Алексей развернулся, собираясь отправиться спать. Но не успел сделать и шагу, как из темноты тайного хода донёсся грохот и приглушённая, но весьма выразительная ругань рыжего.

– Что-то случилось, Антон Михайлович? – участливо поинтересовался Алексей. Ему было интересно, что на этот раз выдумает рыжий, чтобы остаться у него ночевать.

Квашнин не ответил, но возился и сопел в темноте громко и недовольно. Потом чиркнула спичка, газетчик неприлично икнул, свет погас. Рыжий торопливо затопал вверх по лестнице. Влетев в квартиру Алексея, он сиплым шёпотом скомандовал:

– Свет берите и за мной!

Алексею и в голову не пришло ослушаться. Он бросился в комнату за свечами, стараясь не обращать внимания на то, как нехорошо засосало под ложечкой.

Рыжий молча принял свечу. Взглянул на Алексея с сочувствием, но промолчал и пошёл вниз. Немного медленнее, чем нужно, как показалось Алексею.

Внизу на ступенях лежал небольшой тюфяк.

Воздуха резко стало меньше. Алексей несколько раз прерывисто вдохнул, пытаясь избавиться от спазма, сдавившего горло. Он немало видел на фронте подобных «тюфяков», сваленных в ожидании, когда же им выроют могилу. Хотя бы одну на всех.

– Кто это? – спросил Алексей. Голос почти не подвёл его.

Рыжий ещё раз пристально взглянул на него, словно проверяя, выдержит ли. И потянул человека за плечо. Алексей дёрнулся, но всё же предпочёл отвернуться. Прикрыл глаза, одновременно напрягая крылья носа. Нехитрая эта уловка не только от смеха помогает, но и от слёз.

На ступенях его тайного хода лежал Ёршик.

– Задушили парня, – буркнул рыжий. – Причём, сдаётся мне, не верёвкой душили, а цепью, вот как кожа-то разодрана, одни лохмотья.

Да Алексей и сам это видел, только лучше от этого не становилось. И раздумывать, откуда у газетчика столь специфические знания, возможности не было.

– Он должен был прийти к вам? – деловито поинтересовался рыжий.

Алексей покачал головой, продолжая сосредоточенно выдыхать.

– Тогда, вероятно, его притащили сюда уже мёртвым. Но зачем? Почитай, его вам чуть ли не в квартиру занесли.

Алексей всё-таки не удержался, покачнулся и, хватаясь за стену, сполз на ступеньки. Происходящее казалось чрезмерно реалистичным, хотелось отодвинуть его подальше, а лучше отменить совсем.

– Тю! – прокомментировал его движение рыжий. – А вы, господин хирург, разве не должны быть привычны к мертвецам? – Но беспокойство, сквозившее в голосе, выдавало его.

Алексей хотел ответить, но не получалось. Он старательно сглатывал, пытаясь протолкнуть вниз ком в горле, мешающий дышать и говорить. И очень хотелось загнать назад предательские слёзы.

– Вы в порядке? – Рыжий посветил ему в лицо.

Алексей дёрнул головой, надеясь отодвинуть лицо в тень.

– Нате-ка! – Рыжий полез в карман и выудил оттуда смородиновую настойку господина Менделя. – Он её всё-таки забыл, а я прибрал, – ничуть не виноватясь, объяснил он.

Алексей отхлебнул, задохнулся и закашлял навзрыд, растирая по лицу страх и слёзы. Настойка была слишком сладкой и слабой. Хотелось крепкого и горького, чтобы перебить поднимающееся в нём мерзкое осознание, что он снова повинен в смерти человека.

– Да что с вами? – Рыжий забеспокоился всерьёз.

Он сел рядом и похлопал Алексея по спине, будто тот всего лишь подавился.

Свечного света было немного, и, слава богу, фигура мальчишки была скрыта в темноте. Хотя и знания о том, что он лежит здесь, на лестнице, было достаточно.

Откашлявшись, Алексей произнёс:

– Его убили из-за меня… Я имел неосторожность сказать Макрушину, что существует свидетель, который видел Вельскую и Туманова во время взрыва церкви.

– Это он – свидетель? – Рыжий махнул рукой в сторону трупа.

Алексей кивнул.

Рыжий помолчал немного, потом начал вкрадчиво:

– Вероятно, я сейчас глупость скажу, Алексей Фёдорович, вы уж простите недалёкого писаку. Да только зачем его-то душить, почему не сразу вас? Так-то оно надёжнее вышло бы, я думаю.

Алексей покосился на Квашнина, взявшегося шутить так некстати. Тот тут же вскинул руки:

– Всё! Умолкаю! Мне просто показалось…

Алексей отёр лицо.

– Вы абсолютно правы, Антон Михайлович. Но, взявшись лечить Анну Юрьевну, я получил индульгенцию… Или отсрочку, это как посмотреть. Моя жизнь теперь зависит от здоровья Анны Юрьевны. Думаю… это предупреждение.

Рыжий присвистнул:

– Всё странче и странче[89], как говорила моя бабушка! Кроме того, раз свидетеля больше нет, вы снова единственный подозреваемый у Макрушина, правильно?

Алексей кивнул.

– И что же вы собираетесь делать?

– Не знаю!

– Не нойте, Эйлер, вам не к лицу!

– Для начала придётся вызвать полицию. Хотя меньше всего мне хочется вновь встречаться с Макрушиным.

Рыжий смотрел в темноту, туда, где лежал труп Ёршика.

– Думаете, полиция будет заниматься смертью беспризорного мальчишки?

– Они обязаны, – пожал плечами Алексей.

– Как вы иногда наивны, – пробурчал рыжий и, подтолкнув Алексея в бок, встал сам и вынудил подняться напарника. – Давайте вы сейчас пойдёте назад в квартиру, допьёте настоечку и спать ляжете. А я разберусь.

– Что вы собираетесь делать?

– Схожу к пацанам. Пусть забирают своего. До рассвета как раз успеют. А утром мы с вами обмозгуем, как быть. Глядишь, и придумаем чего.

Алексей был уже слегка пьян, но интонации рыжего показались ему странными, какими-то покровительственно-утешающими. Придерживая Алексея, рыжий твёрдо вёл его в сторону спальни. Усадив напарника на кровать, Квашнин принёс из гостиной рюмку, налил до краёв. Алексею, который только что пил из бутылки, показалось это излишеством, он хотел возразить, но не смог. Поэтому он разом опрокинул настойку в себя и упал набок. Рыжий снял с него ботинки и укрыл уголком одеяла. Сквозь мутную пелену опьянения Алексея настигло невозможное осознание. Это что же, газетчик сейчас заботится о нём? Вот уж точно, всё странче и странче.

Рыжий, убедившись, что Алексей никуда не денется, ушёл. Он не видел, как спустя десять минут Алексей встал и, покачиваясь, побрёл в лабораторию. Там он оглядел расставленные склянки, взял пробирку, в которой смешивал лекарства для Вельской, и запустил её в стену. Склянка разлетелась вдребезги, засыпая всё вокруг белым порошком. Алексей машинально зажмурился и больше глаза уже не открывал, ожидая, пока закончится в нём обречённый, уничтожающий надежду вой.

До рассвета он сидел на полу в лаборатории и смотрел в пустоту. Лишь когда на улице зашуршал метлой дворник да начали перекрикиваться утренние торговцы, к нему пришёл спасительный сон.

Проснулся Алексей от настойчивого стука в голове. Ладно бы ещё стучало размеренно, но нет, удары были хаотичными: то серия частых и быстрых, то редкие, отдельные, с непредсказуемыми временными промежутками. Пока стучало далеко и глухо, Алексей игнорировал неудобство и продолжал спать. Когда же застучало звонко, будто молотком по лбу, он проснулся, уверенный, что так его голова болит от похмелья. И с удивлением обнаружил, что стучит не внутри головы, а снаружи.

Кто-то неумело, но настойчиво стучал молотком. После регулярных бессонных ночей Алексей был готов разорвать непрошеного дятла. Хотя нет. Достаточно убийств.

Он заставил себя встать и побрёл на звук. Бодрый и всегда так некстати неунывающий Квашнин приколачивал обратно доску, которая ещё недавно закрывала тайный ход.

– Квашнин, что вы принимаете? – простонал Алексей.

– А? – непонимающе отозвался газетчик.

– Откуда вы берёте силы? – Алексей привалился к стене. – Вы не спите, не едите, а резвости вам не занимать. Это подозрительно.

Рыжий, не обращая внимания на ворчание Алексея, продолжал стучать. Скорее он вовсе не слышал его слов.

Закончив, рыжий радостно сообщил:

– Всё! Теперь никто не вломится в ваш дом! Не подкинет вам ни труп, ни пистолет! Нижний вход я тоже заколотил, не переживайте!

Алексей хотел возразить, что чаще всего к нему вламывается один бессовестный газетчик, но промолчал. Он открыл рот, чтобы спросить о Ёршике, но рыжий опередил:

– Друга вашего забрали. Похоронят честь по чести, как среди воровских принято.

– Жаль парнишку, – выдохнул Алексей.

– Что-то вы больно жалостливый последнее время, это подозрительно! Что вы принимаете? – тут же передразнил рыжий.

Почему-то от этой незыблемости в поведении напарника Алексею стало чуть легче. Когда не на что опереться, можно полагаться на ядовитую натуру газетчика, она не подведёт!

Рыжий тоже о чём-то задумался и машинально постукивал молотком по руке. Это движение Алексею не нравилось.

– Дайте-ка молоток, Антон Михайлович, мне его ещё дворнику возвращать.

И Алексей аккуратно вынул молоток из рук газетчика. И сразу стало спокойнее.

Рыжий вдруг встряхнулся и пробурчал:

– Совсем забыл с этими трупами… Вот! – Он вытащил из внутреннего кармана небольшой газетный кулёк. – Зинаида Порфирьевна ещё вчера передала. Это вам за Варвару Дмитриевну.

Алексей осторожно отвернул уголок кулька. В нос ударило ни с чем не сравнимым ароматом.

– Это же кофе! Настоящий! Как кстати. Пойдёмте, Антон Михайлович, у нас сегодня шикарный завтрак!

– Какой завтрак, Эйлер? Уж и обед давно прошёл. Два часа дня!

– Да?

Алексей с удивлением уставился в окно. Действительно, солнце стояло высоко, а он, заснувший на рассвете, не заметил, как проспал половину дня.

Кофе за неимением джезвы пришлось варить в медном ковшике на спиртовке. Благо лабораторные условия позволяют решить столь нехитрую задачу. Через несколько минут напарники, чинно усевшись в гостиной, угощались волшебным напитком. Алексей – с наслаждением, вдыхая аромат и смакуя каждый глоток. Рыжий – с насторожённостью, принюхиваясь и морщась от горечи. Было видно, что кофе ему не по вкусу, но отказываться от дорогостоящего напитка газетчик не собирался. Не на того напали! Возможно, если выдохнуть, а потом глотать, то будет лучше. С водкой же работает…

Рыжий так старательно боролся с кофе, что всё его недовольство и напряжение прорвалось в вопросе:

– Рассказывайте, Алексей Фёдорович, во что такое заковыристое вы вляпались без меня?

Алексей вздохнул. Деликатность и своевременность не являются сильными сторонами Антона Квашнина. Отвечать не хотелось, хотелось ещё немного побыть в аромате хорошей жизни, поэтому Алексей молчал. Рыжий, торопливо глотавший невкусный для него напиток, наконец добрался до дна, влил в себя последнюю каплю, крякнул и, отодвинув чашку, встал.

– Выпейте холодной воды, Антон Михайлович, – посоветовал Алексей. – Тогда вкус кофе сильнее раскроется.

Рыжего передёрнуло.

– Обойдусь, – невежливо ответствовал он.

Алексей задумчиво смотрел в чашку. Кофе неумолимо заканчивался, приближая столкновение с беспощадной реальностью. Пистолет, принесённый Менделем, так и лежал на столе. Отставив чашку, Алексей взял его в руки.

– Всё говорит о том, что в убийстве Глафиры Степановны виновны госпожа Вельская и господин Туманов. Вместе или по отдельности, я не знаю.

– Выходит, один из убийц вчера освободил вас из полиции, а вторую вы вызвались лечить. А на лестнице у вас после этого труп мальчишки образовался!

Алексей повесил голову:

– Кто ж знал, что так выйдет…

Рыжий, начиная кипятиться, принялся мерить шагами комнату.

– Вчера вы сказали, что это предупреждение. О чём?

Алексей вздохнул:

– О том, что я всё-таки попался. И не в фальшивые капканы, которые готовит для меня Макрушин, а в самый настоящий. Предупреждение о том, что будет со мной, если я сделаю неверный шаг… Понимаете, Антон Михайлович, убив Ёршика, они ведь вскрыли все карты.

Алексей поморщился. Карты теперь прочно ассоциировались у него с Макрушиным, но говорил он сейчас не о нём. И рыжий, точно почувствовав, спросил:

– Кто «они»?

– Туманов и Вельская. Макрушин, хвастаясь, как он ловко меня поймал, сказал две вещи: о том, что Глафира Степановна пугала моим именем своего убийцу, и о том, что этот самый убийца успел купить свою свободу. Этим же оплатив мой путь на каторгу…

– Очень поэтично, Алексей Фёдорович, – рыжий был непривычно суров, – но абсолютно непонятно! Как это доказывает вину Вельской и её директора?

– Если наши предположения верны, то Глафира Малиновская пригласила Вельскую на встречу и угрожала ей, что расскажет, что Вельская отравила Дмитрия Аполлоновича. Вероятно, этот самый пистолет тоже был при ней. – Алексей качнул оружие в руке. – Потом Глафира гибнет. Как, пока неясно, ведь выстрелов никто не слышал. В церкви начинается пожар, от которого Вельская и Туманов спасаются бегством. В этот момент их Ёршик и увидел. Или…

Алексей замолчал, переваривая настигшую его мысль.

– Ну? – нетерпеливо спросил рыжий. – Или что?

Алексей поднял на него глаза:

– Или они знали, что в подвале церкви хранится порох, и устроили пожар намеренно, чтобы скрыть преступление. Но… откуда они могли знать?

Рыжий пробурчал:

– У нас ещё есть одно неизвестное лицо. Человек, заказавший Афоне кражу пороха.

– Но зачем артистке и концертному директору порох? Да ещё в таком количестве?

– Не знаю. Фейерверки запускать после концерта!

– Бред какой-то. – Алексей потёр виски. Всё-таки последствия смородиновой настойки давали знать о себе, даже кофе не помог.

Рыжий морщился, что выдавало напряжённую мыслительную работу.

– Всё равно непонятно, как, убив Ёршика, они, по вашим словам, вскрыли карты. Вы же про свидетеля сказали Макрушину. Вдруг это он организовал убийство?

– Ему незачем. Макрушин шулер. И в картах, и в жизни. Он подтасовывает факты ради собственной выгоды. Но убивать не стал бы. После нашего с ним разговора Туманов появился в участке буквально через час. Ёршик умер… часа через три. Этот парень единственный мог подтвердить, что Туманов с Вельской были в церкви перед взрывом и, соответственно, в момент смерти Глафиры Степановны. Именно он был тем человеком, который мог обеспечить им каторгу. Так что, я думаю, это сделано руками людей Туманова. Слишком здесь всё очевидно, но увидеть эту связь могу только я. И доказательств по-прежнему ни единого.

– Но если они убийцы, зачем тогда Вельская явилась к вам в госпиталь и вы взялись лечить её?

– Думаю, это цепочка совпадений. Анна Юрьевна действительно больна, и ей стало плохо в моём присутствии. Как любой больной человек, она в первую очередь жаждет облегчения, и ей всё равно, кто принесёт его. Это спутало планы Макрушина. А теперь я зажат с одной стороны знанием, кто убийца, а с другой – врачебной этикой.

– Не вижу никакой проблемы! Откажитесь её лечить, да и всё! Этой дамочке с её прихвостнем давно пора на каторгу!

– Если я откажусь, она умрёт, не дождавшись суда.

– Туда ей и дорога.

– А Туманов за это меня убьёт.

Рыжий сплюнул:

– Неужто боитесь?

Алексей покачал головой:

– Не боюсь. Но и поступить так не могу. Не для неё, для себя. Меня учили бороться со смертью, я не могу позволить ей выиграть всухую. Клятва врача всё же не пустые слова.

Рыжий застонал:

– Что за глупый идеализм, Эйлер! Вы как Варвара Дмитриевна, ей-богу! Пока вы рассуждаете о клятвах, они ещё кого-то укокошат!

Алексей развёл руками и сказал:

– У меня связаны руки. – Рыжий саркастично хмыкнул, но Алексей не понял отчего. – Я не могу действовать одновременно и в пользу пациента, и против него. Точнее, неё.

Рыжий замолчал и некоторое время молча бродил по комнате. Наконец пробурчал недовольно:

– Вы, Алексей Фёдорович, привыкли рассчитывать только на свои силы и вокруг даже не смотрите…

– О чём вы?

Рыжий вдруг засобирался уходить.

– О том, что возможности есть, да только вы их не признаёте! – В голосе рыжего звучала непонятная обида. – Поступайте как знаете, Алексей Фёдорович, авось к чему-то и придёте.

И газетчик выскочил за дверь, не утруждая себя прощанием. Алексей скривился:

– Авось…

Где бы взять смелости, чтобы действовать на авось? Он, так много раз видевший смерть на войне, и не предполагал, что страшить она начнёт его в тот момент, когда практически заберётся в его дом. Вернее сказать, начнут страшить люди, которые так легко распорядились жизнью безобидного мальчишки.

Алексей сидел, не шевелясь. У него было совсем немного времени до момента, когда Анне Юрьевне нужно будет принимать очередную порцию лекарства. Подготовиться к этой встрече с учётом последних событий было невозможно, избежать тоже. Алексей сидел, вспоминая слова молитв, которым в детстве учила его мать. Авось пронесёт с Божьей помощью…