Алексей уходил из «Афонькиного кабака» с ощущением, что покидает его навсегда. Вероятно, это и к лучшему. Очень хотелось оставить Пилу и других революционных деятелей в прошлом. Хотя… был ещё заказчик украденного пороха. Но Афоня не дал даже намёка, кто это. Да и нужно ли его искать, Алексей не мог определить. Сейчас у него были более срочные дела.

Первым делом спрятал в своей квартире графинчик с отравленным коньяком, потом отправился в банк и обналичил вексель, выписанный Глафирой Малиновской на его имя. Затем посетил магазины и магазинчики Кузнецкого Моста[85]. И только после этого отправился в госпиталь проведать Варю. Порыв этот был довольно глуп: под воздействием лекарств Варвара Дмитриевна наверняка спит, а врачебного надзора в госпитале достаточно и без него. Но не прийти он не мог.

Варю расположили в небольшой палате в конце коридора. Тихо приоткрыв дверь, Алексей постарался разглядеть девушку. Повязку на лице ей сменили, и видно было, что бинтовали руки, гораздо более умелые, чем у него. Алексея всегда удивляло это несоответствие: он прекрасно накладывал швы в самых сложных операциях, а простое бинтование у сестёр милосердия выходило лучше. Вот и теперь повязка закрывала не всё лицо Варвары Дмитриевны, а только раненые места, и выглядело это даже относительно изящно.

Окно в палате было завешено, и Алексею показалось, что Варя спит. Но только он приблизился к кровати, как она открыла глаза. Смотрела Варя прямо и, как показалось Алексею, вопросительно, поэтому он поспешил отчитаться:

– Не переживайте, Варвара Дмитриевна, с Бо всё в порядке!

Будем надеяться, что Квашнин справился со своим несложным поручением, хотя с него станется…

Варя моргнула, будто слегка разочарованно, и опустила глаза ниже, пытаясь рассмотреть, что такое Алексей держит в руках. Алексей раскрыл ладони и неожиданно для себя смутился:

– Вот, хотел вас порадовать, а цветы в госпиталь нельзя, вы же знаете. Поэтому выбрал безделушку, чтобы вы не скучали.

О том, что «безделушка» по стоимости сравнима с его врачебным жалованьем, Алексей умолчал. Он поставил подарок на тумбочку у кровати и завёл ключик. Заиграла нехитрая мелодия – в коробочке красного дерева прятался механизм, сверху закружились две куколки: танцующая юная барышня и собачка, играющая рядом. В собачке легко можно было признать французского бульдога, ровно такой же масти, как у Бо. Девочка на Варю похожа не была, да это и ни к чему.

Мелодия быстро закончилась. Варя сняла шкатулку с тумбочки и, пристроив её у себя на животе, завела ключик снова. На Алексея она не смотрела, наблюдая за маленькой танцовщицей.

Алексей скомканно попрощался и повернулся было к двери. Но Варвара Дмитриевна поймала его за пальцы. «Наверное, хочет что-то сказать», – подумалось Алексею. Варя по-прежнему смотрела только на девочку, руку его не отпускала, но и в качестве блокнота не использовала.

Алексей осторожно присел на край кровати, накрыл пальцы девушки своей ладонью. Наверное, в такой момент нужно говорить что-то успокаивающее, глупо обещать, что всё наладится, но нужных слов у Алексея не было. Молчание казалось самым честным разговором. Поэтому Алексей сидел, так же как и Варя, неотрывно глядя на шкатулку. Вышел он спустя полчаса, когда, убаюканная мелодией, Варвара Дмитриевна заснула.

Любой госпиталь, даже военный, своего рода небольшая деревня, где любят перемывать косточки каждому, кто оказался внутри его стен. Но пока Алексей находился в палате у Варвары Дмитриевны, никто не отворял дверь и не заглядывал, стремясь удовлетворить местечковое любопытство. Поначалу Алексей не придал этому значения, да, сказать честно, и не заметил. Но как только он вышел в коридор, с десяток глаз обернулись в его сторону. Алексей выпрямил спину, а на лицо вывесил самое непроницаемое выражение. Раз сплетен не избежать, его защита – равнодушие.

Сёстры милосердия, мелко семеня, будто боялись, что их услышат, приблизились к Алексею. Беспокойства на их лицах было больше, чем любопытства.

– Алексей Фёдорович, миленький, не ходите к ним, – прошептала одна из сестёр.

– К кому это «к ним»? – не понял Алексей.

Сестра несмело указала в сторону улицы. Снаружи доносился непривычный для госпиталя шум. Недоумевая, Алексей вышел на балкон и глянул вниз.

Поперёк госпитального двора стоял уже знакомый ему скрипучий полицейский экипаж, в котором восседал следователь Макрушин собственной персоной. И без того неприятное лицо его было перекошено нетерпением.

Рядом топталось с десяток городовых. Казалось, что они хаотично бродят по двору, но через минуту наблюдения становилось понятно, что одни городовые следят за дверями, а другие – за въездными воротами, и ленивое их прохаживание – не более чем иллюзия для обывателя.

Доктор Дубов, размахивая руками, бегал между полицейскими и от души ругался, требуя убрать безобразие. Но городовые смотрели мимо и, казалось, даже не слушали пожилого врача.

У Алексея неприятно заныло внутри. Появление Макрушина, да ещё столь вызывающим образом, означало, что у того появилась новая идея, как приписать Алексею обвинение. Даже при наличии спасительной записи в расходной книге Глафиры Степановны Алексея ждут неприятные минуты разбирательства. Признаться, он всерьёз подумал воспользоваться чёрным ходом, но вряд ли Макрушин настолько глуп, чтобы не поставить там человека. Да и ударяться в бега в планы Алексея не входило. Он по-прежнему невиновен, не стоит недооценивать этот факт. Поэтому Алексей выбрал самое простое – пошёл вниз, во двор, возглавлять полицейский перформанс.

– Уважаемые господа! Чем обязан такому вниманию? Весь участок в полном составе! Признаюсь, я польщён! Или у вас эпидемия и требуется врачебная помощь?

Ему удалось пройти почти десяток шагов до того момента, пока полицейские опомнились. Под испуганные взвизгивания сестёр, наблюдающих с балкона, к Алексею подскочили городовые. Руки, как положено, заломили за спину. Прежде чем ткнуться носом в пол полицейского экипажа, Алексей успел заметить округлившиеся глаза и рот Дубова. Пожилой хирург если и хотел возмутиться, то растерял все подходящие моменту слова, и только беззвучно и бестолково хлопал губами.

Алексей быстро убедился, что сегодня в полицейском участке его ждёт совсем другое обращение. Об этом красноречиво заявило колено городового, которым его для верности прижали.

Экипаж, скрипнув, сорвался с места со скоростью полицейской клячи и через минуту покинул территорию госпиталя, оставив зрителей вздыхать и обсуждать, что же такого натворил Алексей Фёдорович Эйлер.

Когда в кабинете следователя Макрушина Алексею наконец развязали руки и позволили опуститься на стул, он почувствовал невероятное облегчение и даже радость. Вот уж действительно, забери у человека привычные удобства, а потом верни, как было, он и сделается счастливым. Вертикальное положение и отсутствие полицейского колена уже можно посчитать за комфорт.

Поэтому Алексей улыбался, растирая затёкшие запястья, и наблюдал за действиями Макрушина. Как и в прошлую их встречу, оказавшись за столом, следователь принялся с мышиной суетливостью наводить порядок. Городовые и писарь, привычные к причудам начальства, терпеливо ждали, пока он закончит. На Алексея Макрушин не смотрел. Покончив с перестановкой предметов, Макрушин подвинул к себе бумаги. По тому, как вытянулись городовые, Алексей сделал предположение, что сейчас начнётся официальная часть.

Вперив разные глаза в бумагу, будто удивляясь написанному, Макрушин откашлялся и произнёс:

– Господин Эйлер, вы находитесь здесь для предъявления вам обвинений по трём эпизодам убийств.

Алексей не удержался и хохотнул:

– Неужели сразу по трём? Вы, господин Макрушин, не стесняйтесь, начинайте предъявлять! Это, в конце концов, даже любопытно.

Макрушин скользнул по нему пустым взглядом, только пальцы его пришли в движение, мало совпадающее с хмурым выражением лица. Следователь принялся зачитывать самым сухим тоном:

– Ваши сослуживцы показали, что в мае этого года вы оперировали Михаила Дмитриевича Малиновского. И он скончался на операционном столе. Следствие видит в этом манкирование[86] врачебными обязанностями в преступных целях.

– Что? – от неожиданности Алексей растерялся. Чего угодно, но обвинения в убийстве друга он не ожидал. Сердце застучало так гулко, что продолжение он слышал едва.

– Следующая ваша жертва – Дмитрий Аполлонович Малиновский. Скончался от сердечного приступа, вызванного приёмом неких медикаментов. Имеются свидетели, утверждающие, что днём того же дня Малиновский посещал госпиталь, в котором вы сейчас служите хирургом, а прежде лечились по ранению и, несомненно, имеете в нём связи с персоналом и доступ к медикаментам. Ими вы и отравили Малиновского. Иначе отчего бы здоровый, не очень старый мужчина так скоропостижно скончался?

Алексей внезапно рассердился, и от этого в голове прояснилось. Макрушин смотрел на него, не переставая двигать рукой. И Алексей вдруг понял, что бесконечные хаотичные движения – не что иное, как отвлекающие манёвры профессионального шулера. Какая-то древняя, животная сила заставляет человека неотрывно следить за движущимся объектом, это и используют опытные картёжники, отвлекая внимание противника и выигрывая себе время на размышление и возможность незаметно подменить колоду. Только мы не за карточным столом, господа!

Алексей прошипел:

– Ловко тасуете. Да только не было меня тогда в госпитале и сердечного приступа не было. Вам это лучше остальных известно. Вы своей рукой эту причину в заключение о смерти вписали по указке милейшей Глафиры Степановны!

– Ну вот мы и подобрались к третьей жертве! – неискренне обрадовался Макрушин, пропустив замечание Алексея мимо ушей. – Глафира Малиновская по непонятной причине выписала вексель на внушительную сумму и внесла вас в завещание. И эта щедрость стоила ей жизни.

– Постойте! – почти закричал Алексей. – Я по-прежнему не убивал госпожу Малиновскую! И у меня есть свидетель, указавший, что непосредственно перед гибелью Глафиры Степановны на кладбище находились госпожа Вельская и господин Туманов. Вы хотя бы допрашивали их?

Макрушин будто не слышал его. Он отложил бумаги в сторону, чинно сложил руки и вопросил:

– Зачем вы убили семью Малиновских, Алексей Фёдорович? Покайтесь, чистосердечное признание облегчит вашу участь.

Все присутствующие внимательно уставились на Алексея. Но он принципиально замолчал. Какой смысл оправдываться? Поняв его по-своему, Макрушин кивнул подчинённым, мол, официальное предъявление обвинения закончено. Городовые и писарь покинули кабинет. Алексей и следователь остались вдвоём. Макрушин продолжал шевелить пальцами и смотрел вдаль, куда-то мимо Алексея, раздумывая. Алексей заставил себя оторваться от рук господина Макрушина и смотреть только ему в лицо. Его страшно злила мысль, что Макрушин им управляет, он хотел вернуть это право себе.

Заметив, что взгляд Алексея стал неподвижен, Макрушин перестал двигать руками и сцепил пальцы в замок на столе перед собой. Только после этого встретился с ним взглядом.

– Сколько стоит снять с меня все обвинения? – напрямую спросил Алексей.

Макрушин смотрел на него со смесью презрения и удовольствия, будто Алексей сделал именно то, что он от него ждал.

– Вы слишком поздно задали этот вопрос. Уже всё оплачено. Увы, не в вашу пользу.

Алексей промолчал. Смысл слов, сказанных Макрушиным, плохо доходил до него, а уточнять не хотелось. Алексей заставил себя думать. «Всё оплачено». Кто-то успел купить свою свободу взамен того, что Алексей отправится на каторгу. Кому же он так помешал?

Одна из теорий незабвенного профессора Смирнова гласила: если пациент не склонен откровенничать, что-то умалчивает, стоит задать вслух свой вопрос, и рано или поздно, совершенно против своей воли, человек начнёт на него отвечать. Нет тайны, которую бы не хотелось рассказать. Врачу важно лишь внимательно слушать.

Терять Алексею было нечего, и он решил попробовать. Глядя в пол, он негромко спросил:

– Но почему именно я?

Макрушин поднялся и пошёл по кабинету, слегка потягиваясь, разминая затёкшее тело. Суетливость и мышиное сходство совершенно ушли, движения стали плавными и наполненными, как бывает у людей, полностью довольных собой.

– Вы мните себя лучше, чище остальных. Но нет! Вы такой же. Рано или поздно каждый человек задаёт вопрос про деньги. Вы задали слишком поздно. Уже ничего нельзя повернуть вспять.

– Неужто раньше можно было?

– Конечно! В самом начале, пока я ещё выбирал.

– Что выбирали?

– Того, кто ответит за всё, конечно!

Макрушин смерил Алексея снисходительным взглядом.

– Вы были так уверены, что невиновность гарантирует вам безопасность, что даже немного смешили меня. Мне доставит особое удовольствие отправить вас на каторгу. Я даже приду на суд! Не благодарите, не стоит. Это показатель моего особого к вам расположения. Обычно я не балую своим вниманием тех, кто занимает скамью подсудимых. Но вы – другой случай! Я хочу пронаблюдать весь ваш путь… За много лет на этом месте я убедился, что безгрешных нет. У каждого – каждого! – хоть пушиночка, да найдётся на рыле.

Макрушин хихикнул, довольный своей исключительной шуткой.

– Вы же выглядели… слишком чистым. И самоуверенным! Но найти пушинку для вас – лишь вопрос времени. Не три дня, конечно. Но и не так уж много оказалось.

Алексей поднял глаза:

– Вы хотите, чтобы я сейчас признал ваши заслуги?

Макрушин расхохотался:

– Отчего бы и нет? Как вы думаете, почему я так долго на этой должности держусь?

Он наклонился и прошептал, будто открывая тайну:

– Потому что у меня не бывает нераскрытых преступлений!

– Но вы сажаете невиновных! – возмутился Алексей.

– Это не имеет значения! – парировал Макрушин. – Правосудию не интересна правда. Нужно лишь, чтобы кто-то понёс наказание. И в этот раз эта роль досталась вам. Благодарите Глафиру Малиновскую, – жестоко улыбнулся Макрушин. – Не стоило ей пугать вашим именем своего убийцу.

Алексей замер, пытаясь осознать сказанное. Ответ на главный вопрос прозвучал, но пока из него ясно лишь то, что следователь прекрасно осведомлён, кто настоящий убийца. И тот успел купить свою свободу.

Макрушин вдруг поскучнел, вернулся за стол и, вновь занявшись передвижением предметов, добавил:

– А запись в расходной книге Малиновской я видел. Только никакой суд не признает в господине М. меня. Свидетелей нет, наличных тоже. А вот то, что после смерти мужа вдова была не в себе, – это люди видели. Вы и сами говорили, в протоколе у нас зафиксировано. Так что не утруждайте себя угрозами, господин Эйлер, вы проиграли.

Когда Алексея невежливо впихнули в камеру, он практически на ощупь опустился на скамью, не видя и не слыша ничего вокруг. И сидел так, пока кто-то участливо не постучал его по спине. Очнувшись, Алексей обнаружил рядом с собой знакомых бродяг. Они смотрели на него с неудовольствием.

– Что-то ты, барин, неудачливый вовсе. Зачем попался?

– Так и вы тоже здесь.

– Нам можно! Даже нужно! Это вроде порядок такой: раз в неделю мы здесь. Всё по совести, по-человечески. И городовой работает как положено, да и мы закон помним, больше нужного не берём. А тебе-то что на воле не живётся?

Алексей скрипнул зубами. И эти со своей философией. Только к закону и правосудию представления этого полицейского участка отношения не имеют.

Алексей прислонился к стене, закрыл глаза, игнорируя недовольное цоканье бродяг, и погрузился в размышления. Вернее, он хотел бы погрузиться, но в его текущем состоянии думалось только две мысли: кто из известных ему личностей успел перекупить свою свободу у Макрушина? И что ему теперь делать?

То, что всё это время Макрушин планомерно искал возможности уничтожить Алексея, стало ясно как день. Зачем, тоже понятно. Всё благодаря Глафире Степановне. Зачем она говорила с убийцей о нём? В каком контексте прозвучало его имя? Какие были сказаны слова? И, сделав круг, мысли Алексея вернулись к началу: что ему теперь делать?

Так ничего и не придумав, Алексей открыл глаза. Бродяги по-прежнему смотрели сурово, поджимая губы. Мало того, что попался, да ещё не рассказывает им. Алексей вздохнул. Потом крепко зажмурился, усиленно поморгал. Что-то неподвластное его разуму было в том, что бродяги и воры сердятся на него, а он вынужден оправдываться.

Честно сказать, моргание помогло мало. Алексей вздохнул ещё раз и признался:

– Макрушин считает, что я убил троих человек.

Бродяги переглянулись и расхохотались, будто Алексей смешное сказал.

– Вот ведь крыс, что придумал! Да какой из тебя убийца?

Алексею даже обидно стало.

– Что же вы не верите? Думаете, не могу я?

Бродяги дружно качнули головой:

– Нет.

Один из них, видя недоумение Алексея, принялся объяснять:

– У нас говорят, барин, чтобы человека убить… жила особая нужна. Вот вору нужно ловким быть, талант иметь. Но и научиться можно! А убивать не научишься, таким родиться надо.

– И как её распознать… эту жилу? – уныло поинтересовался Алексей.

– А бес её знает! – пожал плечами бродяга. – На иного взглянешь, и душа в пятки. А другого, чтобы жилу эту заметить, долго обижать нужно. Она и в самом тихом проявится, коли до отчаяния довести.

– То есть эта жила есть в каждом?

– Выходит, что в каждом, – слегка запутавшись, пробормотал бродяга.

– Значит, и во мне! – заключил Алексей.

– В тебе – нет! – рассердившись, отрезал бродяга. – Тебя Макрушин до отчаяния довёл?

– Довёл, – признался Алексей.

– А жилы не видать! – возликовал бродяга.

Алексей рассмеялся, то ли от нелепости диалога, то ли от облегчения. Но от глупой веры бродяг в его непогрешимость стало действительно легче.

Вечерело. Дежурный городовой лениво поднялся и зазвенел ключами. Заслышав условный сигнал к освобождению, бродяги повскакивали со своих мест и построились на выход. Алексей с тоской глядел на них. Ужаленный внезапной мыслью, он схватил за рукав ближайшего из бродяг.

– Послушай, любезный, – начал Алексей.

Бродяга нахмурился, недовольный лакейским обращением. Алексей глубоко вздохнул, пытаясь срочно придумать правильные слова.

– Будь другом, помоги ещё раз. Найди в полицейском управлении следователя Селиверстова. Расскажи ему… что я здесь.

Бродяга глянул виновато:

– Я б с радостью, да кто меня пустит… в управление-то?

Алексей зажмурился и брякнул невообразимое:

– Если не пустят, скажи, что ты самой Зинаидой Порфирьевной Садовской послан. Её там все знают. И уважают!

Бродяга кивнул, с жалостью глядя на Алексея:

– Я скажу. Но, если не выйдет, не обессудь.

Алексей кивнул на прощание и отпустил рукав сокамерника. Судить он не будет, это точно.

Бродяги ушли, а Алексей кулем повалился на скамью. Даже думать две своих мысли сил у него не осталось.

Прошла ещё пара часов. Определять время Алексей приноровился по перекурам дежурного городового. Каждый час тот доставал махорку, отрывал кусок газеты и скручивал самокрутку. Потом выходил во двор и отсутствовал примерно пять минут. Всё было так, как когда-то рассказал Алексею рыжий. Вспомнив о газетчике, Алексей подумал, что неплохо было бы и ему весточку передать. Да только чем он сейчас поможет? Тем более что он до сих пор верит в причастность Алексея к нападению на Варвару Дмитриевну. К бродягам бы его! Уж они объяснили бы этому рыжему идиоту, что нет в Алексее специальной жилы, позволяющей вредить людям. В другое время подобные мысли развеселили бы Алексея, но сейчас они лишь напомнили о безвыходности его положения.

Участок опустел. Полицейские разошлись отдыхать. Задержанных разогнали, чтобы не хлебали зазря казённые щи. Только Макрушин продолжал шуршать в кабинете, да дежурный городовой вздыхал, в пятый раз перечитывая одну и ту же газету. Алексей уж подумал попросить почитать, всё ж развлечение в ожидании каторги, как во дворе участка мигнул свет, будто кто махнул огромным фонарём. Хлопнула дверь автомобиля, и через секунду на пороге появился господин Туманов, взбудораженный донельзя. Увидев Алексея за решёткой, он бросился к нему, игнорируя возмущение дежурного:

– Алексей Фёдорович, дорогой! Как же так! Какая ужасная трагедия! Это совершенно недопустимо, чтобы лечащий врач великой…

Туманов осёкся.

– Не беспокойтесь, дорогой, я применю всё своё влияние, чтобы освободить вас! Ждите и ни о чём не волнуйтесь!

И Туманов засеменил в кабинет судебного следователя. Дежурный, пытавшийся удержать его, лишь получил дверью по носу.

Всё произошло так стремительно, насколько мог быть стремительным господин Туманов. Алексей не успел ни удивиться, ни что-либо сказать. Конечно, приятно получить столь ревностного защитника, но в свете имеющихся у Алексея подозрений ситуация выглядела более чем странно.

Спустя десяток минут господа вышли из кабинета. Туманов обмахивался котелком, как веером, Макрушин был мрачнее тучи. Он молча кивнул городовому, мол, выпускай, и тут же удалился, не прощаясь. Туманов встречал Алексея самой любезной из своих улыбок.

– Позвольте подвезти вас, Алексей Фёдорович. Во дворе нас ждёт «Лорелей».

Садиться в этот автомобиль Алексею не хотелось. Хотелось воздуха и свободы. Поэтому он решил отправиться домой пешком, о чём и сообщил господину Туманову.

После длительных расшаркиваний и благодарностей концертный директор наконец укатил. Алексей постоял немного на крыльце, наслаждаясь осенней ночью. Но холодный воздух быстро прогнал романтический настрой, да и дежурный вышел на очередной перекур. Взглянув на него, Алексей вдруг понял, что от волнения забыл поинтересоваться, на каких условиях и надолго ли его отпустили. В то, что дело закончено, он не верил. Скорее, Туманов выторговал ему отсрочку, пока Алексей лечит госпожу Вельскую.

Алексей поднял воротник и торопливо зашагал прочь. Не успел он сделать и пары шагов, как к участку подкатила пролётка с господином Селиверстовым внутри.

– Вижу, моя помощь вам уже не нужна, – равнодушным голосом заметил он.

Алексей виновато развёл руками.

– Позвольте вас хотя бы подвезти, – предложил следователь.

От этого предложения Алексей отказываться не стал. Ему крайне необходимо было посоветоваться.