То ли по стечению обстоятельств, то ли по какому умыслу, официант «Афонькиного кабака» проводил Алексея в кабинет, где тот уже бывал с Варварой. Садиться к столу Алексей не стал, боязно было растерять деловой настрой. Всё же сейчас он не клиент ресторана, а… видимо, снова сыщик.

В узком пространстве кабинета заняться было нечем, в ожидании Афони Алексей разглядывал уже виденную им картину на стене. Большую часть полотна занимало изображение бурлящей воды, бегущей среди валунов. Пейзаж ничем примечательным не отличался, южнорусские холмы да деревья. Специалистом по живописи Алексей себя не считал, хотя Елена Сергеевна потратила некоторое время, пытаясь привить сыну художественный вкус. Но и без особой подготовки было видно, что никакой ценности картина эта не имела и висела здесь лишь потому, что чем-то понравилась хозяину.

Алексей смотрел на воду и думал, что мощь потока завораживает и кажется прекрасной лишь тогда, когда смотришь на него со стороны. Окажись внутри, и меньше всего захочется называть порожистую реку прекрасной, а попадающиеся на пути валуны впечатляющими. Вернее подойдёт эпитет «смертоносные». Примерно такое же ощущение было у Алексея и от человека, с которым ему предстояло говорить.

От размышлений его отвлёк весёлый голос:

– Любуетесь?

В кабинет, улыбаясь как давнишнему знакомому, зашёл Афанасий Прилепко, встал рядом с Алексеем, глядя на пейзаж:

– Картина неказистая, я знаю. Да только на ней изображены мои родные места. Речка вроде и небольшая, а вот порог на ней непростой. Местные называют его Пила. Столько человек погубил, страшно сказать.

Алексей похолодел. Признаться, это довольно неприятно, когда со стороны приходит подтверждение твоим мыслям. Все заготовленные для разговора фразы улетучились моментом, и он брякнул напрямую:

– Зачем вы, Афанасий Григорьевич, устроили так, что я оказался виновен в покушении на Варвару Кожевникову? Вы же знали, что я владею метательными ножами, и теперь меня обвиняют.

Получилось не сурово, как хотелось Алексею, а довольно жалобно.

Афанасий Григорьевич широко улыбнулся, сглаживая неловкость, и жестом гостеприимного хозяина пригласил:

– Присядем, Алексей Фёдорович, стоя такие вопросы обсуждать не принято.

Они сели к столу.

– Может, всё-таки чаю? Или пообедаете?

Алексей покачал головой. Афоня откинулся на стуле и начал примирительно:

– Признаюсь, отличная штука эти ваши ножи. Острая и бесшумная. Подумываю и себе приобрести парочку. Полешко ваше так и осталось на окне стоять, и о мишени заботиться не надо. А виноватить вас у меня умысла не было, поверьте.

Алексей нахмурился. Афоня говорил так, будто ребёнка успокаивал. Но, сидя напротив хозяина трактира, Алексей вдруг разглядел в нём то, чего не замечал раньше, – холодные серые глаза. Если поднять взгляд от добродушной улыбки до уровня глаз, сразу отпадают сомнения, может ли этот человек руководить подпольной организацией.

– Вы покалечили Варвару Дмитриевну и, несомненно, напугали её. Но для чего? Она ведь не знала, что Пила – это вы. Она ничем не могла выдать вас.

Афоня в притворном ужасе вскинул руки.

– Да разве вы не знаете, Алексей Фёдорович, какая ноша эти идейные девицы? Никогда не знаешь, что им в голову взбредёт. Разве не она навела на ваш дом хулиганов, отчего родители ваши пострадали? А вы печётесь о её судьбе…

– Именно! – воскликнул Алексей. – Выходит, Квашнин был прав! В тот самый момент она и вышла у вас из-под контроля. Хулиганы ведь не знали, что приказ исходит не от вас. Варя сломала взаимодействие внутри вашей организации. Так что она не просто какая-то девушка, она важна, если уж вы решились на убийство.

Афоня пожал плечами, демонстрируя недоумение.

– Зачем такие громкие слова? Девицу хотели припугнуть, не более. А газетчик этот… сообразительный. Даже жаль, что уцелел. Алексей Фёдорович, вас не раздражает его удачливость? Варвара Дмитриевна – в дерево, а ему хоть бы хны! Не люблю людей, которым фортуна благоволит. Люблю, кто думает наперёд, а потом рискует от души.

Алексей процедил сквозь зубы:

– Уверяю вас, Антон Михайлович и думает, и рискует достаточно.

И необязательно трактирщику знать, что чаще в обратном порядке.

– Вашими делами, Афанасий Григорьевич, уже занимается политический сыск. Следователь Селиверстов арестовал хулиганов, и кличка ваша ему известна. Так что совсем скоро ваша революционная деятельность будет раскрыта.

– Помилуйте, Алексей Фёдорович, о какой деятельности речь? Я хозяин трактира, распоряжаюсь закусками. Революция – не моё дело!

– Вы лжёте. Варвара Дмитриевна добывала деньги на осуществление политических акций. Хулиганы – исполнители, Варя передавала им ваши приказы. Плюс ваши люди, собирающиеся у отца Диомида в чайной. Разве порох, ими похищенный, не для террористических актов предназначался? Да только вышло неудачно: порох взорвался, вдова статского советника погибла, вот полиция и заинтересовалась.

Афоня снял с лица наносную улыбку:

– Очень неосторожно демонстрировать такую осведомлённость. Не боитесь?

– А вы? Не боитесь?

Афоня некоторое время разглядывал его.

– Вот ей-богу, Алексей Фёдорович, удивительна мне ваша прямота и бесхитростность! Редко встречаю таких людей. Как же вы живы до сих пор? Удивляюсь вам!

Афоня присвистнул, как уличный мальчишка, и в дверях кабинета тут же показался официант. Трактирщик лишь махнул рукой, мол, «неси!», и на столе тут же появились разнообразные закуски, графин с водкой и чайники с чаем[84]. Алексею придвинули тарелку, но даже создавать видимость, что принял угощение, он не стал. Происходящее по-прежнему не нравилось ему. И радушие трактирщика, и внезапная его открытость были нехороши. Афоня же вновь принял расслабленный вид, с удовольствием выпил и закусил.

– Вы хотите разобраться… Спрашивайте, вдруг помогу?!

– Будете говорить начистоту?

– Разумеется! Все, что сказано в этих стенах, не может мне навредить!

– Что ж, для начала – неужели действительно вы надеялись с помощью безграмотных бандитов сломать устои государства?

Афоня довольно усмехнулся:

– В том-то и фокус, что не надо ничего ломать! Посмотрите внимательнее, Алексей Фёдорович, царский строй доламывает себя сам. Немного осталось… Вы же изучали историю, наверняка встречались с идеей, что большая война – вестник перемен. Война – дорогое развлечение, нет на неё у нашего царя ни денег, ни людей. Недовольство зреет… Скоро власть совсем истощится, станет неустойчивой, царю не удержать. Осталось подождать, скоро он выронит её.

– И кто подберёт?

– Кто успеет. Заметьте, не кто умнее и сильнее, а кто расторопнее.

Очень странно было слышать подобные рассуждения из уст трактирщика. Но Алексей уж начал привыкать, что всё не то, чем кажется. Впрочем, и Афоня тут же объяснился:

– Вы простите меня, Алексей Фёдорович, я страсть как люблю пофилософствовать под водочку в хорошей компании. Когда весь день проводишь на кухне среди кастрюль, так и тянет поговорить о высоком.

– Вы считаете, перемены строя неизбежны? Но какую роль в этом играете вы?

– Не поверите – наблюдателя. Не забывайте, я купец и мыслю как купец. Вот вас, Алексей Фёдорович, родители наверняка учили Родине да делу служить, да честь беречь, как у дворян принято. А меня дед учил нос по ветру держать. Он, кстати, на пороге этом и сгинул. Могучий мужик был, а не выплыл… Меня, Алексей Фёдорович, власть не интересует вовсе, меня интересует доход. Моя работа предельно проста: смотреть внимательно по сторонам, слушать, о чём говорят, и находить, что стало ценным для людей. Ценно обычно то, чего мало. Я могу достать это – и продаю втридорога! И людям польза, и мне прибыль. Людям нужно место без глаз и ушей – пожалуйста, есть «Афонькин кабак». В стране сухой закон, значит, ценностью стало спиртное. Пожалуйста, коньяк у нас есть всегда. Или чего другого изволите, так тоже найдём! Идёт война, стал важен порох – я знаю, где его взять.

– Но порох важнее всего на фронте.

– Всё так! Да только фронт не только там, где воюет царская армия.

– О чём вы?

– Тс-с-с! Не могу вам сказать. Я всего лишь… продавец. Посредник между ценностью и тем, кто её ищет.

– Красиво. И складно. Выходит, ваши люди украли порох на заказ и политических мотивов у вашей деятельности нет?

– Ни единого!

– Отчего взорвался порох в церкви?

Афоня пожал плечами:

– Должно быть, случился пожар…

– Вас как будто не беспокоит эта потеря.

– Вы правы, не беспокоит.

– Значит, свою выгоду вы успели извлечь – продали порох до взрыва.

Афоня самодовольно улыбнулся. Алексей вдруг вспомнил:

– Постойте, а как же тайный знак революционного кружка? – И он продемонстрировал уже ставший привычным жест.

Афоня расхохотался в голос:

– Это? Тайный знак революции? Сразу видно, Алексей Фёдорович, что вы человек благородных кровей. Про политику да про заговоры рассуждаете, а от реальной жизни далеки.

Афоня взял салфетку и отёр смешливую слезу.

– Это воровской знак, – снисходительно объяснил он.

Алексей чувствовал себя донельзя глупо. Не желая демонстрировать разочарование, задал следующий вопрос:

– При чём здесь тогда хулиганы? В чём смысл их акций?

– О! Вы знаете, им нравится, когда их зовут houlihans, этак по-иностранному. Каждая мелкая сошка хочет себе красивое имя. Ребята они неплохие, озорные да бойкие, привлекают внимание. Война идёт второй год, люди устали, хотят перемен, да боятся сказать. А хулиганы протестуют за всех, то ли с властью борются, то ли просто безобразничают, не понять. Полиция делом занята, отыскивает их и усмиряет. Обывателям же кажется, что вот-вот, и настанет порядок. Все при деле, все удовлетворены.

– То есть хулиганы создают видимость политических беспорядков, а вы в это время товарными махинациями занимаетесь?

Афоня притворно обиделся:

– Отчего вы грубите, Алексей Фёдорович? Не стоит торговые дела «махинациями» обзывать.

– Выходит, что в чайной у Диомида ваши люди планировали не революционные акции, а… «торговые дела»? Они и были главной действующей силой…

Афоня, отвлёкшись на закуску, промычал в ответ, вроде утвердительно, но довольно невнятно.

– А… при чём здесь Варвара Дмитриевна?

– Я же говорю, все ищут место применения сил, хотят участвовать в общественном процессе. Я дал Варваре Дмитриевне такую возможность.

– Вы обманули её!

– Я дал ей то, чего она так жаждала. Обманулась она сама. Это ведь так интересно, Алексей Фёдорович! Человек искренне верит в то, что видит, и считает, что это реальность и есть.

– О чём вы?

– Варя ваша великого дела хотела и верила, что участвует в нём. А по факту – тянула деньги из мужчин, как другие бабы без великих дел. Отец Диомид верил, что построил рай на земле, а было это лишь здание из камня и песка, и оно разлетелось в пыль. А сколько сил, сколько страсти они тратили на то, что им казалось настоящим. Вот вы, например, что считаете настоящим?

Алексей растерялся от вопроса.

– Не знаю, право… Человеческую жизнь? И жизнь любого существа! Они, несомненно, настоящие.

Афоня назидательно качнул вилкой:

– Вот потому вы и врач!

Алексей тряхнул головой, и у него внезапно сложились две детали.

– Постойте. Диомид после взрыва страшно боялся. Я полагал, что боялся он вас и вы причастны к его смерти…

Афоня в притворном ужасе замахал руками:

– Господь с вами! Опять вы приписали мне убийство!

– …но вы сказали, порох принадлежал не вам, вы лишь посредник. Выходит, и боялся священник не вас. Если Диомид был важным звеном в вашей… системе, вам нет никакого резона его убивать.

– Рад, что вы меня оправдали. Признаюсь, я получаю большое удовольствие, наблюдая за вашими рассуждениями. Приятно было бы иметь с вами дело, да боюсь, вы не согласитесь работать со мной.

– Вы правы, – мрачно ответил Алексей. – Не соглашусь. Не люблю, когда используют людей. Варвара Дмитриевна искренне считает, что полученные ею деньги идут на революционную деятельность.

– Не стоит её разубеждать. Пусть продолжает чувствовать причастность к переменам, которые случились бы и без неё.

Алексей некоторое время помолчал, потом решился:

– Афанасий Григорьевич, я хочу вас попросить. Не добивайте её. Варвара Дмитриевна больше вам не опасна.

– Ну что вы, ей-богу, со мной как с живодёром разговариваете! – вновь обиделся Афоня.

Алексей продолжал:

– Я… обещаю, что больше она в ваши дела вмешиваться не будет.

Афоня захохотал:

– Не стоит поручаться за красивых барышень, мой друг!

Алексей застонал про себя от ненавистного обращения.

– Она ещё принесёт вам хлопот, помяните моё слово!

– И всё же… я прошу вас.

Афоня великодушно поклонился:

– Только из уважения к вам!

И Алексей ясно почувствовал, что дальнейшая судьба Варвары Дмитриевны ни секунду не интересовала Афанасия Прилепко и ходатайство его было озвучено зазря.

– А за друга своего, газетчика рыжего, не будете просить? – вдруг поинтересовался Афоня.

– Не буду. У Антона Михайловича чувство самосохранения сильнее остальных. Он не станет переходить вам дорогу.

Афоня откинулся на спинку стула и улыбнулся расслабленно и легко, отчего его лицо вновь сделалось мальчишеским. И Алексей вдруг понял, что перед ним игрок. Только не игрок в карты, как следователь Макрушин. Афанасий Прилепко играл в жизнь и, надо признать, до сих пор выигрывал. Помнится, Глафира Малиновская говорила про Вельскую, что люди лишь пешки в её игре. Но даже Анне Юрьевне было далеко до трактирщика Афони. Вельская руководила своим окружением, Афоня же для каждого человека создавал отдельную реальность. И каждой фигуре начинало казаться, что жизнь вертится вокруг неё. Когда твои желания сбываются, так легко забыть, чья рука их исполняет. А после эта рука, ласково поглаживая, начинает управлять тобой…

Алексей нахмурился и произнёс:

– Афанасий Григорьевич, я, должно быть, выгляжу абсолютным глупцом в ваших глазах. Но я точно знаю, что вы лжёте. Игры ваши не столько просты и безобидны, как вы пытаетесь рисовать. Думаю, вы работаете в обе стороны: и наживаетесь на войне, и от власти тоже не откажетесь. Хоть политические мотивы вы и отрицаете.

Афоня усмехнулся:

– Сможете доказать?

Алексей помолчал, раздумывая.

– Доказательств у меня нет ни единого. И на вопросы мои вы не ответили ни разу. Наш разговор протекает весьма примечательным образом: я высказываю утверждения, а вы их не опровергаете, но и не подтверждаете тоже. Весьма завидное умение, скажу вам честно…

Афоня улыбнулся:

– Приятно иметь дело с умным человеком. Так честность за честность: то, что я не отвечаю на ваши вопросы и вы не имеете доказательств, – единственная причина, которая позволит вам выйти отсюда.

Алексей скривился:

– Премного вам благодарен.

Афоня кивнул великодушно.

– Вы мне нравитесь. Не хочется, чтобы вы погибли по неосторожности. Возможно, я даже немного завидую вам, Алексей Фёдорович!

«Сговорились вы, что ли, с Квашниным?» А вслух спросил:

– Чему же?

– Вам не нужно держать нос по ветру, быть всегда настороже. Вы ведёте своё смешное расследование, должно быть, пытливый ум требует движения. Но не это главное… есть в вас какая-то основательность, будто вы уже нашли самое ценное. Я бы купил, да только вы не продаёте.

– Не понимаю, о чём вы, Афанасий Григорьевич.

– И ладно!

Афоня встал, протянул руку к двери, жестом предлагая выйти. Алексей поднялся. Уходить молча не хотелось.

– Думаю, Афанасий Григорьевич, господин Селиверстов не станет считать ваши хулиганские акции баловством. И вполне вероятно, что скоро именно ваша свобода станет ценностью, которую придётся выкупать втридорога.

Афоня шутливо замахал руками:

– Ой, не каркайте, Алексей Фёдорович! Такой приятный был разговор, и вот вы снова за своё!

Алексей двинулся к двери, но выйти ему не удалось. В дверном проёме появился давешний официант, только сейчас лицо его было белым в цвет фартука, а на щеках красовались малиновые пятна. Подобное сочетание встречается в минуты наивысшего волнения, да официант его и не скрывал. Неожиданно тонким голосом он выкрикивал:

– Доктора! Доктора!

– Что случилось, любезный? Я – доктор!

Но официант будто не услышал. Он отыскал за спиной Алексея фигуру Афони и запричитал:

– Афанасий Григорьич, что ж делается-то! Генерал-то… с гостями…

– Да что же?

– Помирают господа!

Алексей набрал воздуха и гаркнул официанту прямо в лицо:

– Скорее веди, идиот!

Тот вздрогнул, моргнул и побежал.

Бежать пришлось недалеко. В одном из соседних кабинетов некоторое время назад, очевидно, обедали несколько мужчин. Только двое из них сейчас лежали на столе без признаков жизни, а третий хрипел, задыхаясь, и пускал пену изо рта. Алексей метнулся к нему, но через пару мгновений и этот господин замер, закинув голову и закатив глаза. От погибшего исходил резкий запах горького миндаля.

Алексей пощупал пульс у других господ. Без сомнения, все были мертвы.

– Налицо признаки отравления, – заявил он подоспевшему Афоне. – Господа отравлены веществом из ряда цианидов.

– Сделайте что-нибудь, вы же врач!

– Лечить мёртвых я не обучен, простите.

Алексей осмотрел стол. Взгляд его задержался на бутылке коньяка. Он похолодел.

– Это коньяк из подвалов Малиновских? Вы получили мою записку, что он отравлен?

Афоня покачал головой. Алексей чуть не застонал. Иван вновь обманул его, не отправив записку с предупреждением. Побоялся Афониного гнева, не иначе. А это означает, что вряд ли он когда-нибудь ещё встретит Ивана и кухарку Катерину, скорее всего, они уже далеко. Не с кого спросить, и некому опознать в шофёре Вельской «синеглазого цыгана».

– Мы не первый раз этот коньяк гостям подаём, жалоб до сих пор не поступало, – встрял официант.

– Сгинь! – мрачно приказал Афоня.

– Стой! – тут же перебил Алексей.

Официант замер, переводя испуганные глаза с хозяина на гостя.

– Найди мне чистую ёмкость с крышкой, чтобы плотно закрывалась. Что-нибудь навроде аптечного пузырька, – велел Алексей.

Официант кивнул и испарился.

Алексей наклонился к бутылке и понюхал содержимое. Потом, обернув пальцы салфеткой, понюхал рюмки одну за одной. К сожалению, естественный аромат коньяка был так силён, что не позволял различить, есть ли в нём примеси.

– Почему вы решили, что отравлен именно коньяк? – спросил Афоня, по-прежнему стоявший у дверей.

– Потому что так уже было, – ответил Алексей, принимая из рук вернувшегося официанта небольшой водочный графинчик с крышкой. Хороший графинчик, в карман сможет поместиться. Подумав, Алексей не стал отливать коньяк из бутылки, а плеснул в графинчик из бокала, которым пользовался один из отравившихся господ.

– Рекомендую вам больше не подавать гостям этот коньяк. Хотя полиция, скорее всего, и так изымет его весь.

При слове «полиция» официант вздрогнул и принялся истово креститься. Алексей только головой покачал. В какие неожиданные моменты на людей нападает приступ веры!

Афоня так и стоял, насупившись. Было видно, что хозяин трактира принимает решение. И одна из его частей – выпускать ли наружу невольного свидетеля. Или же оставить его здесь, в компании уже мёртвых господ? Алексей одёрнул себя. Что за попытка чтения мыслей трактирщика? Да ещё не в свою пользу.

Наверняка идея скрыть произошедшее посетила Афанасия Григорьевича, как посетила бы любого другого. Да только как это сделать? Господа в кабинете собрались не простые. Одного из них официант «генералом» назвал, остальные ему под стать. Судя по одеянию, люди знатные и богатые. Исчезнуть просто так они не могут, значит, полицейского расследования не избежать.

– Не смею вас больше задерживать, – вдруг произнёс Афоня. И Алексей выдохнул. Не смея гневить судьбу и не дожидаясь, пока Афанасий передумает, он поспешил откланяться.

Провожать его никто не стал. Алексей спустился со второго этажа на один пролёт и нырнул за портьеру. Пусть не оригинальный ход, но, как утверждают писатели детективных историй, вполне действенный.

Буквально через пару минут на лестнице раздался топот. Всё тот же официант спускался вниз, на вытянутой руке держа початую бутылку коньяку. Через несколько минут он протопал обратно, опять с открытой бутылкой коньяку. Но со второй бутылкой он обращался гораздо свободнее, без опаски обнимая её двумя руками.

«Как просто и как гениально!» – невольно восхитился Алексей. Даже жаль, что гений Афанасия Григорьевича проявляется в столь сомнительных ситуациях. Ведь если в бутылке не окажется яда, а будет он лишь в бокалах, из которых пили господа, то это натолкнёт следствие на мысль, что яд подсыпали прямо за столом. Выходит, «Афонькин кабак» ни при чём! И Афанасий Григорьевич выходит сухим из воды, преодолев очередной порог на реке!

Алексей выглянул из-за портьеры, никого на лестнице не было. Тогда он, уже не скрываясь, покинул ресторан.

Он успел дойти лишь до конца мощёного участка улицы, когда к трактиру подкатили две пролётки с городовыми да санитарная карета за трупами. Спрятавшись в тени дома, Алексей обернулся. Среди рослых и шумных городовых он разглядел неприметного Сергея Петровича Селиверстова. По своей привычке тот крутил в пальцах папиросу, был сосредоточен и угрюм.

«А может, и не выйдет Афоня сухим в этот раз», – подумал Алексей. И оба варианта развития событий были ему неприятны. Очень сложно примириться с тем, что в ближайшие минуты сломается человеческая жизнь, даже если этот человек – трактирщик Афоня. Да что там! Если выиграет Селиверстов, то не сломанная жизнь ждёт Афоню, а гарантированная смерть. Государственная измена в Российской империи карается самым суровым образом.