[100]

Отделавшись от сестёр и просмеявшись, Алексей заглянул в другую палату, к пациентке, которой в этом госпитале быть не должно. Вельская спала, но вид её Алексея вполне удовлетворил: кожные покровы порозовели, дыхание ровное и спокойное. Ей явно стало лучше, чего нельзя сказать о господине Туманове, дремавшем тут же на стуле. Его широкое лицо будто смялось, на нём образовались глубокие серые морщины. Туманов приоткрыл один глаз, но, завидев Алексея, закрыл обратно. Рука его лежала на подушке Анны Юрьевны, удерживая локон её волос. При других обстоятельствах Алексей умилился бы такой картине, но сейчас он слишком многое знал об этих двоих. Хорошо бы изложить эти знания в записке, которую он начал писать господину Селиверстову ещё ночью и которая сейчас хрустела в кармане его врачебного халата.

Алексей тихонечко прикрыл дверь, сделал шаг назад, – и по госпиталю разнёсся визг с подвываниями, будто наступили щенку на хвост. Алексей отпрыгнул и тут же осердился:

– Квашнин, ну что вы так визжите, напугали до смерти! Что вы здесь делаете, позвольте полюбопытствовать?

Рыжий, которому Алексей отдавил ногу, стал скулить чуть тише, но удостоил Алексея ответом лишь после того, как удостоверился, что нога и брюки целы. Закончив разглядывать «травму», он распрямился и буркнул:

– Я пришел попрощаться. Уезжаю.

– Уезжаете? Куда же?

– Меня мобилизуют.

– Неужто отправитесь на фронт? – удивился Алексей.

– Это мой долг.

Против воли Алексей расхохотался:

– Врёте, Квашнин! Нет такого слова в вашем лексиконе!

Рыжий открыл рот, чтобы возразить, но, остановленный какой-то мыслью, только некрасиво дёрнул щекой и отвернулся.

– И всё-таки я уезжаю. Прощайте.

– К Варваре Дмитриевне зайдёте?

Рыжий отрицательно качнул головой:

– Не могу.

– Что ж… тогда прощайте. Пишите! Буду рад получить от вас весточку.

Рыжий глянул затравленно, но кивнул.

В этот момент дверь палаты распахнулась, и на пороге возник господин Туманов, равнодушно глянул и молча ушёл в конец коридора.

Рыжий даже рот приоткрыл.

– Это… что?

Он заглянул в палату и, увидев на кровати Вельскую, медленно повернулся к Алексею и спросил преувеличенно вежливо:

– Скажите, уважаемый Алексей Фёдорович, вы что же, здесь убийцу лечите?

Алексей невесело усмехнулся.

– Да если посудить, я только этим и занимаюсь… Мы ведь в военном госпитале, Антон Михайлович, а на войне убийцы все!

Рыжий тут же вскипел:

– Это всё лирика! Философствование ваше! Лучше скажите, долго вы собираетесь её покрывать? А вдруг она ещё кого-то… укокошит?

Алексей пожал плечами. «Покрывать» Вельскую он собирался ровно столько, сколько займёт её лечение, но объяснить это газетчику было невозможно.

– Я так и знал! – Рыжий сплюнул в сердцах, позабыв, где находится. – И чем они вас купили, Эйлер?

Алексей не успел придумать, что ответить, с улицы раздался свист, и в окно госпиталя влетел камень. Потом сразу ещё один. Стеклянные осколки брызнули во все стороны. Завизжали заметавшиеся по коридору сёстры милосердия, Алексей с рыжим, не сговариваясь, бросились в сторону, подальше с «линии обстрела».

«Неужели снова houligans? – подумал Алексей. – Но ведь Селиверстов уже занимается их шайкой».

Рядом с Алексеем с пистолетом на изготовку появился господин Туманов.

– Не смейте здесь стрелять! – прошипел Алексей. – Уберите оружие!

Туманов скользнул по нему пустым взглядом и не пошевелился.

Осторожно, не отлипая от стены, Алексей приблизился к окну и выглянул во двор. Со всех сторон к госпиталю стекались взбудораженные люди. Их оживление Алексею совсем не понравилось.

– Запирайте двери! – во весь голос закричал он санитарам. Те грузно затопали вниз.

Алексей пригляделся. Большинство людей держали в руках утреннюю газету, показывали её тем, у кого газеты не было. Кричали, зачитывали друг другу куски текста. Как пить дать, в руках толпы «Московский листок»!

Алексей повернулся к рыжему:

– Что вы наделали, Квашнин?

Рыжий побледнел, но задрал подбородок повыше и процедил:

– Сделал то, что вы не смогли. Первый шаг к торжеству справедливости!

Алексей поморщился. То, что статья под авторством Квашнина будет напичкана пафосом и возвышенными посланиями, он не сомневался.

– Что вы там понаписали?

Квашнин вознёс глаза и принялся цитировать по памяти:

– «По ту сторону здравого смысла». Это заголовок. «Публика слепа. Она смотрит на певицу полувосторженными, полуплотоядными глазами. Где кончается восхищение талантом и где начинается восхищение мясом? Глядя на тело певицы, публика лишается разума. Публика не замечает, как вдруг откуда-то снизу потянуло сыростью и холодом, словно могила раскрылась под ногами. И это она, с наружностью вакханки, полная жизни, страсти, греха…»[101]

В окно влетел ещё один камень.

– Всем отойти от окон! Какие можно, закройте столами! Квашнин, не тяните, переходите к сути!

– Я описал все преступления Вельской, – скучно ответил газетчик.

Алексей быстро взглянул на Туманова. Тот, несомненно, всё слышал. Гримаса ненависти на его лице это подтверждала. Рыжий повернулся к концертному директору и отчеканил текст статьи, глядя ему в лицо:

– «Если бы кто-либо усомнился в действительности описываемых мною событий, то я объявляю, что имею под рукою факты довольно ярких колеров, чтоб уверить всякое неверие. Я ничего невозможного не выдумал и несбыточного не соплёл»[102].

Туманов молча воткнул пистолет в лоб Квашнину. Алексей вклинился между ними и поспешил уточнить:

– Откуда эти люди знают, что Анна Юрьевна здесь? Вы ведь не могли об этом написать! Вы не знали!

В окно, уже совершенно лишённое стекла, влетел очередной булыжник и ударил Квашнина, скользнув по уху. Рыжий охнул и осел на пол. Алексей бросился к нему, продолжая отгораживать собой от разъярённого Туманова. Рыжий корчился от боли, но сознания не терял.

В ответ на вопрос Алексея он простонал:

– Это же Москва. Здесь все всё знают. Наверное, видел вас кто с нею.

Алексей тут же вспомнил полный гостей особняк Вельской. Их действительно вчера видели. И с удовольствием продали толпе. Туманов, по всей видимости, сделал те же выводы и, перестав пытаться дотянуться до рыжего, отступил к палате Вельской.

Убедившись, что рыжий от камня особо не пострадал, а стонет лишь для проформы, Алексей снова выглянул во двор. Люди, собравшиеся внизу, выкрикивали слова о правде и справедливости, иные держали в руках афиши с изображением Вельской, сорванные с уличных тумб. На лицах не было злости, скорее азарт и любопытство. Зеваки. Они пришли сюда развлечься, опьянённые правом судить и уничтожать. Так глупые лупоглазые мальчишки обрывают бабочкам крылья, удивляясь не столько хрупкости живого, сколько власти своей над божьим творением.

Погода стояла премерзкая, будто ноябрь просочился на месяц раньше. С неба падали хлопья снега, но у земли они стыдливо превращались в воду. Однако зевакам погода не мешала. Люди поднимали воротники, шутливо толкались. Вдали, за воротами, смеялись и приплясывали, будто собралось народное гуляние. Особо активные выламывали доски из ближайших заборов и стаскивали в кучу для костра. Туда же предлагалось кидать портреты Вельской, но владельцы афиш не соглашались. Виданое ли дело, певица оказалась душегубкой! Да её портреты лишь ценнее стали! То тут, то там возникали короткие стычки, которые, впрочем, заканчивались одинаково – обе стороны принимались обстреливать окна госпиталя камнями, поднятыми тут же с земли.

– Надо было засыпать госпитальный двор опилками, – сказал Алексей подоспевшему Дубову. – Посмотрел бы я, чем бы они тогда окна били.

– Они что же, собираются нас осаждать? – растерянно поинтересовался Дубов. Происходящее никак не могло уложиться в голове старого хирурга.

Алексей только вздохнул. Ему было ясно одно: этим людям он Вельскую не отдаст. Нет здесь никакой справедливости, лишь только опьяняющая жажда крови. Когда всё утихнет, Анна Юрьевна из рук в руки перейдёт Селиверстову. Жаль, что он не успел дописать для него письмо. Хотя что бы это изменило в текущем моменте?

Рыжий наконец перестал скулить, но по-прежнему сидел на полу с видом недооценённого гения. Не было заметно, чтобы он о чём-то жалел.

Алексей оглянулся. Туманова не было видно, должно быть, зашёл в палату. Зато весь персонал собрался в коридоре, осторожно распределившись по стенам. Больные выглядывали из палат. Они следили за Алексеем, то ли в ожидании команды, то ли успокоения. Стояла густая тишина, собранная из дыхания множества людей.

Алексей улыбнулся, будто ему совсем не страшно. Их он тоже никому не отдаст.

Расценив улыбку доктора как разрешение нарушить общую тишину, молоденькая сестра милосердия, та самая, которая спрашивала у Вельской про концерт, пискнула:

– Алексей Фёдорович, а Анны Юрьевны в палате нет. Вы её куда-то перевели?

Все разом зашевелились. Протискиваясь между людьми, Алексей бросился к палате.

Действительно, кровать Вельской была пуста. Исчезли все вещи певицы, включая концертного директора. Алексей замер в растерянности. Должно быть, узнав, что происходит, Вельская попросту спряталась…

– Проверьте все подсобные помещения, – скомандовал он санитарам. – Пациентка слишком слаба, чтобы убежать далеко.

В этот момент рыжий встал, распахнул балконную дверь и, пошатываясь, вывалился наружу. Тяжело опёршись на ограждение, он закричал в толпу:

– Уходите! Певицы здесь нет! Она покинула госпиталь!

В ответ засвистели, и вновь раздался звон стекла.

Алексей бросился к рыжему и, подхватив под мышки, потащил внутрь здания.

– Зря стараетесь, Квашнин! Кто вам поверит? Только подставляетесь под удар…

Он втащил газетчика внутрь и вновь усадил на пол. Закрывая балконную дверь, в которой не осталось ни одного целого стекла, он увидел, как по улице мимо госпиталя одна за другой пронеслись две полицейские пролётки, криком и звоном разгоняя зевак.

Прибежавшие санитары подтвердили, что Вельскую и Туманова найти не смогли.

– Что вообще происходит? – растерялся Алексей.

Доктор Дубов, по-прежнему следивший за «осаждавшими», вдруг возбуждённо воскликнул:

– Они уходят!

Рыжий поднял голову и радостно вскочил, будто не умирал минуту назад. Все прильнули к окнам. Толпа во дворе действительно стала редеть. Более того, люди уходили торопливо, подталкивая друг друга в спину. Но они не рассеивались, людской ручей утекал в одном направлении. Туда, куда умчались полицейские пролётки. По всей видимости, там ожидалось представление поинтересней.

Алексей взглянул на рыжего. Тот практически приплясывал в нетерпении, в глазах его зажёгся особый, знакомый Алексею огонёк.

– Бежим за ними?! – то ли спросил, то ли скомандовал он.

И напарники сорвались с места.

Отыскать место, куда переместилась толпа, особого труда не составило. Первоначально Алексей с рыжим следовали за бегущими горожанами, а после и сами поняли, куда им надо. Низкий, тягучий голос Вельской звучал над городом и стягивал к себе людей.

Для своего последнего перформанса Анна Юрьевна выбрала Чугунный мост. Тяжеловесное название совершенно не подходило ему. Небольшой, лёгкий и гибкий, он висел над водой, почти не отражаясь. Такой же эфемерный, как голос, звучавший над ним.

Вельская стояла на парапете моста и давала концерт. Три ажурные арки, украшенные позолоченным орнаментом, создавали впечатление гигантских колосников[103]. На этой сцене не было занавеса и кулис. Зато зрительских мест хоть отбавляй. Люди столпились на проезжей части. Мальчишки и кто посмелее забрались на ограждения и арки[104]. Кому не хватило места, стояли чуть в отдалении, на набережной. Зрители внимали с восторгом и ужасом. Люди стояли плотно, хотя вблизи Анны Юрьевны образовался свободный полукруг. Никто, даже присутствовавшая здесь полиция, не смел подходить к ней вплотную. Казалось, одно неловкое дыхание – и певица упадёт спиной в воду.

Вельская не смотрела на публику. Она пела, прикрыв глаза, раскинув руки и развернув ладони кверху, будто ловила на себе тепло софитов. На ней было переливающееся концертное одеяние. Ничего в её облике не выдавало тяжёлой болезни. Когда и как эта женщина успевает перевоплощаться, для Алексея было загадкой. Он невольно восхитился. Вельская была самой удивительной из женщин, встречавшихся ему. Ещё вчера на пороге смерти, сегодня опорочена, но в ответ она выбрала лучшую сцену в городе и заставила Москву слушать себя. Какая другая сможет так?

Пробиться сквозь толпу к певице не получалось. Алексей, потянув за собой рыжего, спустился на набережную. Теперь он видел весь мост, запруженный людьми, тонкую фигуру Вельской, мерцавшей в каплях начавшегося дождя, и особенно четко – каблучки ее туфель, стоявшие в опасной близости от края. Было абсолютно ясно, что, если она покачнётся, никто из людей на мосту не успеет её спасти.

– Упадёт, как пить дать упадёт, – пробурчал рыжий.

Алексей взглянул вниз. Московские реки никогда не выглядят дружелюбными, и сегодня вода была серого, ртутного цвета, будто в неё добавили ядовитый жидкий металл. Дождь взбивал поверхность, и казалось, что река бурлит, предвкушая жертву.

Алексей передёрнул плечами, отгоняя несвоевременные глупые мысли, и принялся снимать халат, в котором выскочил из госпиталя, а после и ботинки.

– Эйлер, вы спятили? – ожидаемо поинтересовался рыжий. – Вода ледяная. Она окочурится раньше, чем вы её выловите. А после и сами сляжете, если получится выплыть.

– Придётся вам украсть для меня ещё одну бутыль настойки и отпаивать для лечения, – стуча зубами от холода и нарастающей нервозности, пошутил Алексей.

В этот момент Вельская допела. Наступила смертельная тишина, в которой раздались редкие несообразительные хлопки, впрочем, тут же оборвавшиеся.

Анна Юрьевна послала толпе воздушный поцелуй и медленно, балансируя на парапете, развернулась лицом к воде. Её било крупной дрожью. За спиной к ней начали подкрадываться полицейские.

Не теряя времени, Алексей взобрался на ограждение. Вельская увидела его, помахала и крикнула насмешливо:

– Я улетаю, Алексей Фёдорович! Поймайте меня!

Ни она, ни Алексей не видели, что в этот момент некрасивая, в страшных шрамах девушка подняла руку и перекрестила Анну Юрьевну на прощание. Левой рукой она зажимала кулон у себя на груди. Доктор Дубов, стоявший рядом, придержал сползающее с её плеч пальто, но промолчал, только вздохнул обеспокоенно.

Вельская отпустила перила и глубоко вдохнула, прежде чем начать медленно-медленно наклоняться вперёд.

Алексей на секунду замешкался, зацепившись штаниной за ограждение. Пока он выпутывался, что-то блеснуло рядом. Алексей обернулся. В пяти метрах от него стоял господин Туманов и из пистолета целился… в Вельскую. Перламутровые вставки поблёскивали, добавляя надрыва и нелепой театральности этой сцене.

Не раздумывая, Алексей выхватил нож, закреплённый у него на ноге, и запустил в Туманова. Нож пробил тому запястье, но выстрел раздался мгновением раньше. Вельская вздрогнула, концертное платье поблёкло и покраснело. Певица стремительно полетела вниз, в ядовитую толщу воды. Полицейские на мосту усердно хватали воздух.

Удивлённо глядя на пробитую руку, Туманов повернулся к Алексею и, помогая себе здоровой рукой, вновь поднял пистолет. Широко и ласково улыбнулся, будто обрадовался встрече со знакомым. Раздался выстрел, потом сразу второй, чуть глуше.

Но выстрелы не успели взволновать Алексея. Чьи-то руки толкнули его в спину, раздался хруст разрываемых брюк, и он полетел следом за Вельской.

«Чтоб вас черти сожрали, Квашнин! – думал он, погружаясь в ледяную воду. – Вы опять испортили мне брюки!»