Когда за дверью наконец смолкли покрикивания Дубова и топот сапог, Алексей заставил себя встрепенуться. Помахал руками, запуская ток крови. Нужно было срочно определиться, что делать. Почему-то создавалось ощущение, что у Алексея крайне мало времени и нужно обязательно успеть… только вот успеть что и к какому сроку, оставалось непонятным.

В дверь постучали. Ожидая, что вернулся рыжий, Алексей обрадованно бросился открывать, не успев сообразить, что вежливое постукивание совсем не в натуре рыжего.

За дверью стоял парнишка из уличных, с мятой запиской, нацарапанной явно впопыхах на коленке. Получив свою монету, он тут же исчез. Алексей развернул бумажку: «В бедро лошади кинули метательный нож». Что, чёрт побери, это значит?

Алексей поднял глаза… и машинально отпрыгнул подальше.

В дверях потайного хода стоял рыжий. Совсем не тот, которого он знал. Под шапкой взъерошенных, серых от грязи волос было жёсткое лицо, на котором не осталось цвета. Не было ни разбросанных веснушек, ни тонкой розовой полоски губ, только свежий шрам со спёкшейся кровью на белом полотне. Хриплый, почти незнакомый голос произнёс:

– Хотел посмотреть, какое у вас будет лицо, как записочку мою прочтёте… И зачем вы так с девочкой? Или, может, это я вам помешал?

Говоря это, человек натягивал на пальцы оружие, которого Алексей не видел ранее: кастет, совмещённый с кинжалом[83]. Лезвие мелькнуло и спряталось, скрываемое сжатым кулаком. Зато металлические кольца кастета были ему хорошо видны. И от них было не по себе. Алексей бросил записку, будто она жгла ему руки.

– Квашнин, не дурите!

Вышло совершенно беспомощно. Что ж, случилось то, чего он так страстно желал ещё несколько минут назад: стало совершенно ясно, что сейчас главное, с чего ему стоит начать день, – не дать Квашнину себя покалечить.

Рыжий сделал шаг, и Алексей внезапно пожалел, что у него столь скромное жильё – путей отступления катастрофически мало. Мелкими шагами он начал движение, не давая приблизиться к себе на расстояние удара. Алексей вдруг осознал, насколько он выше и крупнее рыжего, но в данный момент это вовсе не было его преимуществом. Наоборот, он казался себе неповоротливым, не способным убежать от мелкого, но опасного существа. Разумеется, из университетского курса Алексей помнил, что состояние аффекта не длится долго, но за отведённые наукой пятнадцать минут рыжий успеет убить его несколько раз.

Он не сводил с него глаз, пытаясь предугадать момент, когда тот кинется, и мысленно выбирал, куда выгоднее отступать. Гостиная казалась самым проигрышным вариантом: ничего, кроме мебели и посуды. А в лаборатории висит мишень с ножами. Но рыжему это известно, и вряд ли он будет согласен, чтобы Алексей ими воспользовался. В спальне, например, есть умывальный таз. При определённой сноровке тоже оружие, в худшем случае сойдёт как щит.

Медленно отступая, Алексей всё же повернул к лаборатории. Возможно, это было ошибкой. Увидев неубранную кучу своей и Вариной одежды, пустой стол, который Алексей не отмыл от ночной операции, рыжий посерел ещё больше, завыл и, пригнув голову, кинулся вперёд.

Как всё случилось дальше, Алексей и сам не понял. Под рукой вдруг оказалось ведро с хлорной известью, и он, не задумываясь, окатил ею рыжего. У раствора для дезинфекции есть одно великолепное свойство: оно ужасно жжёт кожу и разъедает глаза.

Поэтому минуту спустя Алексей сидел верхом на газетчике и поливал его мыльной водой, смывая с бледной кожи хлорку. Рыжий вертелся и булькал, отплёвываясь. Ладонь с кастетом была предусмотрительно зажата коленом Алексея. Закончив умывание, Алексей сдёрнул кастет и, размахнувшись, всадил кинжал в сосновый спил, служивший тренировочной мишенью. Но слезать с рыжего не спешил. Заглянул ему в глаза. Из них вроде ушло аффективное остекленение, но ненависть не делась никуда.

– Самое досадное, Антон Михайлович, что мне казалось, что за время нашего знакомства я успел заслужить ваше доверие. Ещё сегодня ночью так казалось. А выходит, что нет.

Рыжий не ответил, продолжая шмыгать носом и отфыркиваться.

– Вряд ли это вас убедит, но я заинтересован в благополучии Варвары Дмитриевны не меньше вашего. Да и ваша жизнь мне тоже ни к чему. Признаться, без вас довольно скучно, Квашнин. С вами веселее, я бы сказал, активнее. Так что нож в лошадь кинул не я.

После этого Алексей встал и протянул руку, чтобы помочь рыжему подняться из скользкой лужи. Но тот руку проигнорировал, перевернулся на живот и встал на колени. Его било мелкой дрожью. Конечно, лужа на полу была холодной. Подогреть воду для непредвиденного купания Алексей не успел. Рубашка висела сейчас мокрой тряпкой, облепляя жилистую спину. Алексей вдруг понял, что трясёт рыжего не от холода, а от слёз.

Алексей отошёл и распахнул окно. Сразу стало ещё холоднее, но необходимо было избавиться от хлорных испарений.

Рыжий стоял в той же позе и трясся, а Алексей вдруг пожалел, что не курит. Какой бы губительной для здоровья ни была эта привычка, она хорошо скрашивает неловкие жизненные паузы – именно такие, как сейчас. Утешать человека, который только что надеялся тебя убить, было бы чересчур. А вот переждать, затягиваясь табаком, казалось разумным. Но Алексею оставалось только смотреть в окно и стараться не вздрагивать одновременно с рыжим.

Прошло достаточно времени, прежде чем рыжий поднялся на ноги. Проговорил медленно:

– Простите меня, Алексей Фёдорович, сам не знаю, что на меня нашло.

Смотрел он при этом не на Алексея, а на свой кастет-кинжал, воткнутый в доску.

Алексей повернулся от окна, смерил газетчика взглядом. Холодный воздух и время, пока рыжий рыдал, позволили ему прийти в себя и принять решение.

– Я прощу вас, Антон Михайлович, но за дело. Не сейчас. Я не меньше вашего хочу узнать, кто виновен в том, что произошло этой ночью. Так что искать мы снова будем вместе. Кроме того, вы свидетель происшествия. Возможно, когда эмоции спадут, вам удастся что-то вспомнить. Но главное не это… главное то, что я ценю в людях верность. А вы именно такой.

Нужно ли говорить, что ошеломлённый взгляд рыжего – лучшая награда за сегодняшние переживания? Когда ещё Алексею удастся так удивить прожжённого жизнью газетчика? Чувство удовлетворения, горячее и сытное, накрыло Алексея, и он едва не пропустил следующий ход рыжего, когда тот опустил глаза и осторожно сказал:

– Раз мы снова партнёры… вынужден попросить у вас рубашку.

– Ну уж нет! – вскинулся Алексей, отрезвляясь. – Сушите эту! Или стирайте то, в чём приехали! Мыльной воды у меня предостаточно, как вы могли заметить!

Дружный смех, раздавшийся в лаборатории, наконец смыл тягостное, невыносимое напряжение, очень мешающее людям, которые больше всего на свете хотят верить друг другу.

В следующие часы в лаборатории витал дух очищения. Алексей отмывал операционный стол и инструменты. Рыжий принёс из спальни вышеупомянутый таз и, раздевшись до кальсон, методично перебирал и стирал вещи, пострадавшие в ночной передряге. Разорванное платье Варвары Дмитриевны он аккуратно свернул и отложил в сторону. Алексей комментировать не стал. Занятые работой, они вообще больше молчали, оттягивая момент, когда нужно будет обсудить происходящее. Рыжий задумчиво поглядывал на Алексея, но не решался начать. Алексей всё видел, но помогать Квашнину не собирался. И в некоторой степени гордился собственной устойчивостью.

Но через пару часов, когда лаборатория блестела чистотой, а Алексей расставлял склянки с реактивами на полках, он сдался и проворчал:

– Да говорите, Квашнин, хватит вздыхать! Иначе лопнете, и страна лишится литературного гения!

Рыжий бросил в таз очередной ком мокрых вещей, выпрямился и произнёс с поистине детской обидой:

– Как же так? Вы совсем меня не боитесь, Алексей Фёдорович? Спиной поворачиваетесь, не следите… А вдруг я выгадываю момент, чтобы снова на вас напасть?

Алексей отставил реактивы, повернулся, свесив руки по швам. Сказал спокойно:

– Нападайте, Антон Михайлович.

Рыжий дёрнулся и недовольно сплюнул:

– Тьфу! Не понимаю я вас, Алексей Фёдорович! Любая зверушка на опыте учится, а вы… ножи на виду оставляете, из дома не гоните, говорите со мной, будто не может быть повтора!

– Это называется «доверие», Антон Михайлович. Вы не убийца. Но в момент нападения вы свято верили, что я причастен. А сейчас аффект спал и разум к вам вернулся. Хотя, возможно, и не полностью, – не удержался от укола Алексей.

Рыжий помолчал. Но любопытство всё же взяло верх:

– Что с меня спало? – поинтересовался он.

Жажда обучения в любых условиях, которую демонстрировал газетчик, ужасно импонировала Алексею, поэтому он с охотой ответил:

– Этакое помутнение. Иногда, в минуты сильных переживаний, человек бросается защищаться, не видя ничего перед собой, кроме своего обидчика. А потом ещё и не помнит ничего.

Рыжий пробормотал:

– Я помню. Частями. Я хотел вас убить.

– Сдаётся мне, ваше нападение было вызвано желанием защитить Варвару Дмитриевну, пусть даже от меня.

Рыжий смотрел на него так, будто видел перед собой две очевидности, настолько разные, что совместить их в единое целое никак не получается. Наконец он засмеялся:

– Поражаюсь вам, Эйлер. Даже не знаю, шутить над вами или позавидовать стоит. Как вы умудряетесь сохранять веру в то, что люди действуют из лучших побуждений? Даже если они собираются убивать? Вроде как наивность и глупость это, но покрутишь, и выходит, что вы живёте в мире хороших людей с благими намерениями. Вот тогда становится завидно.

– У вас разве не так?

Рыжий помрачнел, присел к тазу и принялся бесцельно бултыхать в нём бельё. Через время проговорил с отчаянием:

– У меня, Алексей Фёдорович, отец мать топором по пьяни зарубил. Не думаю, что у него в тот момент были благие намерения. Так что нет, Эйлер, у меня не так. Я живу среди мелких, глупых и корыстных людей. И ко всему чаще пьяных. Я им не верю и жду подвоха.

Алексей подошёл и присел рядом.

– Я знаю, вы ещё сомневаетесь в моей непричастности. И будете проверять каждый мой шаг. Что ж, я готов.

Рыжий заглянул ему прямо в лицо:

– Вы правы. Вам я тоже не верю и буду следить.

– Вот и договорились.

Алексей поднялся и принялся в задумчивости ходить по лаборатории.

– Антон Михайлович, до того, как вы узнали про нож, которым ранили лошадь, вы спрашивали меня про Пилу. Вы предполагали, что нападение связано с… деятельностью Варвары Дмитриевны?

Рыжий насупился и пробормотал:

– Не говорите Варе, но вся её «деятельность» – сплошная фикция.

– Можно было догадаться!

– Вы догадались, а я убедился, – ворчливо отозвался газетчик, – первое, чему учат журналистов – проверять информацию.

– И как же вы проверяли?

– Так я вам и выдал свои методы! – вскинулся рыжий и тут же снова поник. – Было у меня предчувствие, что её в покое не оставят. Никаких указаний ей больше не поступало, будто исчезли и Пила эта, и революционеры, и хулиганы.

– Но всё же вы полагаете, что нападение подстроили эти люди?

– Если не вы, тогда, выходит, они, – глядя Алексею в глаза, произнёс рыжий.

– Вы же знаете, что не я, – отмахнулся Алексей. – Чем же Варвара Дмитриевна могла мешать, если ничего не знает? Ни кто такая эта Пила, ни как выглядит, ни что на самом деле происходило…

– Так, может, она и не знает, что знает.

Алексей оторопело уставился на газетчика.

– Объясните.

– Всё упирается в то, что будто неизвестно, кто Пила. Но… судя по тому, что Варвару Дмитриевну пытались «убрать», Варя может предположить, кто это. И в тот момент, когда она догадается, вся цепочка станет очевидной. Варя доставала деньги по указанию Пилы, чтобы заплатить Диомиду за порох. Но порох взорвался, Диомида убили, а Пила жива и действует…

– Квашнин, почему вы решили, что нападение было на Варвару Дмитриевну, а не на вас или не на возницу вашего?

Рыжий фыркнул:

– Много чести извозчику такое нападение. На него скорее с кулаками в тёмном углу набросились бы либо у коляски ось повредили, чтобы развалилась на ходу. Может, это вы нашему извозчику дорогу перешли?

– Ближе к делу, Квашнин, достаточно шуток. Вы не сказали о себе. Могло ли нападение быть на вас?

Рыжий поник.

– Не знаю я. Невыносимо думать, что я мог так… навредить Варваре Дмитриевне. Но ей-богу, Алексей Фёдорович, даже предположения нет, кто мог пожелать моей смерти. Я в последнее время и не занимался ничем, кроме нашего с вами «Дела о церкви», никаких больших статей у меня не выходило. Неинтересная я фигура сейчас, господин Эйлер.

Рыжий вновь взялся за бельё с таким отчаянным видом, будто это единственное занятие, которое осталось ему до конца дней. Но Алексею было не до терзаний газетчика, он пытался уловить бьющуюся мысль-подсказку. Единственное, что в этой ситуации не подвергается сомнению, – нож. От него и начнём…

– Антон Михайлович, вспомните, вы кому-нибудь рассказывали о моём увлечении ножами?

Рыжий мигнул:

– Да как-то не довелось мне ни с кем вас обсуждать…

Алексей закусил губу:

– Мне кажется… я знаю, кто Пила!

Рыжий замер:

– Да? И кто же?

– Понимаете, Антон Михайлович, о ножах кроме вас и Варвары Дмитриевны знает очень ограниченное количество людей. Всего трое. Но двое – обычные попрошайки, я познакомился с ними в тюрьме. Но им не по способностям руководить революционной деятельностью. Так что остаётся всего один человек. И я намерен посетить его в самое ближайшее время.

– А я? – К рыжему вернулись привычные интонации, и, придерживая кальсоны, он закружил вокруг собирающегося уходить Алексея. – Я пойду с вами!

– Боюсь, ваше присутствие мне не поможет, скорее наоборот. Вы, как обсохнете, лучше посетите своего друга Зинаиду Порфирьевну и передайте ей… или ему, кто вам дверь откроет, просьбу Варвары Дмитриевны позаботиться о Бо.

Рыжий возражать не стал, но так тряхнул несчастный таз, что вода выплеснулась на пол. Алексей поскорее отвернулся, чтобы скрыть усмешку. Пусть. Пусть лучше воюет с тазом, но останется жив. Потому что, в отличие от рыжего, Алексей не был уверен, что целью нападения была только Варвара Дмитриевна. Слишком шустрые газетчики тоже многих раздражают.