Обдумывая, во что он вляпался и как теперь выкручиваться, Алексей попросту забыл, что в его доме может находиться беспардонный рыжий человек. И немало удивился, когда он вставил ключ в замочную скважину, а дверь распахнулась сама. На пороге появился Квашнин и с видом конферансье провозгласил:

– Алексей Фёдорович! Душенька! А мы вас заждались!

«Душенька?»

Алексей усмехнулся, всё-таки Квашнин – мастер нелепых, но действенных предупреждений. Осторожничая, он заглянул в гостиную. В одном из кресел, с прямой спиной и недовольным видом, восседал господин Мендель. На коленях он держал всё тот же внушительный саквояж. Алексей выдохнул. Он так много боялся сегодня, что даже переутомился. Этого посетителя можно не опасаться.

– Господин Мендель? – Алексей вдруг понял, что не знает имени нотариуса. – Чему обязан?[87]

Мендель скривился недовольно и произнёс, косясь на Квашнина:

– Хочу вернуть свою бутыль[88], Алексей Фёдорович. Люблю, знаете ли, попивать из неё настоечку. Она мне симпатичнее остальных.

Алексей почти не удивился. По сравнению с событиями последних дней причуда пожилого нотариуса выглядела вполне невинно. Он достал из буфета бутыль смородиновой настойки и выставил на стол.

Мендель уставился на рыжего, без слов заявляя, что вступление окончено, а дальше он намерен говорить приватно. Рыжий, в свою очередь, надел на лицо выражение «ни за что не уйду!» и продолжал торчать в дверях. Алексей, наблюдавший за этой пантомимой, проговорил:

– Господин Мендель, вы ведь знакомы с Антоном Михайловичем? Он однажды посещал вас, вы рассказывали…

Мендель недовольно кивнул.

– Я Антону Михайловичу всячески доверяю, при нём вы можете говорить свободно.

Краем глаза Алексей видел, сколько усилий рыжему стоило сдержать самодовольную улыбку. Какой же он временами мальчишка!

– Как скажете, – пробурчал Мендель.

Он расстегнул свой саквояж и осторожно вынул из него уже виденные Алексеем вещи: бутыль Шустовского коньяка и пистолет, завёрнутый в тряпицу.

– Полагаю, пришло время вернуть вам эти вещи.

У Алексея вдруг ослабли ноги, он поскорее ухватился за край стола. Сообразительный рыжий подпихнул ему стул.

– Вы не представляете, господа, какой у меня сегодня был день!

Таких благодарных слушателей, как господин Мендель и Квашнин, конечно, ещё стоит поискать! Пока Алексей пересказывал события дня, глаза горели и у нотариуса, и у газетчика. Алексей даже затруднился бы определить, у кого ярче. Алексей видел в этом поддержку и участие и осторожно, на секунду, позволил себе представить, что в его маленькой гостиной собрались не просто случайные люди, а команда, объединённая общим интересом.

– А потом господин Туманов волшебным образом меня спас, – мрачно закончил своё повествование Алексей.

– Зачем это ему? – нахмурился рыжий.

– Вероятно, затем, чтобы я вылечил Анну Юрьевну Вельскую. Она больна, – пояснил он, вспомнив, что Антон Михайлович об этом не знает. – Мотивация его мне как раз понятна. Вопрос в другом: как концертный директор может иметь на следователя такое влияние, что тот за несколько минут переменил свои намерения относительно меня?

– Может, он попросту заплатил Макрушину? – пожал плечами рыжий.

– Макрушин жаден, это факт. Но когда они с Тумановым выходили из кабинета, он не выглядел как человек, выигравший куш. Скорее, как тот, кого прижали к стенке. Он был крайне недоволен.

– Господин Мендель, вам что-то известно о господине Туманове? – обратился рыжий к нотариусу.

Тот пожал плечами:

– Я его дел не веду.

Алексей отвёл глаза. Его разговор с господином Селиверстовым как раз касался личности и неясного поведения Андрея Давидовича Туманова, в недавнем прошлом Арама Туманяна. Следователь ответил, что у политического сыска до сих пор никаких вопросов к концертному директору не было, а иностранное происхождение и смена фамилии – не повод для обвинений. Мало ли людей так прячется от религиозных распрей. А вот за странными его отношениями с уголовной полицией пообещал понаблюдать. Когда Алексей с возмущением описал позицию Макрушина «лишь бы был кто виноватый», следователь усмехнулся и согласился посодействовать в избавлении Алексея от роли козла отпущения. «Из уважения к Елене Сергеевне», – заметил он и отвернулся. Алексей предпочёл эти слова никак для себя не трактовать.

Тем временем рыжий, вцепившись в нотариуса как клещ, тянул из него информацию о Вельской. Мендель ёрзал, вздыхал, набивал цену, но всё же сказал:

– О её позоре долго судачили, вы тогда ещё были детьми. Потом забылось. Заговорили снова, когда она уж в певицы подалась. – Мендель хихикнул. – Никак определиться не могли, то ли ругать её, всё ж дело неприличное для урождённой дворянки, а то ли завидовать, потому как она стремительно богатеть начала. А когда газеты её «королевой» величать начали, тогда совсем примолкли.

– О каком позоре речь? – перебил рыжий.

Меньше всего Алексею хотелось сейчас говорить об этом, да куда деваться. Избегая встречаться взглядом с рыжим, он обратился к нотариусу, выплёскивая на него своё недовольство:

– Вы же знали, что Вельская была любовницей Дмитрия Малиновского!

– Да кто ж не знал-то?! – искренне удивился Мендель.

– И про Варвару Дмитриевну с самого начала знали, намекали мне в нашу первую встречу!

Нотариус тут же вспылил в ответ:

– Учитесь лучше понимать намёки, молодой человек! Уж коли за помощью приходите, умейте взять, что вам дают!

Алексей открыл было рот ответить, но рыжий равнодушно, совершенно пустым голосом поинтересовался:

– При чём здесь Варвара Дмитриевна?

Алексей повернулся к нему и, глядя прямо в лицо, бухнул:

– Варвара Дмитриевна – дочь Дмитрия Малиновского и Вельской.

– Но…

– Полагаю, она сама не знает до сих пор.

– И…?

– И ничего. Варвара Дмитриевна как была, так и осталась незаконнорождённой и непризнанной со всех сторон.

– Словом, не пара вам! – Рыжий не удержался, вспыхнул и выкрикнул давно сидевшие в нём слова.

Алексей выпрямился. Взглянул рыжему в лицо и ровно произнёс:

– Не пара. И мне очень мешает знание, что она за деньги встречалась с мужчинами. Варвара Дмитриевна… симпатична мне. Но моя симпатия оказывается ограничена текущим моментом. Как бы я ни старался, я не могу разглядеть за ней будущего.

– Выходит, Эйлер, вы ужасно расчётливый тип.

– Пусть так. И не пытайтесь меня поддеть! Я всё обдумал и стараюсь действовать из уважения к Варваре Дмитриевне.

Рыжий фыркнул:

– А вы спрашивали, нужно ей ваше уважение?

Алексей отмахнулся, моментально устав от этого разговора.

– Вам надо, вы и спрашивайте.

Рыжий побелел:

– Я спрашивал. От меня ей ничего не нужно. А вы, по всей видимости, просто слепой!

– Квашнин, я разберусь без вас!

Господин Мендель с невыразимым удовольствием наблюдал за переругивающимися молодыми людьми.

– Эх, был бы я молод, да не иудейской веры, сам бы на красавицу взглянул!

Спорщики осеклись и замолчали. Никто не взял на себя смелость объяснить Менделю сегодняшнее положение Варвары Дмитриевны и то, что каждый втайне сомневается, можно ли будет в дальнейшем называть Варю «красавицей».

Разговор естественным образом увял. Мендель, почувствовав неловкость ситуации, вскочил и принялся прощаться. Рыжий бросился его провожать, привычно проигнорировав то, что в этом доме хозяин не он.

Алексей остался в гостиной и от нечего делать разглядывал бутылку коньяку, стоявшую на столе. Невесело подумал, что с флакончиком от нюхательной соли и графинчиком из «Афонькиного кабака» у него теперь собран весь комплект участвовавших в деле коньяков. Интересно, как такая комбинация называется в картах? Фул хаус? Каре? Хоть к Макрушину за консультацией обращайся! Нужно провести лабораторный анализ содержимого, а то вдруг вновь окажется, что внутри нет никакого яду. В этой истории даже очевидное перепроверять приходится.

С такими мыслями он ушёл в лабораторию. Через минуту там же появился рыжий и тихонько пристроился на стуле в углу, притворяясь невидимым.

Сравнительный анализ занял совсем немного времени, и скоро Алексей точно знал, что яд в графинчике и бутылке, принесённой нотариусом, абсолютно идентичный. Как он и предполагал, калиевая соль синильной кислоты, попросту говоря, цианистый калий. Любимый яд отравителей всех времён и народов. Похож на сахар, хорошо растворяется, приятно пахнет миндалём – идеальная добавка для напитка. И смерть клиента гарантирована в течение пяти минут! Только как получилось, что вместо Глафиры Степановны этот коньяк выпили другие люди?

Алексей отыскал у себя на полках флакончик из-под нюхательной соли, позаимствованный в секретере вдовы. Он по-прежнему был завёрнут в серую бумагу для черновиков. Алексей бережно развернул флакончик, поставил его, а бумагу принялся механически разглаживать руками, размышляя о превратностях судьбы. На бумаге виднелись слабые чернильные буквы. Алексей вгляделся в них и похолодел. Обернувшись к Квашнину, он проговорил:

– Что ж, Антон Михайлович, теперь вы имеете полное право утверждать, что я осёл.

Рыжий буркнул:

– Тоже мне, новость. Но почему только теперь?

Рыжий вскочил, встал рядом и заглянул через плечо Алексея. Но уже через секунду он выхватил у Алексея листок, поднёс к глазам и начал читать вслух, разбирая фразы:

– «…известен ваш преступн… умысел… ожидать в церкви… приходите одна…» Это вы у Малиновской украли эту записку?

– Ничего я не крал! Я завернул в этот лист флакон с ядом. На тот момент я думал, что коньяк отравлен. Понимаете, Антон Михайлович, у Глафиры Степановны в секретере лежало два вида бумаги: белая, плотная, с гербом Малиновских, и вот эта, тонкая, серая. Я тогда решил, что Глафира Степановна использует её для черновиков, что этот лист ей больше не нужен. Мне и в голову не пришло вглядываться в буквы.

– И кому, по-вашему, эта записка?

– Очевидно, госпоже Вельской. Я полагал, что Глафира Степановна спит в тот момент, когда я брал листок. Но скорее она притворялась и следила за мной. Или же заметила пропажу листка утром. А после решила, что я прочитал записку и в курсе её планов. Во всяком случае, это многое объясняет.

– Ну хорошо, она позвала Вельскую в церковь, а зачем?

– Думаю, Антон Михайлович, достопочтенная Глафира Степановна шантажировала Анну Юрьевну. И господина Туманова заодно, ведь Вельская нарушила указание и пришла на встречу не одна.

– То есть вы хотите сказать, что Глафира Степановна, собираясь шантажировать Вельскую, написала ей письмо сначала в черновике, потом переписала на гербовой бумаге, а черновик сохранила? Она… была не умна?

– Скажите, Квашнин, вы бы стали использовать бумагу, на которой стоит ваш герб, для записки сомнительного содержания?

Рыжий пробормотал:

– Если у меня появится такая бумага, я вообще на ней писать не буду, только любоваться.

– Вот и я думаю, что Глафира Степановна писала свою записку на дешёвой бумаге, а этот листок лежал снизу. Бумага тонкая, промокла от чернил. Как видите, фразы отпечатались практически целиком – и мы имеем незапланированную копию записки.

Рыжий нахмурился:

– Мне только неясно, почему Малиновская сразу не выкинула этот лист.

Алексей хмыкнул:

– Правды мы не узнаем, но сдаётся мне, что причина самая банальная – из экономии. Тут же ещё пол-листа свободно! А копейка, как известно, рубль бережёт даже у богатых. К тому же такие дамы, как Глафира Степановна, не привыкли, что кто-то роется в их почте.

Рыжий только головой покачал:

– И чем же Малиновская могла шантажировать Вельскую?

– Информацией о том, что Вельская подослала ей отравленный коньяк, а по случайности убила Дмитрия Малиновского. Она была абсолютно уверена в причастности Вельской. И скорее всего, она не ошиблась.

И Алексей пересказал историю романтической любви кухарки Катерины и водителя Вельской, закончившуюся смертями пяти человек.

– Но, опять же, никаких доказательств, кроме слов глупой кухарки Катерины. Да её саму теперь попробуй найди!

– Но почему вы говорите о смерти пяти человек? – изумлённо вытаращил глаза рыжий.

– От коньяка погиб Дмитрий Аполлонович Малиновский, трое господ в «Афонькином кабаке» и сама Глафира Степановна, хоть она его и не пила.

– Что за трое в кабаке?

– Ах да, вы же ещё не знаете, что произошло! Я нашёл Пилу! Вы были правы, это по его приказанию подстроена авария с Варварой Дмитриевной, но только к нашим убийствам это отношения не имеет. Афоня, вернее Пила, действительно пользовался услугами Варвары Дмитриевны по выманиванию денег из господ. Только для неё это выглядело высокой политической деятельностью, а для него… простая нажива.

– Даже жаль, что его уже арестовали! Я бы… – в сердцах воскликнул рыжий, когда Алексей закончил рассказывать о событиях в кабаке. От возбуждения рыжий не мог стоять на месте и метался по маленькой лаборатории, создавая напряжение среди склянок.

– Да что бы вы сделали?

– Придумал бы, – буркнул рыжий.

– Не сомневаюсь! Устроили самосуд? Я рад, что Селиверстов вас опередил. Целее будете.

– Благодарствую за заботу! – церемонно поклонился рыжий.

– Квашнин, вы не заметили? У нас появилось ещё одно действующее лицо!

– Заказчик пороха? Заметить-то я заметил, зря вы на меня наговариваете. Только толку от него? Не думаю, что он имеет отношение к убийству Малиновской. Не будет же человек жертвовать своим имуществом, чтобы завалить камнями вдову?! Мне по-прежнему кажется, что смерть вдовы и взрыв церкви – не более чем совпадение.

– Вероятно, вы правы, но все-таки хочется знать, кто это…

– Да кто ж, кроме Афони, вам об этом скажет? Наверняка ещё Диомид был в курсе, а остальные могли и не знать.

– В том-то и дело… похоже, здесь снова тупик. Всё это дело – сплошные тупики! Просто переходим из одного в другой.

Рыжий заметил, глядя в пространство:

– Если кажется, что кругом тупики, то вы вполне успешно движетесь, только медленно и не по прямой.

– Что? Не понимаю вас, объясните.

Рыжий принялся объяснять, слегка сбивчиво, будто ему самому были непривычны столько сложные рассуждения:

– Вот вы говорите, «переходим из одного тупика в другой», из тупика выхода нет, у него есть только вход. Да, через вход можно выйти, но окажешься там же, где ранее был. А вот если из тупика удаётся перейти в другое место, то, выходит, это и не тупик был вовсе, а только казался таковым. То есть все эти тупики – иллюзия, вы всё равно движетесь. Мы движемся.

Алексей с удивлением смотрел на рыжего. Его умозаключение звучало неожиданно и ободряюще. Если знать, что перед тобой не тупик и выход есть, просто временно ты не видишь его, то уходит уныние и беспомощность, а появляется… некий задор появляется, отгадаю ли я в этот раз?

Устав философствовать, рыжий зевнул:

– Раз ничего не понятно, идёмте спать, второй час ночи!

И он развернулся в сторону гостиной.

– Квашнин! – окликнул его Алексей. – Вы что, квартировать у меня будете?

Рыжий замер. Потоптался на месте, насупился, пытаясь придать себе независимый вид. Потом пожал плечами:

– Отчего же сразу «квартировать». Домой отправлюсь! Прямо сейчас! Только трость свою найду!

– Вы не носите трость.

– Неужели? Тогда меня и вовсе ничего не задерживает!

– До свидания!

Рыжий недовольно глянул и направился к тайному ходу. Алексей последовал за ним.

– Почему вы не выходите через подъезд, Антон Михайлович?

– Мне так привычнее. Прощайте, – буркнул рыжий и затопал по лестнице в темноту.

Алексей же подумал, что этот ответ характеризует рыжего, как ничто другое. Из всех возможных дорог он выбирает тёмную да тайную.