Алексей очнулся от того, что кто-то осторожно похлопал его по плечу. Он и не заметил, как задремал, уронив голову на недописанное письмо. Перед ним стоял Дубов, вид у него был смущённый и слегка виноватый.

– Что? Варя?

Алексей подскочил.

– Нет, нет, Варвара Дмитриевна в полном порядке, – поспешил успокоить его Дубов.

Алексей тяжело рухнул обратно на стул. Потёр руками лицо, пытаясь проснуться. Бессонные ночи становились нехорошей привычкой, но вернуть жизнь в обычный ритм никак не получалось. События предпочитали случаться ночью, и Алексею приходилось подчиняться. Да и когда он был, «обычный»? Разве что до войны.

Дубов налил кипятку и протянул кружку Алексею, забыв добавить заварку. И виновато зашептал:

– Алексей Фёдорович, прошу вас, усмирите эту даму! У меня… не получается с ней совладать. Она… даже не смотрит, будто я пустое место, и лишь ругается непонятно. И за вчерашнее… тоже простите. Вы же понимаете, я о Варюшке беспокоился…

Алексей глотнул кипятку, пытаясь осознать, чего же хочет от него пожилой хирург. Судя по звукам, госпитальное утро было в самом разгаре. По коридору торопливо шуршали лёгкие шаги сестёр и тяжёлые – санитаров, позвякивали металлом инструменты, где-то далеко басили рабочие.

– Что случилось-то?

Алексей уставился на Дубова в надежде, что тот разъяснит понятнее. Кого усмирить? С кем совладать? Нет в их госпитале человека, который осмелился бы Дубову перечить! Кроме Варвары Дмитриевны и самого Алексея, разумеется.

Тем временем из коридора донеслось зычное:

– Милочка, извольте сменить Варваре Дмитриевне наволочку. Эта не годная! И принесите уже чаю, раз кофе в вашей богадельне не подают! И пошевеливайтесь, ради бога!

– Вот, слышите? – выпучил глаза Дубов. – С сестрой милосердия как с горничной разговаривает, а меня и вовсе не слышит. Не женщина, а… пароход! Вон как гудит!

Алексей засмеялся. Он встал, сунул в карман халата листок с письмом.

– Не волнуйтесь, Владимир Семёнович, я разберусь.

Он вышел в коридор, Дубов тут же выскочил следом.

У Вариной палаты стояла Зинаида Порфирьевна в шикарной лисьей горжетке и раздавала распоряжения, подгоняя персонал смачными, но непонятными ругательствами. Сегодня самым частым было выражение «lumache morte» – дохлые улитки, коим она наделяла недостаточно расторопных.

Дубов, глядя на Зинаиду Порфирьевну горящими глазами, прошептал Алексею:

– Вы знаете, кто эта дама?

– Это Зинаида Порфирьевна Садовская, штатная сваха при газете «Московский листок».

– Шикарная женщина! И, вероятно, не замужем! Кто ж возьмёт такую…

Алексей вгляделся в лицо Дубова. Так и есть, эйфорический блеск в глазах и полное отсутствие критической мысли. Зинаида Порфирьевна успела сразить пожилого доктора наповал. Алексей набрал в грудь побольше воздуха и рявкнул на Дубова как на школяра:

– Даже не думайте приближаться! Обожжётесь пресильно!

Дубов обиженно вытянул губы трубочкой и отошёл в сторону, не переставая, впрочем, любоваться Зинаидой Порфирьевной. Алексей же двинулся на абордаж парохода.

Завидев его, Зинаида Порфирьевна всплеснула руками и обрадованно произнесла:

– Алексей Фёдорович, милочка, как хорошо, что вы здесь! А я Варвару Дмитриевну навещаю. Идите к нам! Посидим, поболтаем!

Алексей выдохнул. Абордаж отменяется, сегодня день мирных переговоров.

Вслед за Зинаидой Порфирьевной он вошёл в палату. Варвара Дмитриевна сидела на кровати, заваленная подарками. Здесь было всё, о чём может мечтать девушка: несколько флаконов духов, перчатки, вышитая сумочка и целый ворох кружев, практическое значение которых Алексей определить не мог. Варя, опустив глаза, рассеянно перебирала подарки. На Алексея она взглянула лишь мельком, и из-за повязки он не смог угадать, довольна девушка или нет. У ног её бесновался Бо, которого не пускали на кровать.

Алексей, понимая, что слова его останутся неуслышанными, на всякий случай проговорил:

– Не стоило, Зинаида Порфирьевна, брать в госпиталь собаку.

Как он и предполагал, сваха на его слова внимания не обратила, зато Варя принялась преувеличенно усердно ласкать Бо, всем видом демонстрируя протест.

Зинаида Порфирьевна уселась на стул среди палаты и милостиво приняла от сестры чашку чая. Тоном, не терпящим возражений, объявила:

– Не беспокойся, Варенька, я уже всё решила! Всё устроится наилучшим образом. На телефонную станцию требуются барышни: образованные, деликатные, с приятным голосом. Отбор там строгий, но ты подходишь! Пока поработаешь, а после я тебе жениха подыщу. Когда сама скажешь! Телефонными барышнями лишь незамужних берут. Чтобы на службе не отвлекались, о делах домашних не думали. Ты же знаешь, милая, я давить на тебя не смею. Буду пока потихоньку кандидатов присматривать, так, глядишь, годик и пройдёт. А потом свадьба!

Варя хмыкнула и закатила глаза, да только Зинаиду Порфирьевну такими мелочами не проймёшь.

Пока сваха объявляла свой план, в палату, ни на кого не глядя, проник Дубов. Выразительно посмотрев на собаку, в госпитале недопустимую, он неприлично повернулся к дерзкой посетительнице спиной и, слегка наклонившись, принялся разматывать повязку на лице Варвары Дмитриевны. Одарив зад хирурга великосветским взглядом, Зинаида Порфирьевна решила вызов проигнорировать. Она продолжила пить чай и рассуждать о судьбе Вари. Но Владимир Семёнович был не согласен. Он бросил на сваху взгляд через плечо и недовольно пробурчал:

– Да будет вам известно, уважаемая, что Варвара Дмитриевна служит сестрой милосердия в нашем госпитале. И от работы её никто ещё не освобождал. Так что нет смысла напрягать ваши связи. Варя останется здесь!

И доктор отвернулся обратно к Варе, демонстрируя, что говорить здесь больше не о чем.

Алексей хмыкнул в кулак. Бедный Дубов и не догадывается, во что ввязался! Дразнить Зинаиду Порфирьевну – всё равно что играть спичками рядом с вулканом. Или пытаться вожжой[95] остановить пароход, если такое сравнение больше по вкусу.

Зинаида Порфирьевна проявила немыслимую выдержку. Она легонько ткнула в зад Дубова чайной ложечкой (он и не заметил) и, обращаясь к Алексею, поинтересовалась:

– Сhi è questo idiota?[96]

Алексей понял лишь одно слово, но и его было достаточно.

– Это Владимир Семёнович Дубов, наш лучший врач.

– И что же, мозги нынче врачам не раздают? – поинтересовалась Зинаида Порфирьевна уже по-русски.

Дубов гневно повернулся. Зинаида Порфирьевна поднялась, отставила чашку и приблизилась, прижимая могучей грудью невысокого Дубова к кровати.

– Лечите Варвару Дмитриевну как следует, – весомо приказала она. – Я проверю.

Дубов не удержался на ногах и рухнул на кровать рядом с Варей. Он пытался что-то сказать в ответ, но грудь Зинаиды Порфирьевны мешала ему сформулировать нечто связное.

Зинаида Порфирьевна взглянула на Варю, освобождённую от бинтов. Шрамы на лице девушки выглядели устрашающе.

Алексей тоже смотрел и понимал, что в глазах обывателя эти шрамы выглядят финалом всех надежд и мечтаний, которые бывают у девушек. Но Варвара Дмитриевна девушка необычная, и мечтанья у неё… другого размера.

Варя перехватила изучающий взгляд Алексея и отвернулась.

– Отдыхай, милая, я позже ещё зайду, – неожиданно ласково сказала Зинаида Порфирьевна и, повернувшись так резко, что морда лисы её горжетки шлёпнула Дубова по щеке, вышла из палаты. У дверей сваха обернулась:

– Алексей Фёдорович, на два слова…

Зинаида Порфирьевна вышла на больничный балкон и, несмотря на уличный холод, стянула с себя горжетку, рывком сняла шляпку и бросила в неё перчатки. Даже под усиленным макияжем черты её сейчас были резкими и абсолютно мужскими. Из глубины юбок она выудила портсигар, достала мундштук и папиросу. Прикурила, но тут же выдернула папиросу из мундштука и, согнув её в «козью ножку», смачно затянулась. Изяществом это действие не обладало. Сваха курила по-мужски, затягиваясь глубоко, до кашля, будто табачный дым сможет спасти от душевной боли.

Только когда папироса догорела, она спросила Алексея:

– Она навсегда останется… такой?

Голос был сиплым. Голос мужчины, переживающего бессилие.

Алексей, прячась за врачебной сухостью, повторил то, что когда-то говорил Квашнину:

– Нужен пластический хирург, возможно, он сровняет шрамы. Лучше петербуржский, конечно. Я буду искать.

Зинаида Порфирьевна кивнула:

– Можете на меня рассчитывать. Я помогу.

Этих слов было достаточно, чтобы Алексей стал спокоен за Варю. Если Зинаида Порфирьевна сказала «помогу», значит, всё получится. Искоса поглядывая на сваху, он не удержался и задал давно интересующий его вопрос:

– Скажите, а как вас зовут на самом деле?

Зинаида Порфирьевна оглядела Алексея, будто раздумывая, можно ли доверить ему столь ценные сведения, и процедила:

– Георгий Валерьянович Садовский.

– Георгий Валерьянович, может, не ко времени сейчас, но уж больно любопытно, как вы такую профессию неожиданную выбрали?

Садовский хмыкнул, лицо его размягчилось, будто историю смешную вспомнил. Поглядел на свои руки в перстнях, полюбовался, как камни на солнце играют. Потом сплюнул неприлично в стоявший рядом засохший цветок. И начал говорить, выразительно, будто сказ о давних временах:

– Тётушка моя, Зинаида Порфирьевна Садовская, была известной московской свахой. И так разбогатела на этом деле, что решила исполнить свою мечту – податься в Бразилию, в Рио-де-Жанейро. Ну а дело мне завещала. Она его на бразильский манер называла business[97]. Дело было налаженное, прибыльное. Я и отказаться не посмел.

Год она меня обучала, повсюду с собой брала. Где в виде счастливого жениха, где несчастного, где просто прихвостнем. А как решила, что я готов, укатила за моря. А я веду дело, преумножаю его. Уж поверьте, клиенты у свахи не переведутся никогда!

– Я вам верю! Но что же, клиенты не заметили, что Зинаида Порфирьевна… слегка изменилась? Что человек другой перед ними?

– Может, и заметили, да только ни один… Вы не поверите, ни один не посмел сказать стареющей даме, что с ней что-то не так! Внешность схожа, интонации я хорошо перенял. А дальше наглость и побольше экспрессии!

– Ваша тётушка тоже ругалась по-итальянски?

– Нет, она предпочитала бразильскую брань. Да только русский человек всё одно не различает, какой язык. Ему зачем? Одна сваха, другая… обе ругаются. Людям всё равно. Они выгоду свою имеют, а кто перед ними… не имеет значения.

– Но, Георгий Валерьянович, простите… Получается… вы теперь не сможете жениться?

Садовский тут же вскипел, схватил шляпку и принялся прилаживать её на причёску:

– Это почему же не смогу? Женское обличье женитьбе не препятствует! Больше свободомыслия, мой друг! Нужно отделять профессию от личностной сути! Не стоит загонять себя в рамки условностей! Только дурак придерживается порядка, гений властвует над хаосом![98]

Выплеснув эти фразы, фальшивая сваха быстро обмякла. Тем более что шляпка так и не прикрепилась. Садовский недовольно сдёрнул её обратно, не замечая, как мнутся и страдают под пальцами шёлковые цветы.

– Вы правы. Когда я перенимал бузинес, совсем не подумал об этом. Да что теперь говорить…

В голосе Садовского прозвучало отчаяние. Алексей внимательно посмотрел на него:

– А что ваша Оленька любит кроме конфет?

Садовский удивлённо взглянул на него и пожал плечами в ответ. Алексей хитро прищурился, его посетила преотличная идея:

– Думаю, юную барышню заинтересуют роликовые коньки. У меня как раз одна пара имеется! А у вас на крыше тучереза, я слышал, площадку для катания организовали[99]. Думаю, на правах знакомого я могу представить вас Ольге…

– Викторовне, – подсказал Садовский.

– Да! Могу представить вас, Георгий Валерьянович, своей знакомой Ольге Викторовне. Не знаете, когда у неё ближайший выходной?

На лице Садовского отразилась не то чтобы надежда, скорее предчувствие чуда, будто маленькому ребёнку в рождественскую ночь пообещали подарок. И настолько это не сочеталось с высокомерным выражением лица Зинаиды Порфирьевны, что Алексей не выдержал и рассмеялся.

Сговорившись о следующем свидании, мужчины распрощались. Кривовато прихлопнув шляпку на голову и сунув под мышку Бо, Георгий Валерьянович вприпрыжку убежал вниз по лестнице. Встречные сёстры милосердия на всякий случай прятались от него.

Алексей вернулся в палату к Варе. Завидев его, девушка вновь потупилась и закаменела. Осознание того, что Алексей видит её изуродованное лицо, мешалось с гордостью, не позволяющей прятаться.

Алексей остановился у самых дверей. Ему казалось, приближаться сейчас – делать ей только больнее. Но ему крайне необходимо было узнать ответ.

– Варвара Дмитриевна, я хотел спросить… Почему вы согласились на переливание? Вас ведь ничего не обязывало. Вы… простили её? Простили свою мать?

Некоторое время Варя непонимающе смотрела на него, потом заговорила ровным, безэмоциональным тоном. Длительное молчание сказалось на её речи, было видно, что ей трудно произносить слова.

– Мою мать звали Прасковья, она была горничной. Я лишилась её двенадцати лет. Другой матери я не ищу.

– Но вы ни на секунду не задумались, стоит ли помочь Анне Юрьевне. Мне казалось… словом, обида на неё в этой ситуации кажется мне вполне закономерным чувством.

Варя помолчала:

– Я сделала это не для неё. Я сделала это… потому что она… дорога вам.

Варя отвернулась. Алексей вспыхнул и открыл рот, собираясь опровергнуть Варины слова. Объяснить, что нет в их отношениях с Анной Юрьевной того смысла, на который она намекнула. Да, Анна Юрьевна дорога ему, но в том самом прямом смысле, что её присутствие в его жизни слишком дорого ему обходится. Но, пока он пытался упорядочить сумбурные мысли и подобрать правильные слова, Варя заговорила снова:

– Алексей Фёдорович, я очень немногое могу в этой жизни. Но вы попросили… и об остальном я не думала. Попросите снова – будет так же.

В этот момент в палату ворвался доктор Дубов, окатив присутствующих ревнивым и подозрительным взглядом. Алексей втайне обрадовался, что тяжёлый разговор прервался. Глядя, как Дубов проверяет, всё ли в порядке с драгоценной Варварой Дмитриевной, не успел ли Алексей ей навредить, он не удержался от шпильки:

– Владимир Семёнович, Зинаида Порфирьевна просила передать…

Алексей сделал многозначительную паузу. Дубов встрепенулся и напрягся в ожидании.

– …что она готова дать вам шанс!

Дубов, тут же потеряв контроль, расплылся в счастливой улыбке, приосанился и машинально пригладил усы. Варя бросила на Алексея удивлённый взгляд, но промолчала. Алексей же чувствовал себя отомщённым. Сам того не ведая, в эту секунду Дубов стал героем новой сплетни, о которой (даже без участия Алексея) через пару часов будет знать весь госпиталь. Одобрительно улыбаясь коллеге, Алексей принялся сочинять в уме извинительную речь. Скоро пригодится.

Дубов бросил смущённый взгляд на девушку, подсел рядом и тихонько поинтересовался:

– Варенька, а ваша знакомая… она что любит?

Варя укоризненно посмотрела на Алексея, но вслух ласково произнесла:

– Скажу вам по секрету, Владимир Семёнович, Зинаида Порфирьевна внутри очень нежная. Вы не смотрите, что она так командует. Она любит стихи, романтические речи. Особенно когда её называют… «нежной фиалкой»…

Алексей изо всех сил принялся тереть нос, будто ему не терпится чихнуть. Глядя на это, Дубов сварливо заметил:

– Вот! Последствия пребывания пса в госпитале. Всё-таки страдает гигиена! Я с Зиночкой поговорю, ну нельзя же так…

Алексей чуть не задохнулся, согласно кивая. Надо же, Зиночкой!

Варя сочувственно заметила:

– У неё ещё и морская свинка есть… Временами она и её с собой носит.

У Дубова округлились глаза. Алексей, не в силах больше сдерживаться, вывалился в коридор, содрогаясь от смеха. Он уже не слышал, что такое успокаивающее ворковала Дубову Варя.

Очень некрасиво так шутить над коллегой. Но как же весело! Даже понимание, что от Георгия Валерьяновича ему тоже достанется, Алексея сейчас не останавливало. Глупый вид влюблённого Дубова искупал все грядущие неприятности! Надо будет посоветовать ему изучить итальянский, чтобы общаться с любимой на одном языке! Представив Дубова и Садовского, ласково перебрасывающимися бранными итальянскими словечками, Алексей и вовсе сполз по стене.

Проходившие мимо сёстры милосердия бросились на помощь к доктору, который, бедняжка, так устал, что не может стоять на ногах. Да нервно содрогается в конвульсиях, не иначе как от переутомления! Ну разве можно, Алексей Фёдорович, так себя не беречь?