упрямая кобыла! – со смехом вскричал Сэм. – Или я тебя отшлепаю. Не могу смотреть, как Луи выставляет себя на посмешище, – объяснил он сестрам. – Более строптивого ребенка я не видал. – Искоса глядя на дочь, он сказал ей насмешливо-чарующим тоном: – Ты найдешь свое место в жизни, Лулу, но, что бы в конечном итоге мы ни узрели в этой горе жира, это будет не Павлова! – Тут даже Бонни прикусила язык. – Голова у тебя большая, хватит места для мозгов, лишь бы они в кашу не превратились, как всегда, – добродушно добавил Сэм. Он отвернулся от старшей дочери и снова нахмурился. – В последнее время голова Лулу забита дурацкими легкомысленными идеями. Не пойму, откуда они берутся, – объяснил он всем присутствующим. – Бонифация в детстве была жуткой дурындой, все мечтала стать театральной актрисой или кинозвездой. Будь я проклят, если глупую Лулу не укусил тот же самый клоп. – Он захохотал и со смехом стал опять отпускать глупые шутки по поводу приключений Безумного Цыпы.

Тем временем никто не заметил, как Хенни вернулась домой и прошла в свою комнату. Дверь она оставила чуть приоткрытой и слышала рассказ Сэма о том, как он в туалете стал свидетелем разговора между Безумным Цыпой и курьером, из которого он узнал, что Крейвен Дей одалживает деньги под грабительские проценты безденежным, несчастным и безрассудным головам в департаменте. Разгневанный Сэмюэль счел своим долгом сообщить об этом начальнику отдела, в котором работал Дей.

– Чиновник департамента наживается на бедах и недальновидности своих коллег. Как вам это нравится?! – воскликнул Сэм, правда, менее эмоционально, чем в разговоре с начальником Дея.

– Он еврей? – спросила Джо.

– Не больше чем ты, – отвечал Сэм. – Но поскольку ты обдираешь бедных, требуя с них арендную плату, то, глядишь, со временем превратишься в еврея.

– Я сама тружусь, не отрывая носа от стола, – сердито напомнила брату Джо.

– Но носу это не очень-то помогает, – поспешила вставить Бонни.

– Джо Еврейка, – задумчиво произнес Эрни. Джо наградила его не самым дружелюбным взглядом. Но это надоумило Луи отпустить замечание о том, что сегодня в доме Киддов она лично видела тушеных кошек. Бонни встрепенулась и с горящими глазами потребовала от Луи подробностей. И девочка, смеясь, сообщила всем, что она собственноручно бросила ломтик бекона в похлебку из тушеных кошек, а потом чудом избежала встречи со Старым Козлом, который вернулся домой рано, чтобы устроить трепку Анджеле и поесть своих кошек. Но потом она вспомнила про утопленного кота и, покраснев, внезапно замолчала. Сэм улыбался, довольный тем, что его утренние фантазии получили достойное продолжение. Коверкая слова, ехидным тоном он поинтересовался, какой была кошачья похлебка на запах. И тотчас же дверь в комнату Хенни, которая была приотворена, захлопнулась. Все вздрогнули.

– Что это было? Ветер?

– Нет, не ветер, – с подчеркнутой медлительностью протянул Эрни. – Это мама. Она уже давно дома!

– Я должна повидать Хенни,– объявила Джо, взволнованно вскакивая с табурета. Едва она встала из-за пианино, Бонни тут же заняла ее место за инструментом и начала петь и играть в своем лучшем стиле, исполняя арию «L’amour est un oiseau»[37].

Дети, постучав в дверь, ринулись в комнату матери впереди тетки. Эви уже была там.

– Мама, хочешь чаю? – спросила она.

– Может, тебе принести…

– Принести тебе чаю?

– Да, я была бы очень признательна. Ой, от тебя одни беспорядки. – Хенни сняла с кресла Томми и со вздохом уселась в него сама. Затем обратила взгляд на стоящих бок о бок близнецов и, улыбаясь, произнесла одну из своих странных прибауток, которую они все знали наизусть, но любили послушать:

– Выпейте чаю, сэр? Не желаю, сэр! Почему, сэр? У меня простуда, сэр! Покашляйте, сэр. Я хочу послушать. Кхе, кхе, кхе!

Подошедшая в этот момент Луи, глупо улыбаясь, попросила:

– Мама, расскажи про Пиккадилли.

И Хенни сделала одолжение:

– Выставка на Пиккадилли – это полная тоска, а не посмотреть никак нельзя.

Но когда дети попросили мать рассказать про «Батскую булочку», настроение у Хенни испортилось, и она велела всем оставить ее и закрыть за собой дверь.

– Ты и к тете Джо не выйдешь? – спросил Томми. Совсем малыш, он не разбирался в тонкостях отношений между взрослыми.

– На дне морском видала я твою тетю Джо, – беззлобно отвечала Хенни (и стоявшая за дверью Джо, услышав это, добродушно шмыгнула носом и раздвинула губы в улыбке), – а вместе с ней и всех чокнутых Поллитов. Так, а теперь давайте все отсюда.

– Ма, мы тоже Поллиты, – как обычно, напомнил ей Эрнест.

– И вам я тоже готова шеи посворачивать, – заявила Хенни. Дети со смехом высыпали из комнаты и увидели у двери тетю Джо. Та шмыгнула носом, уважительно предупреждая о своем появлении, и бодрым тоном проверещала:

– Хенни, дорогая, можно войти?

Джо плотно закрыла за собой дверь, и Бонни в ту же секунду прекратила музицировать. Из комнаты Хенни доносился голос Джо, тараторившей по сто слов в минуту. Бонни вздохнула и продолжила играть на пианино, но уже с меньшим энтузиазмом. Поразительно, думала она, Джо столь восхитительно управляется с малышами и совершенно не разбирается в остальных людях. Едва дети переступают порог начальной школы, для Джо они навечно превращаются в непостижимую опасную загадку.

Эви все еще оставалась в комнате матери, стояла между Хенни и тетей, теребя большую руку Джо, которой та обнимала ее за плечи. Казалось, она смотрит на тетю доверчиво, но ее обманчивые карие глаза полнились отвращением, подозрительностью и неприязнью. Эви видела лишь пупырчатую кожу, как у свиньи, длинные белокурые пряди, липнущие к толстым щекам, пудру и румяна (даром что светлые), скатавшиеся в комочки от влаги, желтоватые волосы. Она старалась отстраниться от длинного пышного нечеловеческого бедра, от юбки из блестящей тяжелой ткани, от всего властного, грубого, заносчивого, что было в этой величавой неспаренной кобыле. Она ежилась от ее ласк и модуляций слащавого голоса, понимая, что Джо обхаживает ее мать. Худая смуглая Хенни, по мере того как она принимала все более надменный вид элегантной леди, все больше очаровывала маленькую темноволосую Эви. «О, – думала про себя девочка, – когда я стану леди и у меня появится ребенок, я ни за что не допущу, чтобы у меня были такие вот бугры и выпуклости; я не буду толстой дылдой, не буду брюзжать и кричать. Я буду миниатюрной женщиной, такой же стройной, как сейчас, без гор жира спереди и под юбкой». Эви стыдилась тети Джо, того, как она покачивает бедрами; боялась, что, когда та пойдет по улице, прохожие будут останавливаться, тыкать в нее пальцами и со смехом кричать: «Она идет шатается, вихляет и качается». Эви как будто невзначай, чтобы не обидеть тетю, отошла от нее к матери и положила худенькие смуглые ручки на стройные ноги Хенни.

– Беги поиграй, мамина дочка, – отослала ее Хенни – само воплощение элегантности и материнской любви. Затворяя дверь, Эви услышала, как тетя Джо затараторила:

– Я все выяснила о том человеке! Как я и думала, Бонни встречается с ним. Поверить не могу! Моя родная сестра! С другой стороны, конечно, мне следовало принять в расчет, что Бонни рано осталась без матери, – добавила Джо теперь уже сентиментальным и по-женски мягким голосом, но после Эви перестала его слышать, хоть и закрывала дверь очень медленно.

В конце концов Джо пришлось уйти. Она попрощалась со всеми, детей потрепала по голове, дружелюбно, ласково помахала Хенни, хотя в очередной раз была вынуждена наступить на горло своим чувствам и воздержаться от вопроса, который всегда приходил ей на ум: «Почему Хенни никогда не предлагает мне остаться на ужин?» А Хенни, не дожидаясь, когда Джо благополучно удалится за пределы слышимости, выбежала в кухню, чтобы налить себе чаю, и громко заворчала:

– Жирная старая курица! Вот спрашивается, зачем я ее терплю? По часу выслушиваю ее треп? А ведь она жужжит мне прямо в ухо. Неужели думает, что я млею от ее общества? Хоть бы раз в руки расческу взяла, пригладила свою отвратную желтую копну. Видеть не могу, как ее волосы торчат во все стороны, будто растрепанный березовый веник. И еще лезет обниматься-лобызаться. Бр-р! – И дети в очередной раз задумались, недоумевая, почему тетины красивые шелковистые волосы цвета пшеницы столь безобразны.

Тем временем Сэм, притомившись после долгих часов послеполуденного веселья, объявил, что ему пора вздремнуть, и поднялся в свою комнату, чтобы отдохнуть перед ужином. И он действительно закрыл глаза на полчаса, но потом ему на ум пришла блестящая идея. Он встал и на портативной машинке напечатал программу своей предстоящей командировки на Тихий океан. Однако во время своего получасового отдыха он размышлял о младшей сестренке Бонни, которую нежно любил. Она всегда с готовностью внимала ему, когда он в детстве посвящал ее в свои проекты, в школьные годы хвастался своими достижениями, в юности рассказывал про свои открытия. Неужели в его отсутствие Бонни станет добычей негодяя-картежника? Она так мало знает жизнь, думал Сэм, жалея, что мамы больше нет. Если бы только та пожила еще чуть-чуть, хотя бы ради Бонни. Думы о Бонни плавно перетекли в мысли о Хенни и о ее времяпрепровождении во время его длительной командировки. Пусть Хенни теперь уже была немолода, выглядела заскорузлой, чахлой, изможденной, в своем родном городе, Балтиморе, она имела много знакомых среди аморальных и никчемных мужчин и женщин, злоупотреблявших алкоголем и табаком.

Минувшим днем за обедом Сэм обсуждал этот вопрос со своим самым давним другом Солом Пилгримом, и тот дал ему старый как мир совет, предложил план, который служил добрую службу со времен античности. В десятый раз Сэм рассказал Солу Пилгриму о своем втором годе супружества с Хенни. Он привел домой человека, который подорвал основы их брака. Сэм велел ему никогда больше не приближаться к их дому, но вред был нанесен. Женщина, мать его ребенка, которую Сэм любил и почитал, которой дал свою фамилию, обратила взгляд на другого мужчину, а может, решилась и еще на что похуже! Объяснение этому одно – порочное воспитание: Хенни росла богатой избалованной барышней. Кроме как прожигать жизнь, она ничему не научена. Подобно многим мужчинам, Сэм на втором году своего брака с Хенни не преминул сделать то, что делают все мужчины: свои сокровенные чаяния он поведал множеству своих близких друзей, клянясь, что на свете нет более верного и терпеливого мужа, чем он, и более легкомысленной, пустой и гиблой женщины, нежели та, с которой он, добродетельная душа, по наивности соединил свою судьбу. Он убежден, сказал Сэм, что многие женщины придерживаются тех же взглядов, что и он, в отношении супружеской верности. Сам он боготворит, любит слабый пол, но вот Кольеры абсолютно все по сути своей порочны.

Сэм поведал Солу о том, как счастлив он был с первой женой. Но впервые истинную радость, еще более сильную, нежели ту, что дарила ему его первая любовь, к матери Луи, он познал, когда начал заниматься образованием маленькой Луизы. С первого дня ее жизни он вел дневник, руководил ее обучением с самой первой недели. И в награду в один прекрасный день услышал, как она произнесла его имя: «Тамма, Тамма!»

Вспоминая тот восторг, что он испытывал каждый раз, когда видел, как новый целомудренный ум вырывался из чрева, как пелена неразумения постепенно исчезала с младенческого лица, когда он наблюдал, как зарастает тот ужасный пульсирующий пятачок на темечке, и, глядя на круглый лобик, пытался понять, какое будущее уготовано ему, Сэм встал с пророческой улыбкой на губах и прошел к своему столу, чтобы набросать план своего тихоокеанского путешествия. Да, он уедет далеко, но дети будут с ним, в его сердце, а он будет с ними.

И тут он заметил записку Хенни, оставленную на его столе еще утром. До сей минуты она была завалена бумагами, ибо Малыш Сэм, пока искал его записи о 3000 годе, перевернул все на столе. Минутой позже раздался его зычный крик:

– Генриетта! Поднимись сюда!

Хенни забрюзжала в своей комнате. Казалось, это со скрежетом заворочалось на дне морском заросшее водорослями морское животное, прикованное к грунту собственной слепотой.

– Генриетта! Генриетта! – орал Сэм.

Хенни в ответ лишь ворчала. И вдруг она появилась в дверях кухни. Тряхнув головой, стала вращать глазами, так что светло-оливковые белки засверкали – был в ее арсенале такой причудливый трюк, – и громко сказала Бонни:

– Передай отцу моих детей, пусть спустится ко мне, если хочет поговорить. Я ему не прислуга! – Затем она удалилась в свою комнату – так же стремительно, как и появилась. Бонни растерянно посмотрела на Луи и прошептала:

– Иди скажи папе, пусть спустится и поговорит с мамой, как она просила. О боже. – Она бросила на Луи горестный взгляд и кивнула.

– Генриетта, ведьма, я должен с тобой поговорить! – орал Сэм.

Как джинн из бутылки, Хенни, будто столб дыма, снова выросла в дверях кухни и твердо сказала:

– Луиза, не стой как истукан! Иди и передай отцу: если хочет поговорить со мной, пусть спустится сюда, даже если он Великий Я-Я.

И девочка, согбенная чувством вины перед обоими родителями, словно висельник, понуро поплелась наверх. Сэм продолжал звать жену, Хенни продолжала честить мужа последними словами. Сэм стоял в своей комнате с листком бумаги в руке и сотрясался от гнева.

– Передай той проклятой дьяволице, чтобы пришла сюда и сказала мне все, что хочет сказать! – заорал он Луизе. – В лицо сказала, а не записки писала!

– Папа, она сказала, чтобы ты пошел к ней, – замямлила Луи. – Она сказала, что не станет подниматься к тебе. Сказала, что не в состоянии идти наверх. – Глянув на багровое лицо отца, девочка торопливо зашептала: – Папа, ты на нее не кричи. Это ее злит. – Девочка подняла к лицу отца полные отчаяния глаза, но тот смотрел сквозь нее. Овладев собой, он ринулся мимо дочери к лестнице, но на лестничной площадке обернулся и рявкнул:

– Иди посмотрись в зеркало! И умойся.

Сэм побежал вниз, а Луиза поспешила к зеркалу, перед которым брился отец, и увидела, что нос у нее сопливый от того, что она плачет, а на лице грязные подтеки от размазанных слез. Всхлипывая, она принялась вытирать щеки отцовским полотенцем. В доме было так тихо, что все слышали, как за окном щебечут птицы.

Хенни, в том же наряде, в каком ездила в город, стояла в чопорной позе, ожидая мужа. Лицо надменное, на щеках играет румянец, волосы волнистые. Сэм с удивлением отметил, что она привлекательна. С презрением во взгляде он вручил ей записку, и она машинально прочитала то, что написала сама:

«Сэмюэль Поллит, я вынуждена обсудить с тобой финансовое положение и поговорить о твоей дочери. Я не могу оставаться одна с полным домом детей без денег и без прислуги. Хейзел Мур должна вернуться к нам, и у меня должны быть средства, чтобы ей платить. На это ты обязан согласиться и также обязан регулярно осуществлять платежи. Меня ты можешь морить голодом, но своих детей – нет».

Она швырнула записку на кровать.

– Что это значит, Хенни? – спросил Сэм, показывая на скомканный листок бумаги. – Не смей посылать мне записки. Я тебе запретил.

Она приспустила веки на свои большие глаза и плотно сжала губы, сразу превратившись в страшную озлобленную мегеру.

– Ты отправляешься в увеселительные поездки, – гортанным голосом отвечала Хенни, – а мне предлагаешь оставаться одной с маленькими детьми в огромном разваливающемся доме, от которого меня тошнит. Как, по-твоему, мне с ними управляться? Я тружусь не покладая рук, а что получаю в награду? Одни упреки. Ты тем временем праздно шатаешься бог весть где, ищешь славы, ждешь, что твое имя попадет в газеты. Среди своих друзей ты – видная фигура, но я знаю, что за этим стоит. – Она тряхнула головой. – Очевидно, ты думаешь, мне неизвестно, что ты всем говоришь обо мне! А чего ты ждал?

Но к Сэму возвращалось хладнокровие, и волна жалости захлестнула его – не только к себе или к Хенни, а вообще ко всем, кто волею обстоятельств оказался в кабальной зависимости друг от друга.

– Чего ты хочешь от меня, Душенька? В том, что касается денег, ты будешь получать все, что мне платят, причем регулярно. Понимаю, одной с детьми тебе придется нелегко, посему будет лучше, если ты настроишься жить дружно с Бонни. В крайнем случае найми служанку. Но только не Хейзел Мур. Ее ноги в этом доме быть не должно. Она – поборник христианского фундаментализма и ненавидит меня. Высохшая старая дева, которая ненавидит детей. И я не позволю, чтобы кучка женщин-интриганок настраивала моих детей против меня.

Хенни запрокинула назад голову и рассмеялась – неестественно, натужно, так что все жилы и морщины на ее рано постаревшей шее с шафрановой кожей обозначились еще более резко. Такой наигранный светский смех в Тохога-Хаусе звучал редко, только в минуты стресса.

– То есть ты предлагаешь мне растить двух девочек с помощью такой женщины, как твоя сестра Бонни? Хейзел – единственная, кто поддержит меня и готова терпеть твои оскорбления, бедность и грязь этого дома, а также шум. Мне она нужна. Одна я все это не потяну. Ты поселил меня в развалюхе на вершине ветреного холма и ждешь, что я буду растить шестерых детей, не имея денег, отопления, приличной одежды, приличной еды, и это в самом дорогом городе страны, где у каждого есть автомобиль и прислуга? Не понимаю, как ты не замечаешь, что все смеются тебе в лицо! В общем, так: либо я нанимаю Хейзел и получаю возможность платить ей, либо уезжаю домой и забираю с собой детей. И если ты попытаешься отнять их, я подам на тебя в суд, расскажу про все твои гнусные ухищрения. Посмотрим, как ты потом будешь смеяться. Я сотру льстивую улыбку с твоего лица, и ты забудешь про свои подхалимажные рукопожатия, про свои слащавые речи, потому что я заткну тебе твой слащавый рот.

Сэм немного сник под натиском ее неистовства, но продолжал стоять на своем:

– Хейзел в своем доме я не потреплю. Она настраивает моих детей против меня. Я не забыл, – добавил он тихо, с укоризной глядя на Хенни.

– Она бросила на пол твои дурацкие книги, – звонко рассмеялась Хенни. – Непростительное оскорбление. А ты не подумал, что женщина может устать от твоих разглагольствований, от необходимости приглашать тебя к столу, выполняя грязную работу по дому?

– Книги для меня священны, – удрученно отвечал Сэм, словно жалея себя. – Тот, кто портит книги, вредит человечеству и даже хуже, потому что в книгах заключена мысль рода людского.

– И ради одной из своих поганых книг ты готов меня убить! – вскричала Хенни. – Ладно, бесполезный разговор. Либо ты нанимаешь ее, либо теряешь меня. Или – или. Тебе решать. Все, больше я тебя не задерживаю.

– Душенька, – его голос смягчился, – давай не будем снова доводить дело до скандала: попытайся помочь мне. Я же стараюсь ради тебя и детей. Даже если ты меня ненавидишь, ты ведь не можешь не понимать, что эта командировка нам во благо. Я получу более высокую должность с более высоким жалованием. Ты будешь жить лучше, сможешь вести светскую жизнь, если захочешь. После этого назначения я сумею найти работу где угодно. Если ты устала от Вашингтона, можно переехать куда-нибудь еще.

Хенни чуть расслабилась, черты ее разгладились, так что сразу стало видно, чем она в свое время очаровала Сэма.

– Не будь таким упрямым, – наконец произнесла она после затяжной паузы. – Ты думаешь только о себе. Одна я не в состоянии управиться с детьми. Не наделена столь волевым характером, как Поллиты. Я не позволю Хейзел плохо отзываться о тебе. Даю слово. Что до ее религиозных воззрений, разве я посещаю церковь? Ты меня напрочь отвадил от церкви, будь в том уверен!

– Я не допущу, чтобы меня чернили в глазах моих детей, – снова пошел в наступление Сэм. – Я люблю своих детей; они со мной день и ночь.

– Сэмюэль, ну что за ерунду ты несешь?! – вскричала Хенни. – Глупости и еще раз глупости! По-твоему, я не в состоянии приструнить Хейзел?! Она со мной с самого детства. И если у меня не получится, маму она точно послушает. Давай лучше поговорим о другом. Луиза уже слишком большая, чтобы воспитывать ее битьем. Я не знаю, что с ней делать. Ее тупая двоюродная бабка сегодня не соизволила пригласить ее к себе на каникулы, а мне не нужно, чтобы она постоянно крутилась у меня под носом. Мне нужен покой, я хочу хоть немного побыть со своими детьми. А она такая же заносчивая, как и ты. Во-вторых, ей почти двенадцать, она становится женщиной. Я с ужасом думаю о том, что мне придется объяснять ей, что ее ждет, через что ей суждено пройти. С какой стати я должна это делать? Почему я должна учить жизни дочь другой женщины? Я не намерена ничего ей объяснять. Это обязан сделать ты или одна из твоих тетушек. Я не могу и не хочу собственноручно окунать ее в дерьмо взрослого существования.

Сэм покраснел, на его лице появилось выражение взволнованного любопытства.

– Так ведь она уже?

Генриетта нетерпеливо топнула ногой:

– Ты обязан поговорить с ней и объяснить, как себя вести. Я больше не намерена шлепать такую взрослую девочку. У меня вены вздуваются, я едва не теряю сознание каждый раз, когда вынуждена сталкиваться с ней лицом к лицу. И ты тоже не должен ее бить. Это неправильно, она уже большая. Ты хоть и мнишь себя умным, но сам не понимаешь, что творишь. Напиши сестре своей матери, скажи, пусть заберет ее и исполнит свой долг. Я – не стану.

Сэм опустил голову:

– Генриетта, это – твоя обязанность: ты ее мать.

– Ее мать! – презрительно воскликнула Генриетта. – Будь ты не тем, кто ты есть, ты бы увидел, что я насквозь прогнившее отвратительное существо. Будь ты не тем, кто ты есть, ты не втянул бы меня в это. Но ведь все должно соответствовать твоим представлениям о жизни. Я не люблю девочку, но мне ее жаль, а у тебя даже жалости к ней нет. Увези ее. Это не для меня. О Боже, – Хенни отвернулась от мужа, – как подумаю, что ей, какой бы она ни была, предстоит сделать то, что сделала я, узнать то, что знаю я, столкнуться с коварством, обманом, ложью. – Она посмотрела на Сэма. – Вот почему мне все равно, что она слышит и видит, как мы с тобой живем в браке. Пусть поймет, что это такое. Тогда не станет обвинять меня в том, что я запудрила ей мозги. Я бью ее, но лгать никогда ей не лгала.

Сэм вздохнул.

– Конечно, Душенька, – произнес он после паузы, – я поговорю с Луи, объясню, как надо себя вести, скажу, чтобы помогала тебе, хорошо училась в школе и все такое. Но боюсь, на роль матери я не гожусь. Эту обязанность ты взяла на себя с самого начала и должна ее выполнять. В любом случае она еще слишком юна. Будем надеяться… еще на какое-то время оставим как есть!

– Оставим как есть! – раздраженно взвизгнула Хенни. – Почему бы тебе на время командировки не отправить свою угрюмую замухрышку в школу-интернат? Что мне делать с дочерью другой женщины? Мне своей хватает! Как подумаю, что мне с ней жить и жить, утопиться хочется.

– Попробуй быть ей настоящей матерью хотя бы какое-то время, – низким сочувствующим тоном попросил Сэм.

– Сам пробуй! – Хенни наградила его хмурым взглядом.

Он прикусил губу.

– Душенька, я был суров с ней в надежде, что ты смягчишься. Учил ее не ластиться ко мне, не лезть с поцелуями, не забираться на колени, как остальные наши дети, потому что с самого начала тебя это злило. Но я надеюсь, что она по-прежнему взирает на меня как на оплот добродетельности и справедливости! Я думал, она станет искать любви и ласки у тебя как у женщины. Это же так естественно. Будь я мягок с ней, ты ополчилась бы против нас обоих. – Его голос дрожал.

– Что теперь об этом говорить? Как я буду получать деньги на домашнее хозяйство? Ты же знаешь, нам нужен новый бойлер.

Сэм начал объяснять, что она будет получать деньги ежемесячно, почти все его жалование, а сам он будет жить на командировочные, будет принимать приглашения от друзей за границей и таким образом экономить еще больше.

– Очевидно, твои блестящие ученые не могут обходиться без секретарш, – язвительно заметила Хенни, едва поняла, что Сэм отправляется в командировку в составе большой группы. – Наверное, вы берете с собой восемнадцатилетних красавиц.

– Генриетта! – сурово одернул он жену.

– Так берете?

– Я не намерен отвечать на подобные инсинуации.

Она неприятно рассмеялась.

– С тобой все понятно. Знаю я таких, как ты. Все вы, важные чиновники, развращаете молоденьких девушек, которые боятся потерять работу. Старо как мир.

Сэм кулаком ударил по ее туалетному столику. Потом, бледный, овладел собой и, повернувшись к жене, тихо произнес:

– Может, я и ошибался, но, Бог свидетель, своим брачным обетам я всегда был верен.

– Ну и дурак! – хмыкнула Хенни. Покраснев, Сэм подскочил к жене, схватил ее за плечо и крепко встряхнул. Она неловко извернулась, глядя ему в лицо. – Ты и сам знаешь, что лжешь!

Он сильно ударил ее по плечу.

– Сама меня вынудила!

– Не смей поднимать на меня руку, дьявол! – громко крикнула Хенни. – Не смей бить жену. Я всем расскажу, какой ты!

Она неуклюже поднялась с кресла и кинулась к окну, что выходило на 34-ю улицу, из которого виден был только пустой загон, поскольку их дом с участком занимал весь конец квартала и других домов поблизости не было. Хенни обрадовалась, когда Сэм зажал ей ладонью рот. Она плюнула в его руку и отбросила ее от себя, а потом умирающим голосом вскричала:

– Помогите, помогите! Убивают!

Сэм встал у нее за спиной. Она ждала, что муж заговорит, но он молчал. Хенни вернулась к своему креслу.

– Принеси мне мои нюхательные соли, – велела она. – Ты меня убиваешь. – Она открыла сумочку и достала флакончик с пирамидоном.

– Душенька, да не пей ты эту гадость!

Рассмеявшись, Хенни прошла мимо мужа к умывальнику, взяла стакан с водой, приподняла его и спросила:

– Откуда ты знаешь, что это гадость? – Запивая таблетку, она смотрела на Сэма через стекло стакана, а потом медленно опустила веки. – А теперь убирайся.

Сэм направился к выходу и увидел в дверях Луи – само воплощение порицания. Тревога в ее взгляде, обращенном на Хенни, сменилась упреком, когда она посмотрела на отца.

– Лулу, – тихо произнес Сэм, протянув к ней руку. Она ловко увернулась от него и прошла к Генриетте.

– Мама, тебе что-нибудь принести?

– Оставь меня в покое, – ответила Генриетта. – Твой отец уже сделал достаточно. Выйди и закрой за собой дверь. – Луи повиновалась. Сэм в нерешительности стоял в холле.

– Лулулу! – громким шепотом позвал он дочь, когда та вышла из комнаты Хенни.

Девочка взглянула на него и, повернувшись, направилась к кухне.

– Лулулу!

Она замедлила шаг, но, не останавливаясь, прошла в кухню.

– Луи! – резко окликнул ее Сэм.

Она появилась из кухни и нехотя поплелась к отцу.

– Почему ты не подходишь, когда бедняжка Сэм тебя зовет? – требовательно спросил он.

– Не знаю.

– Зато я знаю, – неожиданно с горечью в голосе сказал он. – Коварные игры твоей матери наконец-то дали свои плоды. Она настроила тебя против меня.

– Вовсе нет, – возразила Луи.

Сэм с жалостью посмотрел на дочь.

– Я знаю, что ты этого не знаешь, Лулу.

– Почему ты терзаешь ее? – безрассудно выпалила Луи.

– Пойдем-ка в светлую гостиную, – предложил Сэм. – Я хочу с тобой поговорить. Впрочем, нет, давай лучше прогуляемся, заодно и поболтаем. Причешись и обуйся. Может быть, сходим полюбуемся на наше родимое Многорыбье. – Многорыбьем Сэм иногда величал Потомак.

Луи вернулась на веранду, чтобы попрощаться с младшими, которые сидели и ждали ее там.

– Луи, давай рассказывай дальше!

– Не могу, я должна идти на прогулку.

– Сначала закончи рассказ, – настаивала Эви.

Луи помедлила, а потом сиплым голосом начала:

– Они пришли в таверну, и тот, у кого было свинячье сердце, не смог сесть за стол, а пошел в угол и там стал есть, сунув рыло в миску.

Не глядя на детей, Луи почувствовала и услышала, как они содрогнулись от удовольствия. Сол, хрюкавший, как свинья, умолк и замер, словно завороженный. Голову его обвивала зеленая бархатная лента, отчего короткие жесткие соломенные волосы стояли торчком. Вид у него был одновременно комичный и уродливый. Смуглое лицо Эрни сияло от веселья.

– Лулулу!

– Па, – простонал Эрни, – дай ей закончить. Пусть сперва дорасскажет.

– Весером-месером [вечером]! – пропел Сэм. – Весером-месером. А сейчас Лула-мула и Сэм Смелый должны пойти на прогулку и кое-что обсудить.

Дети недовольно вздохнули, но через минуту уже разбежались, найдя себе другие занятия. Солнце садилось, воскресенье – день веселья подходило к концу. Все немного приуныли. Такой чудесный долгий день, столько разных дел переделали, оглянуться не успели, а уже вечер. А завтра школа, уроки, драки и ссоры на школьном дворе. День будет короткий, противный и ничуть не веселый. Никакой другой день не сравнится с воскресеньем, когда Сэм дома.