Пасхальное воскресенье выдалось тёплым и солнечным. Алексей распахнул окно, впуская в квартиру свежий воздух и гомон брачующихся птиц. Занял позицию в образовавшемся солнечном квадрате на полу и принялся делать разминку, вполголоса бормоча:

– Посмотрите, Владимир Семёнович, насколько я послушен. Я приседаю…

Алексей присел.

– …Я тренирую мышцы рук…

Алексей взмахнул руками, изображая как минимум орла.

– …Я дышу!

Алексей глубоко вздохнул и, не удержавшись, закашлялся.

– Словом, я молодец, вы можете быть спокойны! – прерывая речь кашлем, возвестил Алексей, всыпал в рот лекарственный порошок и принялся одеваться.

Утреннюю разминку от Алексея требовал доктор Дубов, на долю которого выпало лечить коллегу от пневмонии после купания в октябрьской воде. Владимир Семёнович, прежде оперировавший Алексея по ранению, был крайне недоволен, как он выражался, «пренебрежением Алексея к собственному организму», и донимал молодого коллегу лекциями о необходимости режима и физических упражнений. Дубов был так настойчив, что Алексей сдался и ввёл в распорядок дня зарядку, ведь ежедневно врать так утомительно. А после трёх взмахов руками его совесть позволяла смотреть на Дубова прямо и утверждать, что он уделяет время восстановлению здоровья.

Правда, сегодня он удовлетворился сокращённым вариантом, всё-таки праздник и времени нет: Садовские ждут его в гости. Они уже больше месяца жили на даче в Малаховке[105], и Георгий Валерьянович обещал выслать за Алексеем автомобиль. Светлый праздник был лишь официальным предлогом для их встречи, в действительности Алексей собирался ознакомиться с новым изобретением друга. Оленька, супруга Садовского, увлекалась цветоводством, и Георгий Валерьянович создал для неё механизированную систему полива.

Алексею не терпелось увидеть новый механизм, он торопился, одеваясь, поэтому узел галстука выходил безнадёжно кривым. Помучившись некоторое время, он плюнул и оставил как есть. В конце концов, Садовские его близкие друзья, лояльные к некоторым погрешностям туалета (хотя Оленька своим профессиональным взглядом, конечно, всё заметит и наверняка деликатно поправит его галстук). А вот отец определённо не увидит ничего!

Фёдор Фёдорович хоть и не был с Садовскими знаком, но многажды слышал о них и загорелся своими глазами увидеть поливальную систему в надежде, что она подойдёт для его растений. Алексею же хотелось удивить отца. Рассеянный в бытовом отношении, слепой в отношении людей, Фёдор Фёдорович был неизменно чуток и любопытен к новому.

Поэтому, прежде чем отправиться в гости, Алексею следовало забрать отца.

Родителями, Садовскими да сотрудниками госпиталя ограничивалось нынешнее общение Алексея. Варвара Дмитриевна лечилась в Петербурге, а его названый партнёр, бессовестный рыжий газетчик, и вовсе исчез. Последнее, что помнил Алексей, – горячечный шёпот «Эйлер, вы живы?» после того, как его вынули из воды. Алексей тогда спросил, что случилось, и рыжий ответил, что господин Туманов стрелял сначала в Алексея, а после в себя. В Алексея не попал, а в себя не промахнулся. Позже это подтвердили и другие свидетели. После этих слов Алексей впал в забытьё. Всё время, пока доктор Дубов выхаживал Алексея, рыжий не появлялся. И только лишь спустя несколько недель Алексей смог осознать, что, бесцеремонно толкнув в спину, газетчик спас ему жизнь.

Алексей взял за привычку проверять номера «Московского листка», но ни в одной из публикаций узнать руку рыжего у него не выходило. Не знали о нём ни Варя, ни Зинаида Порфирьевна. Для них Квашнин исчез, не попрощавшись. Логично было бы предположить, что газетчик всё-таки отправился на фронт, да там и сгинул. Но почему-то Алексею казалось, что не всё так просто. А может, ему не хотелось признавать такой вариант.

Также у Садовских Алексей надеялся узнать последние новости о Варе. Алексею Варя не писала, зато подруге своей Зинаиде Порфирьевне как по часам слала письмо в неделю, такой у них был уговор. Благодаря ходатайству Алексея и связям Зинаиды Порфирьевны Варе сделали уже три пластические операции, однако девушка наотрез отказывалась прислать свою фотографическую карточку. Впрочем, дела шли неплохо, и Георгий, навещавший Варю в прошлом месяце, уверял, что ещё немного, и девушка станет красоткой пуще прежнего. Как она распорядится своей красотой в будущем, мужчины не обсуждали, а сама Варвара Дмитриевна далёких планов предпочитала не строить. Она давала частные уроки французского детям и немного брала переводы. Узнав об этом, Дубов долго сокрушался, что зря Варенька оставила медицину. Устав слушать, Алексей однажды высказал в сердцах, что не подходит деятельной натуре Варвары Дмитриевны всю жизнь работать сестрой милосердия. Ей бы учиться на врача, а девушек до сих пор на медицинские факультеты не принимают, что удивительно для 1916 года![106] Дубов вздохнул и, к удивлению Алексея, согласился. «И то правда, прекрасный хирург из Вареньки мог получиться», – неожиданно заключил он.

После излечения Алексей принял решение продолжить исследование лейкемии. Он систематизировал свои записи и выпустил статью, вызвавшую резонанс в научном сообществе. Часть коллег проявили живой интерес, но нашлись и критикующие. Особо показателен был отклик коллег, наблюдавших Анну Юрьевну Вельскую, но отказавших ей в лечении. Эти люди критиковали Алексея жёстче всех. Да только он, закалённый тяжбой со следователем Макрушиным, их не слушал, а продолжал искать правильную формулу для лекарства.

Что касается самого следствия, господин Мендель оказался прав. Даже оставив притязания отправить Алексея на каторгу, Макрушин тянул дело на основании нехватки доказательств виновности погибшей пары Вельской и Туманова. Из-за этого Алексей не мог принять в наследование особняк Малиновских. Да он, собственно, и не хотел. Даже в страшном сне он не мог представить себе владение этим мёртвым домом. Он давно бы отказался, но для того, чтобы отказаться, парадоксальным образом сначала нужно вступить в права наследования.

Гораздо больше Алексею не нравилось то, что Макрушин вышел сухим из воды и никакого служебного взыскания за проваленное дело не получил. Даже ходатайство Селиверстова не помогло, скорее наоборот. Селиверстов всё-таки столичная птица, а Москва… это Москва. Здесь столичных не жалуют. Сдавалось Алексею, что полицмейстер готов был держать Макрушина на месте лишь для того, чтобы уесть петербургских умников. Всё это вызывало досаду и горечь. Никакой технический прогресс, никакая телефонизация и электрические фонари не способны сдвинуть с места московское провинциальное чиновничество!

Алексей был почти готов, когда в дверь постучали. Полагая, что за ним уже прибыл шофёр, Алексей распахнул дверь. На лестнице стоял невнятный мужичок.

– Посылка вам, барин, – пробасил он и протянул Алексею дурно пахнущий свёрток, на котором печатными буквами были выведены имя и адрес Алексея.

Осторожно приняв свёрток и удерживая на вытянутых руках, Алексей перенёс его в гостиную. Раскрывать не хотелось. Рядом с этой посылкой требовался дополнительный воздух, но окно и без того было распахнуто. Алексей задержал дыхание и только после этого потянул бечёвку, опоясывающую свёрток. Внутри оказалась сушёная рыба, завёрнутая в несколько газетных слоёв.

Некоторое время Алексей оторопело взирал на рыбу (незнакомой ему, кстати, породы), затем отложил её в сторону и принялся ворошить упаковку в поисках подсказки. Его имя и адрес однозначно указывали, что посылка предназначалась ему, но любви к сушёной рыбе он никогда публично не заявлял, чтобы получить такой подарок.

Алексей развернул газету заглавной страницей к себе. Издание, на удивление добротное, называлось «Далекая окраина», номер был почти месячной давности. Примерно столько и шла посылка в Москву из Владивостока, где выпускалась газета. Там же, видимо, была поймана и несчастная рыба. Алексей проникся сочувствием к неизвестной рыбёхе. Шутка ли, преодолеть столько вёрст в газетной обёртке, а по приезде тебе ещё и не рады.

По статьям Алексей пробежался глазами не без интереса: всё то же, что и в московских изданиях, с учётом, конечно, местной специфики. И тон куда более вольный. В отдельных строках и вовсе можно было уловить критику действий правительства, что для столичной прессы в военное время было опасно и недопустимо. Видимо, на далёкую окраину страны цензура заглядывать не успевала.

Но не смелые политические рассуждения привлекли внимание Алексея, а маленькая, совершенно бытовая зарисовка о двух недотёпах-рыбаках, упустивших в море свою единственную лодку. Автор всячески высмеивал и осуждал рыбаков, так бездарно растративших имущество. Подписана заметка была «Неравнодушный гражданин А. Ф. Эйлер».

Некоторое время Алексей с изумлением взирал на это словосочетание, а потом разразился громким, счастливым смехом. Вот зараза! Всё-таки рыжий – гений! Лучшего способа сообщить о себе и не придумаешь! Вонючий свёрток с испорченной рыбой недвусмысленно сообщал, что Антон Михайлович Квашнин жив и здоров, пребывает в городе Владивостоке, где реализует журналистское призвание. Отсылки на фронт он успешно избежал, попросту говоря, дезертировал. И, если судить по содержанию издания, занял стойкую антимонархическую, практически революционную позицию. Уж не от Варвары ли Дмитриевны Квашнин нахватался идей?

Осуждать изворотливого газетчика не хотелось. Алексей был рад, что рыжий нашёлся. Совесть у Антона Михайловича гибкая, а воли к жизни – хоть отбавляй. И путь, который он выбрал, вполне этим качествам соответствует.

– Что бы вы ни натворили, Антон Михайлович, а вы мне друг, – проговорил сам себе Алексей, решительно выбрасывая рыбину в окно. Пусть собаки порадуются! Хотя дворник, возможно, его проклянёт. Но не это беспокоило Алексея, а другой крайне важный вопрос: стоит ли выслать на адрес владивостокской газеты новую рубашку? Или брюки? А лучше сразу – комплект?!

Странная их связь с Квашниным через предметы одежды прежде раздражала Алексея, а теперь казалась важной и одновременно забавной. Чего только стоит его беспокойство о брюках во время падения в реку!

Много раз потом Алексей вспоминал то мгновение и удивлялся себе. Если бы Туманов попал в него, его мысли были бы довольно странными для предсмертных. Неужели всех людей до последней минуты занимают подобные глупости? Алексей уже дважды прощался с жизнью, но в первый раз, в момент взрыва санитарной палатки, он вообще ни о чём подумать не успел. Его немного утешало то, что он точно знал, когда у людей находится время подумать о правильном и вечном – это долго тянущиеся дни выздоровления после того, как смерть отступила.

Автомобиль Садовского прибыл за ним спустя несколько минут. Шофёр вежливо улыбался, но Алексей видел, что он старается не дышать. Рыбный дух одномоментно пропитал всю квартиру и, скорее всего, одежду Алексея тоже. Вот уж Квашнин повеселился бы! Наверняка бы специально завёл разговор о рыбной ловле на живую приманку. Чтоб усилить эффект, так сказать.

Пока Алексей развлекал себя подобными мыслями, автомобиль долетел до Пречистенки. Велев шофёру подождать, Алексей отправился на поиски отца. Это было несложной задачей: большую часть времени Фёдор Фёдорович проводил в рабочем кабинете или в зимнем саду, выстроенном взамен разбитых оранжерей.

Отец отыскался среди своих растений. Он бережно укладывал в корзинку пупырчатый плод момордики. Завидев Алексея, профессор просиял:

– Алекс, друг мой! Христос Воскресе!

Женившись на Елене Сергеевне, Фёдор Фёдорович из лютеранской веры перешёл в православие и честно соблюдал новые традиции.

– Воистину, – кивнул Алексей, но целовать отца не стал. Между ними было не принято, а отхождение от церковных правил рассеянный профессор и не заметил.

– Смотри, какой подарок я приготовил твоим друзьям! Лучший экземпляр!

Алексей благовоспитанно кивнул. Он видит. Действительно лучший экземпляр, просто великолепный. Оранжевый уродец, которого скрючило набок, да ещё и покрытый угревой сыпью.

– Есть ещё статья! – профессор помахал университетским журналом.

– Напечатали твою статью? – заинтересовался Алексей.

– Да! Сейчас зачту!

Алексей не успел сделать предостерегающий жест, как профессор водрузил на нос очки и громогласно возвестил:

– «Знакома ли вам Momordica или «дамский пистолет»? Кто раскроет нам тайну его чудесной силы? Это скромное тыквенное растение. Но его мясистый плод одарён жизненной силой и энергией необъяснимой. В эпоху своей зрелости он отрывается от своей ножки и конвульсивным движением сквозь отверстие в месте надрыва выбрасывает струю слизистой жидкости, смешанной с многочисленными семенами. И делает это с такой удивительной силой, что семена разбрасываются на четыре-пять метров от родного ствола. Движение это столь же необычайно, как если бы мы одним махом опростали своё тело и выбросили все наши органы, внутренности и кровь на расстояние полуверсты от нашей кожи и скелета…»[107]

Профессор неожиданно прервался и со всей наивностью спросил:

– Ну как? Тебе нравится?

Алексей напрягся и вытаращил глаза, силясь подобрать достойные текста слова, но не успел. Позади отца взорвался один из спелых плодов момордики, продемонстрировав принцип действия во всей красе. По полу разлетелись кусочки бордовой мякоти, внутри которых прятались похожие на прародителя семена. Зрелище было малоприятное.

Профессор всплеснул руками, кинул журнал в корзинку и, пачкая парадные брюки, принялся собирать разлетевшиеся семена в свой белоснежный платок.

– Действительно, дамский пистолет… – рассеянно пробормотал Алексей. Он внезапно вспомнил пятна собственной крови на полу зимнего сада Вельской.

Уловив перемену в голосе Алексея, профессор обеспокоенно поднял голову. Разумеется, обо всем произошедшем с Алексеем родители не были осведомлены. Но выстрел Туманова и последующее падение в реку скрыть от них не удалось. И вряд ли Алексей мог рассказать им, что больше всего в этой истории он сожалеет о том, что Вельская предпочла смерть выздоровлению.

Отвлекая себя от неприятных мыслей, Алексей пробормотал:

– Удивляюсь твоей привязанности этому растению, отец.

Фёдор Фёдорович замер, потом медленно распрямился, продолжая сжимать в руках платок, пошедший багровыми пятнами. Такими же пятнами стремительно покрывалось веснушчатое лицо профессора.

– Что с тобой? – забеспокоился Алексей. Смущение профессора он наблюдал впервые. И как простое замечание могло вызвать такую реакцию?

Фёдор Фёдорович махнул рукой, мол, была не была, поднял на Алексея абсолютно несчастные глаза и начал говорить так, будто хотел признаться. Он сильно волновался, его немецкий акцент стал явственнее:

– Эти семена… – он развернул платок в своих ладонях и тут же испуганно собрал обратно. – Нет… не эти, такие же. Их привезли в наш университет из Азии… уже давно. Елена Сергеевна тогда была на сносях. Она рожала тебя. Так долго, она так кричала… А я был простой лаборант. Эти семена взял изучать профессор, а мне… мне было нельзя. Не положено! – Подняв для важности палец, профессор явно повторил чьи-то слова. –  И я одно семечко украл. Чтобы посадить. Для Елены Сергеевны.

– Но зачем?

– Младенец… ты был хилый. Маленький, сморщенный, сам как семечко. – Профессор покачал платок с семечками в руке. – Не плакал, сил не было. Она плакала вместо тебя. А я… не мог помочь… И я нагадал! Нет… не так. Как когда желание?

– Загадал.

– Благодарю. Я загадал. Если я смогу вырастить семечко, то её ребенок будет жить.

На глазах пожилого профессора выступили слёзы. Он сдёрнул очки и промокнул глаза платочным «кулёчком» с семечками. Проговорил гнусаво:

– Потом увлёкся и всё ращу, ращу. Чтобы они не заканчивались.

Алексей стоял ошарашенный. Он прежде не слышал от отца подобных слов. Печали жизни будто не касались чудаковатого профессора. И тем более он никогда не говорил о своей любви, ни к матери, ни к нему. Поэтому растерянность сейчас вытесняла остальные чувства Алексея.

– Ты знаешь, отец, – наконец сказал он. – Я думаю, ты написал превосходную статью!

– Правда?

Фёдор Фёдорович зарделся, как девица на балу. Заулыбался смущённо, неприлично шмыгнув носом. Алексей, глядя на него, не выдержал и рассмеялся. Впервые за долгое время ему было легко.