Столичный город всегда скучнее, чем трудовой, торговый знакомый Балтимор, но по воскресеньям он просто отвратителен. Унылый, ханжеский город, думала Хенни. Если б не чрезвычайные обстоятельства, она ни за что не отправилась бы в Вашингтон в воскресенье: большие магазины закрыты, на Седьмой и Восьмой улицах нет толп одержимых женщин, среди которых она могла бы затеряться, спрятать свой неприличный наряд, замызганную сумочку, неухоженные волосы, состарившуюся кожу. На безлюдных улицах ее бедность была очевидна, и пусть прохожие ей сейчас не встречались, оттого она стыдилась себя еще больше – несчастная грешница, представшая перед ликом Господа. Ибо Вашингтон – это рай, и Хенни, безобразная женщина, обремененная позорными тайнами, испытывала то же, что, наверное, чувствовал бы человек, впервые лицезревший ангелов. Она ненавидела этот вечный рай, гром и молнию над Синаем, могучее священноначалие нового Иерусалима; ей казалось, что это Рай развратных мужчин и уродливых женщин, которые стремятся неизвестно к каким гнусным, примитивным, «достойным» целям и не думают о спасении таких жалких созданий, как она. Некогда, впервые приехав в Вашингтон, о супружестве и общественной жизни она имела столь же смутное представление, как любая женщина из гарема; тогда она была кроткой, подверженной неврозам, носила шелковое белье, мечтала посещать светские приемы в Белом доме. А сегодня она, младшая избалованная дочь семьи Кольеров – изможденная оборванка с густо нарумяненными щеками, которая ломает голову, как бы взять взаймы денег, идет на свидание с грубым мужиком – своим любовником, просто потому, что боится навлечь неприятности на мужа. Теперь она плакала редко, но сейчас ощутила жжение в глазах.

Где в этом большом лицемерном лживом мире найти друга? Даже о детях она думала с гневом – они просто сжирали ее плоть, как во младенчестве, когда она кормила их грудью. Знали ли они, узнают ли когда-либо, какой пыткой была ее жизнь ради них? Она вынуждена влезать в долги, чтобы купить им одежду, старается избегать ссор с их отцом, ибо из-за постоянных родительских скандалов они растут трусами и подлизами. «А что, если б я вообще не появилась на свет? – думала Хенни. – Тогда и они бы не родились. И этому лицемеру с соломенной шевелюрой и широкой улыбкой пришлось бы охмурить другую женщину, но я не несла бы ответственности за их крестный путь, и даже за этот свой грех распутства!»

Хенни с горечью думала обо всех мужчинах, особенно о зяте – муже ее красавицы-сестры Элеоноры. Сначала он ухаживал за Хенни, но потом понял, что любимица отца – Элеонора и она получит не только свою долю земельного владения, но и дополнительные преимущества; во всяком случае, именно так объясняла себе Хенни его предательство.

Как же жарко в Вашингтоне! Не меньше ста градусов[25] в тени, предположила она. Ей казалось, что она чувствует запах собственного пота. Чем она лучше раскрашенных юных девиц, что крутятся возле журналистов в кафе? Хенни заглядывала в открытые окна кухонь, смотрела на наряды малышей, на их обшарпанные туфли. На взрослых она не обращала внимания, все думала о собственных детях, о том, что их содержание с каждым днем обходится дороже. Дети у нее были чудесные (об этом постоянно твердили знакомые), только вот мальчики вырастали из одежды за три месяца. Хенни подумала о своем большом доме на холме и горько усмехнулась. Даже Берт Андерсон, который давно ее знал, готов был на многое, лишь бы попасть в ее дом, чтобы потом говорить: «Я тут в воскресенье был в гостях у Сэма Поллита, у того, что женился на деньгах семейства Кольер (они сколотили состояние на продаже морепродуктов), на юной Генриетте. Когда-то она слыла одной из первых красавиц Балтимора, а теперь у них куча милых детишек. Я дразнил Сэма, сказал, что Рузвельт, великий демократ, скоро будет предан забвению…» и тому подобное. Вспомнив Берта Андерсона, чиновника из Службы внутренних доходов, который был ей опорой, Хенни невольно улыбнулась. Этот краснощекий шумный здоровяк не был джентльменом, но к ней он относился как к незамужней, ловил каждое ее слово, был услужлив, давал советы и проявлял живой интерес ко всему, что было связано с деньгами. Ее он в шутку называл «юная Генриетта», в свойственной ему мужланистой манере пытался приукрасить ее внешность, вел себя как медвежонок и не имел ни моральных устоев, ни характера, ни высоких устремлений. В общем, и сам он как личность, и весь его образ жизни, на ее взгляд, не заслуживали уважения.

Хенни вошла в бар-ресторан возле Двенадцатой улицы и сразу поднялась на второй этаж, с радостью отметив, что уже второй час: Берт должен был прийти ровно в четверть второго. Она передвинула столовые приборы на столе, взяла меню, жалея, что чуть дольше не послонялась по улицам, но потом тихо пробормотала:

– Однако я привлекаю слишком много внимания, когда дефилирую взад-вперед по тротуару, мило улыбаясь мамочкам с детьми. Да еще не дай бог столкнулась бы с кем-нибудь из чванливых приятелей своего благоверного. Берт никогда не опаздывает.

И тут она увидела его. Пышущий здоровьем, в шляпе, прикрывающей редеющую макушку, он влетел в дверь и ринулся к ней с раскрытыми объятиями. Молодой, симпатичный, раскрасневшийся, с гладкой кожей и черной щетиной на лице, оставшейся от недавно сбритой густой бороды, которая отрастала слишком быстро. Нос у него был длинный, подбородок выдавался вперед, черные глаза блестели. Губы, слишком красные, как отметил бы всякий при первой встрече с ним, всегда готовы были раздвинуться в улыбке, обнажая слишком белые зубы, которые тоже привлекали внимание.

– Я не опоздал, не опоздал! – воскликнул Берт вместо приветствия. – Пришел в час пятнадцать, как и обещал. – Он огляделся, ища, куда бы повесить шляпу, затем прижался к ее рту мягкими губами.

– Спасибо тебе, Берт. Никогда меня не подводишь. Всегда прибегаешь по первому звонку, когда бы мне ни захотелось увидеть тебя.

– Берт Андерсон всегда к твоим услугам,– подтвердил он.– Я же герой твоего романа, верно? Если не я, то кто? Может, у тебя появился кто-то еще?– Он усмехнулся.– Так, что мы будем есть? И пить? Сигаретку? Покурим? Устриц, пожалуй, не нужно для дочери короля морепродуктов. Не возражаешь, если закажу я? Эй, привет! Как дела, Малларки? Что новенького? Отлично, отлично!– Он сделал заказ для них обоих и, потирая руки, наклонился через стол к Хенни: – Итак, что новенького? Хочешь узнать последние известия? Слышала об одном мужике из Боуи[26], у которого была скаковая лошадь (пони). Он ее любил и принес ей несколько журналов, чтоб почитала в своей конюшне. Но лошадь лишь взглянула на них и отвернулась к своему сену. А собачка расхохоталась: «Неужели ты думаешь, что лошадь умеет читать?»

– И в чем тут юмор?

– Ха-ха-ха, ха-ха-ха, – проревел Берт, – не понимаешь! А вот еще: сидят на дереве две маленькие пташки, и одна говорит: «Это Гитлер». А вторая: «Чего же ты ждешь?»

– Вот идиот! – рассмеялась Хенни. – О, с тобой не соскучишься, это точно. Твоей юной мисс не понравилось, что я позвонила. Я слышала, что она сказала!

– Еще бы! – со смехом воскликнул он. – Я велел ей прикрывать трубку рукой, когда она глупости свои болтает. – «И сколько ей лет?» – спросила малышка. «Тридцать два или тридцать три», – ответил я. «Ну а я что говорила? Старуха и есть старуха, – заявила она. – И чего ей надо?» – «Эта женщина – леди, – сказал я ей. – Ты таких в глаза не видела». Я не скажу, что она ответила: это не для ушей истинной леди.

– Но тебе очень хочется, – поморщилась Хенни. – Я бы выпила чего-нибудь крепкого. Сволочи эти церковники и спесивые бонзы, принявшие «сухой» закон. У самих-то, поди, погреба ломятся от спиртного.

– Старый добрый Синай, старый добрый Дженкинс Хилл[27], – вскричал Берт, – должны же были сделать столицу безопасной для лупоглазых туристов! Уверен, твой Сэмюэль Праведник считает, что они поступили верно.

– Разумеется, – пожала плечами Хенни. – Он думает, если б ему удалось встретиться и полчасика поговорить с президентом Рузвельтом, тот запретил бы алкоголь в Белом доме на весь срок своего пребывания у кормила власти. Он уверен, что Вудро Вильсон был Господом Всемогущим, потому что именно в годы его правления был введен «сухой» закон. Иногда мне кажется, что я жила в Белом доме – или что так думает Сэмюэль… – Она снова передернула плечами. – Не понимаю, почему он не пошел в политику, с его-то даром к болтовне и любовью к зеленым лужайкам!

Берт удивленно рассмеялся.

– Сколько пафосу! Все рассуждает о высших слоях и материях. И чего он не выбрал себе в жены другую женщину ради своего же блага?!

– Может, еще выберет, – утешил ее Берт.

Хенни горько рассмеялась.

– Знаешь, какое у него любимое высказывание? «Мой добрый генерал, для женщины и для мужчины имя их доброе – сокровище души»[28]. У него есть все: дети, папины деньги, тепленькая должность, связи и репутация во властных структурах! – Она смущенно хохотнула. – И при этом он считает, что мужчины должны вступать в брак девственниками!

– Да чтоб мне провалиться!

– Первая наша ссора случилась именно из-за этого. Я просто ему не поверила! А теперь верю. И вдобавок к этому все остальное – в карты не играть, неприличные анекдоты не рассказывать, не пить, не курить, увлекательных книг не читать. Когда мы поженились, у него было больше четырех тысяч книг, и среди них – ни одного романа! Он так отчитал меня, застав с библиотечной книгой, которую дала мне Хасси, что я целых полгода не решалась открыть какой-либо роман. Но как и для всех лицемеров и подлецов, если книга в другой обложке, тогда можно. Он разрешает родной дочери читать о всяких буйствах и помешательствах – о припадках монахинь в монастырях, которым привиделся Сатана со всеми его причиндалами, о спаривании животных и о старинных обычаях, царящих в крестьянских хозяйствах Европы, и одиннадцатилетняя девочка штудирует всю эту дрянь, потому что это, видите ли, наука! Своим непрерывным чтением она просто сводит меня с ума. А гонору сколько! Еще один Великий Я-Я выискался. Вечно уткнется носом в книгу. Меня так и подмывает выхватить у нее эту гадость и засунуть ей в глаза, в ее болтающуюся башку. Так и хочется сварить все эти мерзкие книги в тазу для варенья и заставить обоих сожрать эту гнусь. Вот уж будет пир ученья, о котором он постоянно твердит! Хочу увидеть, как их большие животы пухнут от этих поганых научных книг, подобно тому, как моя голова пухнет от его болтовни… – Хенни внезапно умолкла, переводя дух. Берт смиренно поедал устриц и пил вино.

– Твоя ошибка, юная Генриетта, в том, что ты постоянно думаешь об этом, – произнес он после короткой паузы. – Возьми вот меня, – увещевающим тоном продолжал Берт. – Что, если бы я расстраивался из-за того, что мой папаша ни разу в жизни цента не заработал честным трудом, а постоянно клянчит деньги у меня, своего сына, а?

– Знаешь, Берт,– снова заговорила Хенни, чуть заметно дрожа,– порой как подумаю, что он топчет мою жизнь, пребывая при этом в полнейшей убежденности, что, раз он прочел несколько заумных книжек, то этого достаточно, убить его готова, еле сдерживаюсь. Сжимаю кулаки, чтоб не вцепиться в его сальные соломенные волосы или не запустить чем-нибудь в его болтливый рот, из которого вечно хлещут хвастовство или ор. Если б я могла убить его и его девчонку,– продолжала она,– я бы с радостью отсидела срок в тюрьме. Но что станет с моими детьми? Их отдадут в приют? Разве такое можно допустить? Даже подумать страшно. У Хасси всего один ребенок, а она мне все твердит: «Нужно уметь находить компромиссы!» Но ей-то самой не приходится идти на компромиссы. Ее кроткий тихий муж – крыса c содранной шкурой – все время где-то гуляет, торчит в барах со всякими странными типами, а она сидит дома и ведет их бизнес. Что она может знать о компромиссах? Советует мне идти на компромиссы, а сама ведь ни за что не пойдет на компромисс. Он вечно глаголет о равенстве, о правах каждого. А мне так и хочется крикнуть ему: а как же права каждой? Хорошо быть великим демократом, когда у тебя есть рабыня, об которую можно вытирать ноги. Мне приходится набивать старые матрасы, потому что у нас нет денег на новые! Взгляни на мои руки!

Она выставила перед собой огрубелые ладони. На потемневшей от въевшейся грязи коже местами виднелись светлые пятна, оттертые жестким мылом.

– И это еще я каждый день мажу их кремом, – с горечью сказала она. – В журналах пишут: ухаживайте за собой, тогда и муж будет вас любить. От него ждать любви бесполезно, даже если б я всю кровь свою, до последней капли, отдала на стирку одежды и собственной кожей вместо ковра застелила бы пол в доме. Он вообще бы этого не заметил! Что уж про любовь говорить! Он ущербный человек! Орет, похваляясь, что для столь высокопоставленного чиновника он одевается бедно и всем жертвует ради детей! Стишки слагает о своем «подвиге». А что же я? Я, богатая наследница, латаю прорехи, штопаю изношенное до дыр нижнее белье, одалживаю у сестры старые пальто и выпрашиваю у кузин вышедшие из моды жакеты. И это называется, что я ничем не жертвую? По его мнению, во всем виновата я. Все проблемы от того, что я негодная хозяйка.

Берт вопрошающе взглянул на нее и поднял вверх карандаш:

– Хенни, а почему бы вам не попробовать жить на восемь тысяч в год? За дом вы платите твоему отцу всего пятьдесят долларов в месяц, и это все ваши расходы.

– Что-о? – возмущенно вскричала Хенни. – Да только на питание уходит три тысячи в год, даже больше. Все расходы планируются по минимуму, и все равно ничего не получается. Знаешь, сколько я потратила на двух девочек в прошлом году? Тридцать два доллара. Хасси подарила мне платье для Эви, но Луиза ей не нравится, и для нее она никогда ничего не даст. Луиза – толстая дылда, в семье нет никого ей под стать, не у кого взять для нее поношенные вещи. А я, оказывается, неразумно трачу деньги! По словам Профессора. Дом разваливается, что-то постоянно нужно ремонтировать. Поэтому он и достался нам так недорого. Папа не мог его продать. А сколько мы платим налогов за этого белого слона, ты сам знаешь.

Берт беспомощно убрал в карман свой карандаш.

– Ты права. Это не смешно. Сколько б ни составлял годовой доход – семьсот пятьдесят долларов или восемь тысяч, – денег всегда не хватает! Но… – Он взглянул на нее. – Ну и что? Зато у вас куча детишек.

– Ой, хватит об этом, – лихорадочно вскричала Хенни. – Я пришла не для того, чтобы говорить о нем и своих бедах.

– И то верно. Умница! Ладно, давай выпьем еще по глотку вина за скорый отъезд Сэмюэля Праведника в неведомые края.

– Если он даст мне деньги на хозяйство одной суммой, – задумчиво заговорила Хенни, – я сумею погасить некоторые из своих старых долгов. Когда родился Эрни, я была в отчаянно стесненных обстоятельствах, занимала направо и налево. Я понятия не имела, как вести хозяйство, а Хейзел Мур проработала у нас всего пять месяцев, потом Сэмюэль с ней разругался. Как подумаю, что до сих пор не вернула сто долларов Конни О’Мира, сквозь землю готова провалиться. Она, должно быть, считает меня мелкой воровкой! В первую очередь рассчитаюсь с ней. – Хенни нервно рассмеялась. – Видишь, я уже трачу те деньги. Как думаешь, сколько у меня сейчас в кошельке?

– Один доллар? – Берт немного поскучнел, что не укрылось от внимания Хенни. Она метнула презрительный взгляд на его большую кудрявую голову, склонившуюся над тарелкой. Он поглощал еду с присущей ему слоновьей прожорливостью. Казалось, у него не две руки, а целых четыре, и все заняты: быстро двигаясь в разных направлениях, они брали хлеб, сахар, сливки и пр. Хенни решила его наказать:

– Десять центов!

– Как, почему?

– Эрни порвал штаны. Этой потребовался отрез на платье. Надеюсь, на лето опять удастся сбагрить девчонку Элеоноре, если ее родственники из Харперс-Ферри не пригласят погостить у них.

– А они там не настраивают ее против мачехи?

– Если и настраивают, она этого не поймет. Одному богу известно, что творится в ее голове, но точно ничего толкового. Я знаю одно: если она решила что-то сделать, сделает. И это не просто ее дьявольское упрямство, хотя я говорю именно это, когда ору на нее. А она не слышит, все равно что глухая.

– Надо же, я и не знал.

– Да нет, она не глухая. Просто никого не видит и не слышит, кроме себя. Если задумала что-то сделать, сделает, хоть пальцы ей режь – не заметит. Просто пойдет и сделает по-своему. Ужасное существо. Чудовище мерзкое, а не ребенок. Тварь ползучая, склизкая, вонючая, мне дотронуться до нее противно, а она ничего не замечает! Я луплю ее до изнеможения, а ей хоть бы хны! Правда, если я падаю на пол, она бежит и приносит мне подушку – и в этом, пожалуй, она лучше своего отца-убийцы, тот вообще ко мне не подходит. Иногда бывает, что она чуть повоет, поревет, а в следующую минуту лицо как каменное. Уставится в одну точку или сядет с какой-нибудь книгой и мечтает, забыв все, что я ей кричала. Я показываю ей свои вздувшиеся вены на руках, спрашиваю: «И тебе не стыдно?» Но я жду, когда она немного подрастет и накажет своего отца за все, что мне приходится терпеть по его милости. Или устроит сладкую жизнь какому-нибудь другому мужчине. Кому-то сильно достанется.

Берт рассмеялся:

– Месть – дикая форма правосудия! Это не я сказал, а лорд Бэкон[29]. Я и не знал, что ты такая мстительная тигрица.

– Я бы испила его крови, но меня стошнит, – ответила Хенни с болью в голосе. – Как представлю, что через несколько месяцев я стану мачехой – не ребенка, а женщины, по натуре схожей с ним, так готова покончить с собой. За что мне все это?!

– Слушай, может, прогуляемся? – предложил Берт. – Или сходим в кино? А потом выпьем чего-нибудь у меня дома, если хочешь.

– Да, ты прав, Берт. Там прохладно, и я немного отдохну. Просто он сегодня с самого ранья красит, скребет, поет, верещит, носится туда-сюда. Хочет заняться нижним этажом, где моя спальня, так что мне на несколько недель обеспечены песок и грязь в постели, буду спать среди старых мешков. С ума сойти можно.

– Слава богу, что я не мастер на все руки, – вздохнул Берт.

– Зато толку от тебя больше. – Хенни искоса взглянула на него. Рассмеявшись, Берт поднялся из-за стола и потянулся за шляпой. Она тоже встала, надела перчатки, глядя на его профиль. А вдруг она потеряет его, если будет так много ныть? На мгновенье ее захлестнула подлинная любовь к этому мужчине. Берт был странный тип. Жениться не собирался. Девиц менял как перчатки, причем выбирал милых романтичных красавиц и каждой лгал наверняка. Негодяй по натуре, он производил впечатление идеального мужа: крепкий, рослый, добрый, беззаботный и веселый, довольно разумный, достаточно управляемый, не чуждый лести и состраданию. Всегда по-дружески помогал ей в трудную минуту. Даже давал взаймы немного денег, показывая суммы, что записывал в маленьком блокноте, который держал в кармане жилета. При этом добродушно, но со смыслом похлопывал ее по плечу, приговаривая: «Здесь все записано, долг растет, но ты же расплатишься со мной, когда получишь дивиденды, правда, юная Генриетта?» Она рассчитывала сегодня выудить у него пять долларов.