Георгий Валерьянович Садовский критически оглядел себя в зеркале и вздохнул. Зачёсанные назад длинные волосы открыли взгляду обозначившиеся залысины. Пышные причёски Зинаиды Порфирьевны успешно их скрывали, но в мужском обличье возраст стал напоминать о себе. Тридцать четыре. Для каких-то дел, возможно, и немного, но женихаться, когда имеются залысины… некомфортно. А девушка, на которую он претендует, и вовсе вдвое моложе. Зачем ей такой?
Георгий Валерьянович сердито отвернулся от зеркала и закурил. Этот разговор он ведёт с собой изо дня в день вот уже третий месяц, устал и измучился. Пневмония, случившаяся с господином Эйлером после падения в реку, отложила «знакомство» с Оленькой на неопределённый срок. Давно выпал снег, площадку для катания на роликах на крыше тучереза закрыли. Вскорости наступит Рождество, а Георгий Валерьянович так девушке и не представлен. В минуты отчаяния он обращался к Зинаиде Порфирьевне. Она ехала в мастерскую госпожи Ламановой, где служила Оленька, пила чай с конфетами и заказывала себе новое платье. Но Георгия Валерьяновича это не утешало. Он по-прежнему был одинок.
Ждать выздоровления Эйлера было невыносимо трудно. Пару раз Зинаида Порфирьевна навещала приятеля в госпитале, но лечащий врач Алексея, господин Дубов, вёл себя странно, не покидал больного ни на минуту, мешая приятелям поговорить. Налицо была влюблённость старого доктора в самую лучшую женщину на свете. Зинаида Порфирьевна к подобному была привычна и нередко использовала для пользы дела. Георгию же Валерьяновичу влюблённый доктор неимоверно мешал, посему он однажды не сдержался и… Словом, вышло глупо. После этого встречаться с оскорблённым мужчиной не хотелось, и Георгий Валерьянович дожидался выздоровления Алексея на расстоянии от госпиталя. При этом идею действовать самостоятельно и обойтись без помощи друга он отметал как завиральную.
Клиентов у Зинаиды Порфирьевны стало меньше, всё ж работа свахи зависит от сезона: осень – пора горячая, все спешат в брак. А зимой – тишина. Сначала новогодние праздники, потом Рождество, а затем и вовсе Великий пост, когда о делах обыденных и телесных думать не положено. Весной, после Пасхи, все встряхнутся, захотят любви или выгодной женитьбы и вновь побегут за помощью к свахе. А пока Георгий Валерьянович слонялся по комнате, изводя себя унылым самонаблюдением.
Например, он с удивлением заметил, что перевоплощаться в Зинаиду Порфирьевну ему теперь не хочется, будто образ взбалмошной свахи стал ему тяжеловат. Но при этом без пудры и накрученных локонов он будто не одет. Женская красота создаётся долго и тщательно, из множества деталей, зато после ощущается как броня. От мужского костюма Садовский отвык и чувствовал себя неуютно, ничем не привлекательным мужчиной средней изношенности. Оженить такого Зинаида Порфирьевна посчитала бы задачей невесть какой сложности, но и не из простых. Всё же предпочтительнее, когда жених приятен. Георгий Валерьянович осознавал со всей трезвостью, что при сватовстве его Зинаидой Порфирьевной основная ставка делалась бы на способность дам убеждать себя, что в женихе действительно есть то, что они желают видеть. Например, глубокая душа, скрытая за непривлекательной внешностью.
Георгию Валерьяновичу было неловко, что жених из него неуклюжий и неинтересный, недостойный самой лучшей свахи. Будто мужская его сторона перед Зинаидой Порфирьевной в том провинилась.
Неизвестно, как долго длились бы терзания Георгия Валерьяновича, если бы в один из рождественских дней в его комнату не постучали. Стук был слабенький и робкий, так знакомцы о себе не оповещают, да и клиенты смелее себя ведут. Георгий Валерьянович не спеша допил кофе. Пусть подождут, раз такие робкие.
Стук повторился коротко, но гораздо тише, и быстро оборвался, будто с той стороны двери человек потерял надежду войти.
Георгий Валерьянович, заинтригованный, подскочил к двери и резко распахнул её.
В коридоре стояла Оленька. По её лицу было видно, что девушка недавно плакала и сейчас изо всех сил сдерживается, чтобы не начать заново.
– Зинаида Порфирьевна, дорогая, как хорошо, что вы дома, – срывающимся голосом прошептала девушка. – Я привезла вам готовое платье.
И она протянула Садовскому свёрток.
Георгий Валерьянович сглотнул. Зинаида Порфирьевна наступила ему каблуком на ногу и отодвинула от двери. По счастливой случайности сваха была при полном параде, намереваясь выехать в город. Несмотря на простой в делах, связи нужно поддерживать. Зинаида Порфирьевна намеревалась нанести визиты в дома, где к весне созреют многообещающие невесты. Но в секунду эти планы перестали иметь значение. Сваха ласково улыбнулась девушке:
– Что случилось, моя хорошая? Ты прежде никогда не приносила мне заказ… Немедленно войди в дом и расскажи!
Заботливость Зинаиды Порфирьевны в сочетании с нажимом дала немедленный эффект: Оленька заплакала. Бросив свёрток с платьем в сторону, Зинаида Порфирьевна схватила её за руку и потянула внутрь.
– Милая, не стоит так убиваться! Я немедленно покараю негодных, di polli castrare![108] Как только разберусь, кто мою душеньку обидел!
– Не надо… карать, – выдохнула Оленька, – они не виноваты. Это такая судьба.
Как потом рассказывал Георгий Валерьянович выздоровевшему Алексею, суть беды была в том, что Оленькины подруги, гадая на Рождество, предсказали ей жизнь бездетную, в окружении женщин. Пару дней Оленька провела в слезах, пытаясь смириться с неизбежностью, а после не выдержала и отыскала повод обратиться к Зинаиде Порфирьевне.
– Mannaggia! Che cagata![109] На чём гадали? – Зинаида Порфирьевна покачала головой, нараспев произнося итальянские слова, чтобы Оленька ни за что не догадалась об их реальном значении, и прижала рыдающую девушку к могучей груди. Георгий Валерьянович хотел было возмутиться беспардонностью свахи, да передумал.
– На картах…
– Успокойся, милая моя! Подруги твои, девицы юные, безмозглые. Кто ж таким настоящую судьбу покажет? Карты мудры, они любят руки опытные, да знание натуры человеческой. Ты замуж хочешь?
– Хочу…
– Ты правильно пришла! Сейчас мы сядем, карты разложим и всё про твою жизнь узнаем…
И Зинаида Порфирьевна взялась за дело.
Потом Георгий Валерьянович жаловался Алексею:
– Понимаете, Алексей Фёдорович, это вроде как правило, закон жанра. Коли девушка пришла гадать, совершенно невозможно предсказать ей ординарную жизнь, она останется неудовлетворена…
– И что же вы нагадали Оленьке, Георгий Валерьянович?
Садовский покраснел и буркнул:
– Какие карты вышли, то и нагадал.
– Подробнее?
Георгий Валерьянович покосился, словно проверял, можно ли доверить Алексею столь ценные сведения, готов ли он воспринять сказанное серьёзно, без неуместного сарказма, свойственного мужчинам, когда дело касается предсказания судьбы. Но Алексей был само внимание и строгость.
– Ну, во-первых, Колесница. На ней герой, увенчанный славой, возвращается из дальних странствий. Я Оленьку предупредил, что юношам Колесница неподвластна и, скорее всего, её герой будет немного в летах.
Алексей дёрнул крыльями носа, но смолчал. Георгий Валерьянович подозрительно глянул, но, ничего не заметив, довольно продолжил:
– Как мне показалось, её этот факт не обеспокоил. Дальше была Королева Кубков. Ну, по-вашему, королева червей. Здесь всё понятно, это я. В смысле Зинаида Порфирьевна, королева любви, принимающая непосредственное участие в её судьбе. Если уже она вмешалась, богатых чувств не миновать! Рядом с ней Оленька и встретит своего суженого!
– Что-то ещё?
Георгий Валерьянович тихо сказал:
– Рыбки были. Много.
– Рыбки?
– Это детки. И ведь целый выводок, не меньше десятка!
– Не испугалась Оленька такой перспективы?
– Смутилась. Оно и понятно. Уточнила только, нельзя ли остановиться на трёх.
– И вы как? Разрешили?
– Я ответил: «Судьба рассудит».
– Я не понимаю, Георгий Валерьянович, что же такого неординарного вы предрекли Оленьке? Большую любовь и принца с телегой завоёванного добра? Или это не всё?
Георгий Валерьянович вцепился в колени пальцами так, что побелели костяшки.
– Ещё выпала карта «Смерть». Я не успел подтасовать. Не пугайтесь! Это не физическая смерть, это карта перерождения. Что-то прежнее должно умереть, чтобы появилось новое.
– Вот и прекрасно! Ваш женский образ, Зинаида Порфирьевна, оставит вас, на смену ему придёт мужской!
– Вы не поняли, Алексей Фёдорович, умереть должно у Оленьки. И теперь я за неё беспокоюсь. Вдруг будет как с Варей…
Алексей похолодел. Он понял, что хотел сказать ему друг. Как резко и болезненно умерла идейная красавица в Варваре Дмитриевне и как тяжело и медленно рождается другой человек, они наблюдали совсем недавно. Вслух он отрезал:
– Не проводите параллелей там, где их нет! Ваше предсказание может означать что угодно! Должен вам сказать, Георгий Валерьянович, Зинаида Порфирьевна провела прекрасную подготовительную работу, так что действуйте!
Садовский затравленно глянул, вскочил, сделал кружочек по комнате. Не найдя правильного места, он остановился, обхватил себя, сунув ладони под мышки и признался:
– Я боюсь. Да разве вы не заметили, Алексей Фёдорович, какую свинью я подложил себе этим гаданием? Не услышали проблему?
– Признаюсь, нет.
– Я по глупости своей пообещал познакомить Оленьку с самим собой! Даже при всей изобретательности Зинаиды Порфирьевны я не представляю, как это сделать! Раздвоиться только.
Георгий Валерьянович уставился на Алексея несчастными глазами:
– Спасайте, Алексей Фёдорович!
Почему-то Алексею казалось, что в эту передрягу его втянул не кто иной, как рыжий. Ведь это он познакомил его со свахой. Хотя технически это сделала Варвара Дмитриевна, но виноват всё равно Квашнин. Уж как бы отчаянно он глумился, видя текущее положение Алексея!
Алексей поправил юбки. И как в этом ходить? Платье Зинаиды Порфирьевны было ему явно коротковато.
– Ничего, – заверил его Садовский. – Накинем сверху шубу, и будет незаметно.
– Всё же я сомневаюсь, Георгий Валерьянович, что Оленька не заметит подмены. Она не единожды общалась с Зинаидой Порфирьевной.
– А вы сделайте так, чтобы не заметила! – визгливыми интонациями самой лучшей свахи воскликнул Садовский. – Перенимайте манеры, копируйте и побольше экспрессии! Non avere peli sulla lingua![110]
– Ну вот! Я и итальянского не знаю! Ни единой фразы! Как я должен ругаться, по-вашему?
– Вы же медик! Вспоминайте латынь! Название мышц вполне подойдёт! Всё равно никто ничего не понимает!
– Aequam memento rebus in arduis servare mentem[111], – пробормотал Алексей вспомнившийся афоризм и попытался рассмотреть свои ноги, отделённые теперь могучей грудью Зинаиды Порфирьевны. Грудь тянула вниз и мешала, поэтому он попытался сдвинуть её на сторону, за что получил по рукам от Георгия Валерьяновича.
– Грудь вам, конечно, великовата, – пробормотал Садовский. Надо бы поменьше, а то платье не сходится на спине.
Алексею стало оскорбительно. Надо же, Садовскому бюст подходит, а ему поменьше предлагают. Будто его Зинаида Порфирьевна хуже.
– Зато мне платье в талии широко, – мстительно пробурчал он, намекая на довольно заметный живот Георгия Валерьяновича.
Кое-как приладив платье Зинаиды Порфирьевны на по-военному статную фигуру Алексея и подобрав подходящий парик, партнёры приступили к обучению манерам. Садовский вёл себя как импресарио подающего надежды молодого артиста, подбадривал, вселяя в Алексея веру в его исключительное женское обаяние.
– Главное, меньше сомнений, мой друг! Смотрите на всех свысока! Представьте, будто вы окружены идиотами и только вашими стараниями держится мало-мальский порядок в этом мире!
Георгий Валерьянович заставлял Алексея ходить, придерживая лисью горжетку; обмахиваться веером, игнорируя факт, что за стенами дома зима; и главное – многозначительно закатывать глаза. Но успокоился и удовлетворился он лишь тогда, когда у уставшего от муштры Алексея вырвалось:
– Уймите свой пыл, уважаемый! Вы готовите меня так, будто нам не одного господина Садовского нужно женить, а половину Москвы осчастливить! Amor non est medicabilis herbis![112] И дайте мне уже кофе, никаких сил не осталось!
После этого Георгий Валерьянович рухнул на кровать, отёр пот и довольно произнёс:
– Наконец-то! Наконец вы начали мыслить как Зинаида Порфирьевна!
План у напарников был простой: в зимние праздники молодёжь Москвы развлекается на катке, оборудованном на Патриарших прудах. Оленька, ободрённая предсказанием Зинаиды Порфирьевны, рано или поздно должна там появиться и познакомиться с будущим мужем. Ничего особенного, что могло соответствовать аркану[113] Колесница, им придумать не удалось. Всё-таки очень ординарно знакомятся люди: «Разрешите представиться» – и дальше пустая вежливая беседа. Да и незачем ей быть наполненной, ведь результат знакомства зависит вовсе не от неё, а от той трудно описуемой искры интереса, возникающей в первое мгновение встречи. И гарантировать эту искру нечем, поэтому Алексей оставил её Георгию Валерьяновичу, напоминая себе, что его задача – обеспечить формальное знакомство.
Предметом яростного спора явился вопрос, может ли такая солидная дама, как Зинаида Порфирьевна, позволить себе катание на коньках. Алексей высказывался против. Но Георгий Валерьянович авторитетно заявил, что Зинаида Порфирьевна выше условностей и юношеским развлечением её не напугать. Алексею пришлось смириться и готовиться на каток. Он так и не осмелился признать, что более сохранения репутации Зинаиды Порфирьевны его беспокоит тот факт, что катается он… ну, не то чтобы очень ловко. А если принять во внимание тяжёлую шубу и сместившийся из-за накладной груди центр тяжести, он откровенно опасался завалиться. Немного утешала мысль, что пируэтов не требуется и нужно лишь обозначить присутствие на катке. Но твёрдая земля Алексею определённо нравилась больше.
Именно страх продемонстрировать собственную неуклюжесть заставлял Алексея тянуть время в день, когда было назначено «знакомство». Он стоял, держась за край скамьи, на которой несколько минут назад надевал коньки. Оленьку, кружащуюся среди подруг, он уже высмотрел. Георгий Валерьянович, спрятавшись за деревом, подавал ободряющие сигналы. Каток хоть и невелик по размеру, но движение по кругу оказалось довольно интенсивным. Оленька была далеко. Разумнее всего было, конечно, красиво достоять до момента, когда она подкатится ближе, но жалобный взгляд Георгия Валерьяновича вынуждал Алексея действовать.
Решительно оттолкнувшись от скамьи, он выкатился на лёд и попытался придать себе направление в сторону Оленьки. Ему казалось, что если удерживать визуальный контакт, то движение сложится само собой. Но коньки – трудноуправляемый механизм, особенно в условиях женского образа. Тело не слушалось, коньки ехали, куда им думалось, не согласуясь ни между собой, ни с планами Алексея. Алексей качнулся, взмахнул сумочкой, удерживая равновесие, и задел ею человека из группы весёлых молодых господ.
– Мадам, осторожнее! – послышался насмешливый голос.
Алексей хотел было извиниться, взглянул на владельца голоса и тут же, неуклюже загребая руками, принялся разворачиваться в другую сторону. Манёвр оказался неудачным, Алексей только запутался в коньках и шубе и оказался поперёк общего движения. Со всей пароходной мощью Зинаиды Порфирьевны он шлёпнулся наземь и подбил под ноги несколько фигуристов. Раздались возмущённые крики и смех молодых господ, встречи с которыми он так надеялся избежать.
– Мадам, позвольте вам помочь!
Алексея подхватили под руки и поставили вертикально. Бубня слова благодарности, он постарался скрыться под шляпкой и аккуратно высвободиться из поддерживающих, но таких нежелательных объятий. Неловко дёрнув локтем, он развернулся вокруг оси, подсёк своего помощника и шлёпнулся на него сверху, прижав для верности бюстом Зинаиды Порфирьевны. Шляпка съехала в сторону, и фальшивые локоны следом за ней.
– Эйлер, вы ли это? – раздалось снизу. – Что за маскарад?
Алексей скатился с прижатого господина, поправил парик, втайне надеясь, что под толстым слоем пудры незаметно настоящее выражение его лица. Рядом, ухмыляясь, поднялся барон Смулевич. Если бы Алексея спросили, с кем из знакомых он предпочёл бы не встречаться никогда, то ответ бы был однозначен – с ним! Смулевич был самым ненавистным из гимназических «дружков» Алексея. Чернобровый яркоглазый поляк[114] слыл душой компании и был вдохновителем большинства проказ, случавшихся в гимназии. Не все они были безобидны, но Смулевич был мил, красив и каждый раз так искренне раскаивался, что непременно получал прощение. Барон легко нравился и барышням, и мужчинам, которые искали его дружбы. Где барон был последние годы, Алексей не знал, но, судя по форме и трём звёздочкам на погонах, Смулевич следовал военной стезе и успел дослужиться до поручика.
– Не смейте мне мешать! – процедил Алексей, отодвигаясь от Смулевича.
Оленька заметила падение Зинаиды Порфирьевны и сейчас стремительно приближалась. Алексей встал, отряхнулся и вывесил на лицо самую любезную из улыбок свахи. И даже понадеялся, что этот инцидент отвлечёт внимание от того, что Зинаида Порфирьевна слегка изменилась в лице и росте.
– Зинаида Порфирьевна, как же так? Вы ударились, моя дорогая? – с ходу запричитала Оленька.
– Милочка, не стоит переживать! Платье, сшитое вашими ручками, смягчает любое падение! Но я желаю оказаться на земле, подальше от этого безумия!
– Конечно! Позвольте, я помогу вам, – и Оленька заботливо подхватила шатающуюся Зинаиду Порфирьевну. С другого бока ухватился Смулевич:
– Мадам, я не брошу вас в беде.
– Немедленно отпустите! Мы справимся без вас!
– Как скажете, мадам, – ухмыльнулся Смулевич и опустил руку. Но, ей-богу! Алексей мог поклясться, что тот его подтолкнул. Зинаида Порфирьевна вновь растянулась на льду под причитания Оленьки, которая, конечно, не смогла её удержать.
– Не упрямьтесь, мадам, – ласково сказал барон, – позвольте вас сопроводить. Всё ж коньки – не подходящее развлечение для ваших лет.
– Как вы смеете, негодный, – пробормотал Алексей, который был младше Смулевича на целых два месяца.
– Со всем уважением, но пожалейте барышню, она так за вас переживает! Не пугайте её своими… крушениями.
– Не утруждайтесь, милочка! – Ох, как хотелось Алексею воспроизвести язвительный тон Зинаиды Порфирьевны. И ведь почти получилось, да только он снова начал заваливаться, что позволило Смулевичу крепко схватить его и поволочь к выходу.
Алексей с облегчением плюхнулся на скамейку, вытянув ноги в ненавистных уже коньках. Издали на него обеспокоенно глядел Георгий Валерьянович. Не желая признавать провал, Алексей предпринял ещё одну попытку избавиться от Смулевича:
– Можете идти, уважаемый, премного вам благодарна, – и помахал ручкой.
Таким тоном только с извозчиками и разговаривать да на чай подавать. От нервотрёпки Алексей явно перегнул палку. Однако Смулевич лишь скосил свой излишне голубой глаз и ласково произнёс:
– Довольно играть в незнакомцев, Зинаида Порфирьевна. Представьте же меня вашей милой спутнице! Нас многое связывает, буквально как лягушек в подмосковном болоте.
И он в упор уставился на взбешённую сваху. Смулевич угрожал, только никто, кроме Алексея, этого не понял. И угрожал он вовсе не разоблачением Зинаиды Порфирьевны, а гораздо более позорной для Алексея историей гимназических времён. Именно после неё в арсенале Алексея завелись метательные ножи. Для того, чтобы иметь хоть какое-то преимущество перед бароном.
Алексей знал, что Смулевич не отступится. Кроме красоты и весёлости барон славился беспощадностью к тем, кто не числился в его соратниках.
– Так вы знакомы? – радостно удивилась Оленька, пропуская мимо ушей странные аллегории Смулевича. – Отчего же вы молчите, Зинаида Порфирьевна?
– Не люблю военных, – буркнула сваха, которой позволено быть честной. И, вздохнув, с отвращением добавила: – Поручик Смулевич, мой давнишний знакомый… из неприятных.
– Ольга Викторовна, – опередив Алексея, выпалила Оленька, протягивая руку барону. – Вы в Москве проездом?
На лице Оленьки читался тот самый пресловутый интерес, с которого всё начинается. Вот он, настоящий провал.
– Угадали. Небольшой отпуск в честь нового звания. Вскоре принимаю дела и возвращаюсь на фронт.
Вот, пожалуйста, Колесница и увенчанный лаврами герой.
Пока Алексей судорожно размышлял, как вмешаться, Смулевич уже увлёк Оленьку обратно на каток.
– Что происходит, Алексей Фёдорович? – к скамейке неслышно подкрался Садовский.
– Боюсь, роль счастливого соперника сегодня не у вас, Георгий Валерьянович.
Алексей сглотнул. Как же ненавистны ему бессилие и нарастающая вина перед другом! Чтобы не встречаться глазами с Садовским, он наклонился и принялся отвязывать коньки.
– Я подвёл вас, Георгий Валерьянович, – выдохнул Алексей. – Никудышная из меня сваха.
Некоторое время они мёрзли на скамейке, обречённо наблюдая за веселящимися на катке Оленькой и Смулевичем.
– Идите, Георгий Валерьянович, хоть ножку ему подставьте. Пусть нос расквасит, – пробурчал Алексей.
– Не поможет, Алексей Фёдорович. Во-первых, предсказание сбылось. Оленьку с ним познакомила Зинаида Порфирьевна. На меня она даже не взглянет. Во-вторых, расквашенный нос вызывает в барышнях прилив сострадания. Пострадавший герой намного милее целого.
– Почему? – искренне удивился Алексей.
Георгий Валерьянович вздохнул и голосом Зинаиды Порфирьевны отчитал:
– Таинство женской души, милый мой. Надобно о ком-то заботиться. Так дама чувствует свою значительность и силу. Вам ли не знать это чувство, вы же врач.
Садовский стух и вновь уныло уставился на каток.
Алексей нахмурился. Хирургия не казалась ему милым и заботливым процессом.
– Моё лечение состоит в том, что я наношу пациенту раны в дополнение к тем, которые у него уже есть. И этим упорядочиваю процесс, делаю его управляемым, подвластным воле хирурга. Какая уж тут забота…
Человек, сидящий с другого края скамьи, в ужасе вытаращил глаза и поспешно отодвинулся от странной дамы, наносящей пациенту раны.
Тем временем Смулевич с Оленькой выбрались с катка с другого выхода и принялись отвязывать коньки. После Смулевич свистнул извозчика и, галантно подав руку Оленьке, усадил её в экипаж.
– Куда это они? – растерянно спросил Георгий Валерьянович.
Меньше всего Алексею хотелось объяснять, куда столь беспринципный господин, как барон Смулевич, может пригласить столь наивную барышню, как Оленька. Бросив сумочку и задрав повыше юбки, Алексей бросился к экипажу.
– Оленька, стойте!
Подбежав ближе, он проговорил:
– Не ездите с этим господином. Это… не тот!
Алексей в отчаянии сдёрнул парик и шляпку, демонстрируя себя.
– Эйлер, отойдите, вы смешны! – прошипел барон Смулевич.
Оленька в недоумении переводила взгляд с одного на другого.
– Оленька, я обманул вас, простите. Но этот господин недостоин вашего внимания. Пожалуйста, останьтесь.
Оленька спустилась по ступенькам экипажа и осмотрела Алексея с ног до головы, будто не веря глазам.
– Алексей Фёдорович, вы… зачем? Я доверилась вам… как женщине.
Смулевич протянул ей руку:
– Оленька, бросьте этого дурака. Право, не стоит. Давайте веселиться!
Оленька с негодованием оттолкнула его:
– Не троньте! Выходит, вы тоже… не настоящий.
Удерживая рыдания, она повернулась и побежала прочь от мужчин. Алексей выдохнул. Пусть так. Лучше со слезами, чем с бароном.
– Я вам, Эйлер, просто так этого не спущу, – процедил Смулевич.
Алексей театрально поклонился, взмахнув париком:
– Извольте. Всегда к вашим услугам, барон. Кстати, я задолжал вам кое-что с гимназических времён.
И он от души врезал Смулевичу.
Несколькими часами позже, когда Алексея выпустили из полицейского участка, он вернулся в тучерез к Садовскому. Платье и парик были изрядно потрёпаны, но даже в таком виде их нужно было вернуть. Георгий Валерьянович совсем пал духом.
– Теперь Оленька ещё и сердита. Очаровать сердитую женщину сложнее.
– Вы же профессионал, Георгий Валерьянович, думайте!
– Профессионал у нас Зинаида Порфирьевна, но она занимается сделками, а не очарованием. В брачном сговоре нет пункта о чувствах. А мне… хотелось. К тому же Оленька больше не верит Зинаиде Порфирьевне. Вы неверно потратили наш единственный козырь, Алексей Фёдорович.
Алексей вскипел и принялся сдирать одеяние Зинаиды Порфирьевны.
– Управляйте сами, Георгий Валерьянович, с меня достаточно! Я и так благодаря вам побывал в неимоверно глупом положении!
Георгий Валерьянович буркнул примирительно:
– Я не хотел вас винить, Алексей Фёдорович. Просто мне страшно.
Это было так неожиданно, что Алексей забыл злиться.
– Чего вы боитесь, Георгий Валерьянович?
– Уж коли Колесница сбылась, так и Смерть приключится.
Алексей чуть не сплюнул, благо даме не положено.
– Так вы же сами это предсказание придумали!
Садовский обречённо покачал головой:
– Вы не понимаете…
Алексей выдохнул, заставляя себя успокоиться.
– Что там в ваших картах против Смерти работает?
Как же сложно! Будь они в операционной, ему не пришлось бы задавать столь глупый вопрос. Ясно же, против смерти работают его руки и знание медицины!
Глядя пустым взглядом в стену, Георгий Валерьянович произнёс как нечто обыденное:
– Lapis philosophorum. Философский камень.
– Что? Час от часу не легче!
– Философский камень дарует бесконечную жизнь. Это, правда, уже не Таро, это алхимия. Средневековые алхимики верили, что философский камень превращает металл в золото и дарует бессмертие. Если говорить точнее, это и не камень вовсе, а мистическое вещество неясных свойств. Хотите почитать трактат Фомы Аквинского? У меня есть, в переводе, разумеется.
Алексей чуть не застонал. И что ему делать с этим сумасшедшим?
Георгий Валерьянович, не замечая смятения Алексея, продолжал:
– Суть бессмертия в безостановочном перерождении: одно умирает, на его место приходит новое.
Алексей поморгал, собирая разрозненную информацию в единую мысль.
– Новое… Так вот же ответ! Георгий Валерьянович, вы и есть самый что ни на есть создатель нового! Вы изобретатель! Нет ли у вас, случайно, изобретения, пригодного для швейной мастерской? Такого, чтобы госпожа Ламанова[115] непременно захотела его внедрить? А Оленька была поражена вашим гениальным умом?
Георгий Валерьянович ответил неуверенно:
– Думаю, найдётся парочка идей.
И тут же вскочил, бросился к шкафу, пытаясь отыскать нужные чертежи из огромного вороха.
Глядя на воодушевившегося друга, Алексей выдохнул и стал уже спокойно снимать опостылевшую личину Зинаиды Порфирьевны.
К моменту возвращения Георгия Валерьяновича из мастерской Алексей совсем извёлся ожиданием. Он бросился к другу, едва тот появился на пороге:
– Ну как?
Садовский довольно кивнул:
– Госпоже Ламановой понравилось. Даже больше, чем я ожидал. Вы знаете, Алексей Фёдорович, оказывается, это ужасно волнительно – выносить в свет свои изобретения. Но как приятно! К тому же госпожа Ламанова обещала заплатить неплохую сумму.
И он назвал её.
Алексей приподнял бровь. Однако. Изобретательство позволит Георгию Валерьяновичу поспорить с заработками Зинаиды Порфирьевны.
– А что же Оленька?
Георгий Валерьянович остановился, поморгал, будто потерял мысль, и некоторое время непонимающе смотрел на Алексея. Потом, будто удивляясь сам себе, ответил:
– А Оленьки там нет. Девушки сказали, что она получила расчёт и уехала домой, в Рязанскую губернию.
– Вы же говорили, что она сирота, зачем ей возвращаться домой?
– Я не знаю, Алексей Фёдорович, я не знаю, – потерянно прошептал Георгий Валерьянович. – Выходит, я потерял её.
И сел, сгорбившись, будто осознание этого добило его.
Алексей с удивлением смотрел на друга:
– Почему вы сидите, Георгий Валерьянович? Почему не собираетесь?
– Куда?
– На железнодорожный вокзал, разумеется. Вы едете в Рязань!
На вокзале стоял невозможный гомон и давка. Залы ожидания не вмещали всех желающих. Люди занимали всё пространство и были крайне недовольны, воспринимая соседей по залу как угрозу своему благополучию.
Прояснив, в чём дело, Алексей обрадовался:
– Георгий Валерьянович, наконец-то нам повезло! Поезда не ходят уже сутки, пути замело. Значит, Оленька не уехала и находится где-то здесь!
Алексей показал на людей вокруг:
– Отыщите её и не упускайте из виду! И возьмите билет! Полагаю, Оленька купила в третий класс. Ваша задача – оказаться с нею в одном вагоне[116]. Я тоже поеду, но во втором.
Пока Садовский занимался билетами, Алексей отлучился, но вскоре вернулся с двумя типами, одетыми в изрядно потрёпанные солдатские шинели.
– Эти господа – профессиональные воры, – представил он бродяг Георгию Валерьяновичу. – Они согласились нам помочь. Поедут с вами в вагоне и демонстративно попытаются похитить Оленькин кошель. Вы сказали, она получила расчёт, значит, будет о нём беспокоиться. А вам, Георгий Валерьянович, предоставляется возможность проявить свой героизм, отобрать кошель и вернуть хозяйке. Со всем содержимым! – многозначительно повысив голос, уточнил он в сторону бродяг.
По округлившимся глазам Георгия Валерьяновича было совершенно ясно, что план его не вдохновил.
– Но… если…
В этот момент толпа заволновалась, зашумела. Люди повскакивали с мест, прижимая к себе вещи.
– Некогда размышлять, господин жених! – прокричал Алексей. – Состав подали, готовьтесь к захвату вагона!
Спустя несколько часов Алексей стоял на перроне главного вокзала города Рязани и наблюдал, как из вагона третьего класса Оленька вывела изрядно потрёпанного Георгия Валерьяновича и, аккуратно придерживая под локоток, повела его в сторону гостиницы. Затем к Алексею подошли недовольные бродяги. Один из них зажимал кровоточащую рану на ноге.
– Барин, мы это… сработали, как уговорено было. Но мы так не договаривались!
Алексей улыбнулся, протянул им деньги и два обратных билета:
– Здесь втройне. И обратно поедете с комфортом, во втором классе. До Москвы доберётесь, зайдите в госпиталь к доктору Дубову, он рану посмотрит. Хотя я и так вижу, что заживёт.
Всё-таки Георгий Валерьянович молодец, проявил достаточный героизм!
Раненый бродяга прикрыл ладонью ногу, будто стыдясь, и пробормотал:
– Девица ваша… бешеная.
Алексей удивлённо поднял брови. Девица? Похоже, в планах по завоеванию Оленьки оказался неучтённым главный фактор – сама Оленька.
Детали произошедшего Алексей узнал позже от Садовского.
Примерно к середине пути между Москвой и Рязанью пассажиры устали возиться, обсудили все новости, перекусили и потихоньку начали придрёмывать. Георгий Валерьянович тоже честно изображал дремоту. Сидевшая напротив Оленька разложила дамское рукоделие и шила. Бродяги, нанятые Алексеем, слонялись по вагону, будто им не было места. Пассажиры, мимо которых они проходили, сначала предусмотрительно подтягивали вещи ближе к себе, потом перестали, привыкнув к «солдатикам». Бродяги курсировали, перебрасывались ничего не значащими фразами и перемигивались с дамочками. В какой-то момент Садовскому удалось заметить, как один из бродяг сунул в карман купюры, а пустой кошелёк будто нечаянно выпал под ноги и тут же отлетел, неловко задетый сапогом.
«Не тем заняты, бездельники! Отвлекаются!» – негодовал внутри себя Георгий Валерьянович и оттого едва не пропустил, когда началось главное действие.
– Что ж ты, господин хороший, глаза зря портишь! – обратились бродяги к мужчине с газетой, сидящему рядом с Оленькой. – На кой тебе эти новости сдались? Лучше угости нас табачком[117].
И один из бродяг оторвал кусочек от газеты господина, намекая на самокрутку.
Георгий Валерьянович забыл притворяться спящим и вытаращил глаза. Бродяги откровенно задирались, но к кому?
– Да как вы смеете! – рассердился господин с газетой.
– Тише-тише…
Безапелляционно подвинув Оленьку, бродяги втиснулись на скамью, зажав господина с двух сторон. Места было мало, Оленька встала, прижимая рукоделие к себе. Саквояж её на мгновение остался без присмотра, пока она пересаживалась на сторону Георгия Валерьяновича, но всем присутствующим было очевидно, что один из бродяг сунул за пазуху вышитый кошелёк. Оленька охнула.
– Стойте! – подпрыгнув на месте, выкрикнул Георгий Валерьянович. – Верните!
И для верности ткнул пальцем в точку бродяги, где исчез кошелёк. А потом замолчал, не зная, что делать дальше.
Но бродяги помогли. Бросив господина с газетой (который тут же поспешил удалиться), они переключились на выскочку. Ответным жестом один из бродяг протянул грязный палец и ткнул Георгий Валерьяновича в карман пиджака.
– А если не отдам? – приглашая к диалогу, протянул он.
Пассажиры, вдохновившись примером господина с газетой, начали исчезать один за другим. Через минуту в купе остались лишь бродяги, Георгий Валерьянович да Оленька. Та широко раскрытыми глазами наблюдала за происходящим, хмурилась, но особого испуга не выказывала.
– Я вам не позволю! – беспомощно пискнул Садовский.
Бродяги переглянулись, словно досадуя, насколько бестолковый им достался клиент. Ему подают на блюдечке конфликт, а он и ухватить не может. Один из них встал не спеша, будто готовясь к важному делу. Потом протянул руку, захватил за лацкан пиджака Георгия Валерьяновича и дёрнул к себе так, что ткань затрещала и надорвалась. Садовский повис внутри пиджака, при этом он совершенно не пытался защититься, а делал абсолютную глупость – тянулся рукой за пазуху бродяги, туда, где лежал Оленькин кошель. Ему даже почти удалось достать кошелёк, пока противник самозабвенно его трепал. Но, заметив, что добычу уводят, бродяга взревел…
Как потом размышлял Алексей, здесь они тоже просчитались, не учли воровскую натуру. Всё, что попадает вору в карман, моментально становится не то чтобы собственностью, скорее, частью его. Просить вора вернуть добычу – всё равно как предлагать отдать руку или ногу. Не важно, каков был уговор, это работает помимо воли.
Так, завидев, что кошелёк почти покинул его, бродяга рассвирепел, перестал осторожничать и так тряханул Георгия Валерьяновича, что последний сразу уверовал в серьёзность происходящего. Бродяга вырвал кошель и толкнул Садовского напарнику, который сразу же поставил несколько всамделишных синяков и, неаккуратно дёрнув, почти оторвал рукав многострадального пиджака. Затем, прижав Георгия Валерьяновича коленом к лавке, собирался завершить образовательный курс вежливого обращения с ворами, но его внимание отвлекла Оленька. Вскочив, она крикнула:
– А ну-ка отпусти его, хмыстень!
– Чаво? – Бродяга искренне удивился. И завопил, потому что Оленька с размаху воткнула ему в бедро небольшие рукодельные ножницы.
– Отпусти, говорю!
Бродяга тут же потерял интерес к своей жертве, отшатнулся, зажимая рану руками. Оленька повернула окровавленные ножницы в сторону второго бродяги:
– Кошелёк верни.
Чувство самосохранения сильнее воровской жадности, потому бродяга, глядя выпученными глазами на сумасшедшую барышню, двумя пальцами вынул кошель и бросил на пол, будто тот заразный.
– А теперь пошли вон!
И Оленька вновь замахнулась ножницами, целясь туда, где у приличных господ находится печень. Но бродяги оказались достаточно проворными и понятливыми, чтобы печень сберечь, и дали дёру.
Мгновением спустя Оленька будто пришла в себя, стыдливо спрятала ножницы за спину и, обращаясь к Георгию Валерьяновичу, произнесла сочувственно:
– Ваш пиджак разорван, так не следует ходить. Но вы не переживайте, я зашью. Я умею.
Георгий Валерьянович кивнул, позволяя Оленьке вынуть себя из пиджака. И поинтересовался рассеянно:
– Скажите, милая, а кто такой «хмыстень»?[118]
Через несколько дней довольный Садовский заявился в квартиру к Алексею. Георгию Валерьяновичу удалось уговорить Оленьку вернуться в Москву и даже пригласить на следующую встречу. Друзья обсуждали детали произошедших событий и, главное, как быстро можно будет сделать предложение Оленьке за кофе, который Георгий Валерьянович предусмотрительно принёс с собой.
– Скажите, Эйлер, какое именно задание вы дали бродягам? – внезапно поинтересовался Георгий Валерьянович.
Алексей засмеялся. Видимо, приходила Зинаида Порфирьевна и её критический ум заподозрил неладное.
– Им было велено украсть кошелёк и дать вам возможность его отвоевать. Ну и разорвать вашу одежду, но так, чтобы её можно было починить. Я надеялся, что Оленька как швея обязательно предложит свои услуги спасителю. Тем более что вы сами сказали, что потрёпанный герой дамам милее целого.
– Угу, – кивнул Георгий Валерьянович, что-то складывая в голове.
– А вот избивать вас задания не было.
– Это они… для достоверности, – едко заметил Садовский.
– Вероятно, – согласился Алексей со всей светской учтивостью.
В этот момент в квартиру постучали. Стук был решительный, можно даже сказать, непреклонный. Алексей распахнул дверь и замер от неожиданности, завидев на пороге Оленьку.
– Вот вы и попались, господа! – провозгласила девушка.
Позже, когда все расположились в гостиной и к кофе добавились Оленькины любимые конфеты, девушка призналась:
– Я сначала ужасно оскорбилась вашим обманом, Алексей Фёдорович. Я ведь верила Зинаиде Порфирьевне! Она всегда была ко мне добра. Я так обиделась, что решила порвать все связи и уехать. А пока сидела на вокзале, сообразила, что и с вами меня тоже познакомила Зинаида Порфирьевна! Вы же вместе приходили к нам в мастерскую! И она тогда была другой.
Оленька в упор посмотрела на Садовского.
– Когда занимаешься гардеробом человека, невольно замечаешь его особенности. У Зинаиды Порфирьевны родинка на левой руке и маленькая бородавка возле уха. Её обычно скрывает причёска, но она точно есть. Я узнала вас, дорогая Зинаида Порфирьевна, ещё до того, как вы вступились за мой кошель. И очень рада, что вы оказались мужчиной.
– Почему? – удивился Садовский.
Внезапно Оленька смутилась и потупилась. Но произнесла решительно:
– Потому что лучше человека я в жизни не встречала.
Теперь покраснел уже Георгий Валерьянович. А Алексей взирал на них снисходительно, как добрая тётушка на глупых молодых. В этот момент он думал, что такой девушке, как Оленька, вполне можно доверить непутёвого Георгия Валерьяновича. За ней он как за каменной стеной.
Но внезапно Оленька нахмурилась:
– Меня одно только расстраивает.
– Что же?
– Похоже, предсказание подруг, что мне всю жизнь суждено провести среди женщин, сбывается! Что вы наделали, господа?
Господа, конечно же, рассмеялись. Больше с облегчением, чем виновато. Потому что, слава богу, жизнь устроена так, что в ней сбываются только те предсказания, к воплощению которых человек приложит усилия сам[119].