В благословенной тишине домашнего кабинета Алексея одолели мысли, которых он успешно избегал в госпитале днём. Выставляя на стол пузырьки и порошки, чтобы приготовить обещанное госпоже Вельской лекарство, Алексей думал о том, каким причудливым образом судьба всё-таки свела его с королевой романса – в самых близких отношениях из возможных, в роли лечащего врача, отказаться от которой он не смог.

Алексей чувствовал двусмысленность своего положения – рассказ Ёршика поселил в нём подозрения, и теперь он вынужден будет проверить причастность Анны Юрьевны к смерти Глафиры Малиновской, ведь в тот момент она была рядом, на кладбище. При этом Алексей не сомневался, что ему следует делать. Что бы ни сделала Анна Юрьевна, он будет её лечить.

И всё же странно, что Макрушин не смог выяснить, что Вельская посещала кладбище. Каким бы нечистоплотным ни был этот человек, сыщицкого опыта у него побольше, чем у Алексея. Или его интерес в том и состоит, чтобы чего-то «не знать»? После неудачи с подброшенным пистолетом судебный следователь наверняка зол и в ближайшее время обязательно что-то предпримет. Запись в хорошо припрятанной (спасибо урокам господина Менделя) расчётной книге отчасти защищает Алексея от преследований Макрушина, но лучше оставаться начеку.

Когда он закончил готовить лекарство, было почти восемь. И ровно в условленный срок в дверь аккуратно постучали. На пороге стоял красавец-водитель госпожи Вельской.

– Добрый вечер! – поздоровался он и стянул шофёрскую фуражку, освободив буйные чёрные кудри.

– Добрый… – ответил Алексей и в ту же секунду спрятал за спину приготовленный пузырёк.

– Анна Юрьевна за лекарством прислали. Вот. – Шофёр продемонстрировал записку с адресом Алексея.

Говорил он с мягким южным акцентом, таким же, как у господина Туманова. У Алексея было мгновение на раздумья, и он тянул его как мог. Медленно, отчего получалось назидательно, произнёс:

– Будет лучше, если Анна Юрьевна примет лекарство под моим присмотром. Беспокоюсь за её реакцию. Вы же на авто? Отвезёте меня к ней!

Водитель замялся:

– Таких указаний не было.

Алексей выпрямился и добавил профессиональной врачебной жёсткости:

– Так будет лучше! Дайте мне минуту, я к вам спущусь.

Шофёр неуверенно кивнул.

– «Лорелей» за углом. У вас тут переулок для него слишком узок.

Алексей кивнул, захлопнул дверь и только тогда позволил себе сделать то, что очень хотелось, – судорожно вздохнуть.

Парень был, конечно, не цыган, хотя кудри сбивали с толку. Да только не бывает у цыган сияющих синих глаз, сводящих с ума доверчивых кухарок. Алексей стремительно соображал. Нужно будет найти способ показать Катерине этого шофёра. Никто, кроме нее, не сможет подтвердить, этот ли человек передал в особняк Малиновских бутылки с отравленным коньяком. И тогда, возможно, к госпоже Вельской появятся новые вопросы.

Алексей напомнил себе основной принцип правосудия: «Нет доказательств – нет вины!» – и пошёл собирать докторский саквояж. Через пару минут он уже сидел на пассажирском кресле автомобиля.

Водитель Вельской увлечённо болтал всю дорогу. Алексей даже начал подозревать, что способность безостановочно говорить – главное качество, по которому люди становятся извозчиками. Зато он узнал, что не далее как месяц назад Анна Юрьевна купила серый дом на углу Поварской и Скарятинского. До того дом целых пять лет без хозяина стоял, ибо где это видано, чтобы дом просто так строить. Дом всегда для кого-то, а так он ничейный получается.

Водитель был прав: европейское новшество – строить готовые, полностью обустроенные дома на продажу – появилось в Москве не так давно, но приживалось крайне плохо. Московские богатеи предпочитали обустраивать дома по своему вкусу да за стройкой следить, чтобы ни копейки на сторону не ушло.

Сообщив основное, водитель перешёл к сопутствующим сплетням, весело покрикивая через плечо. Он рассказал, что в городе болтают, что в аккурат после окончания строительства этого дома архитектор спился и сошёл с ума. Может, конечно, в том не дом виноват, а жена архитектора, которая ему изменяла[75]. Но факт есть факт, спился! И слуги болтают, что дом этот несчастья приносит. Тут водитель осёкся, подумал и попросил барыне об этом не говорить. Алексей клятвенно пообещал.

Добравшись до места, водитель притормозил. Алексей огляделся и сразу понял, почему особняк не могли продать несколько лет. Судя по размерам и обилию декора, стоил он баснословно дорого. Мученик-архитектор выстроил его в модном среди купцов и коммерсантов стиле модерн[76].

Дом был великолепен, его хотелось разглядывать. Он будто состоял из нескольких частей, перетекая из одной формы в другую. Если пройти по тротуару десяток метров в сторону, вид переменится, дом обрастёт башенками, эркерами, о которых и не подозреваешь, стоя рядом в нескольких шагах.

Меньше всего дом походил на место для жизни, скорее напоминал театр. Именно то, что нужно Анне Юрьевне – личный театр, достойное место для её таланта. Она и сама была как этот дом: изменчивая, текучая и дорогая в каждой детали.

Алексей поднял голову и усмехнулся: из-под свода полукруглой крыши, окружённая лепными листьями каштана, на него смотрела головка Лорелеи. Похоже, образ речной девы, своим голосом завлекавшей корабли на скалы, весьма близок Анне Юрьевне.

Они подъехали с парадной стороны дома, но входа не было. Будто в этом доме не желают видеть гостей. Темнело, вокруг дома зажглись уличные фонари, похожие на толстых светляков с металлическими ножками.

Автомобиль свернул в переулок, сбоку от особняка нашлись и калитка, и въездные ворота. Лёгкие, прозрачные. Ворота напоминали крылья бабочки. Металлической бабочки с очень острой вершиной крыла. Они несли опасность. Было ощущение, что, войдя внутрь, уже не вернёшься обратно.

Пока автомобиль медленно закатывался во двор, Алексей успел разглядеть, как в гараже напротив дома несколько мужиков грузили ящики в незнакомый чёрный автомобиль. За процессом наблюдал господин Туманов. Заметив гостя, он махнул рукой, и слуги бросились закрывать двери в гараж, а он сам двинулся навстречу «Лорелею». Алексею некстати подумалось, что гараж вернее было бы назвать «конюшней», потому что несчастный архитектор прилепил над дверями гипсовую голову лошади, но ни одного животного внутри не наблюдалось, и вот разбери теперь, как говорить.

Господин Туманов раскинул пухлые ручки, будто сию секунду собирался стиснуть Алексея в объятиях:

– Алексей Фёдорович, дорогой, не ожидали увидеть вас так скоро!

Алексей повторил заготовленную фразу, что будет лучше, если Анна Юрьевна примет препарат под его непосредственным присмотром. Туманов согласно закивал, но глазами забегал, будто скрывая неловкость.

– Что-то случилось? – поинтересовался Алексей.

Туманов хлопнул себя руками по бокам и произнёс извиняющимся полушёпотом:

– Женщина сердится, хоть в дом не заходи.

Алексей постарался скрыть усмешку. Уж больно господин Туманов в этот момент походил на провинившегося мужа, опасающегося разгневанной жены.

– И всё же я рискну, – произнёс Алексей.

Туманов только рукой махнул, мол, я вас предупредил, а дальше как знаете.

Внутри дома стояла смертельная тишина. Алексея никто не встретил. Ни служанки, ни лакея в холле не оказалось. Возможно, слуги тоже попрятались, дабы не попасть под горячую хозяйскую руку.

Сама хозяйка смотрела с огромного портрета, висевшего напротив входной двери. Анна Юрьевна на нём была, как обычно, весела и лукава и выглядела на десяток лет моложе.

В том, что изображения хозяйки занимают всё свободное пространство дома, Алексей убедился минуту спустя, когда начал подниматься по лестнице на второй этаж.

Сходство с театром только усиливалось: шаги по лестнице скрадывал толстый бордовый ковёр, повсюду были афиши, фотографические снимки и писаные портреты Анны Юрьевны. Казалось, Вельская умудрилась запечатлеть и разместить вокруг себя каждое мгновение своей жизни, чтобы пересматривать снова и снова.

Хозяйские комнаты Алексей отыскал без труда. Все двери были распахнуты, из-за одной доносилась граммофонная запись пения Анны Юрьевны.

Госпожа Вельская возлежала на кушетке и слушала свой голос, в её руке покачивался бокал с шампанским. Прозрачное дезабилье[77] хоть и присутствовало в качестве одежды, но ничего не скрывало. Алексей дёрнул горлом и приказал себе вернуться в разум, тем более что выглядела королева романса прескверно. Синяки просвечивали через лёгкую ткань, кожа была бледна – признаки эти говорили об истощении.

Приходу Алексея Вельская не удивилась и не рассердилась. Видимо, гнев, которым Туманов пугал Алексея, уже оставил её. Погружённая в свои мысли, она осталась до обидного равнодушной. Не пыталась прикрыться или сменить позу на более выигрышную.

– Не стоит мешать алкоголь с приёмом лекарств, – вместо приветствия заметил Алексей и вынул бокал из рук певицы.

Вельская протянула руку за шалью, будто мёрзла. Алексей наблюдал за ней и в каждом движении видел болезнь.

– Зачем вы здесь? – сухо поинтересовалась Вельская. – Я вас не звала.

– Ваш водитель не внушил мне доверия. Я предпочёл привезти лекарство лично, – не удержался от лёгкой провокации Алексей.

– Он не мой. Это слуга Туманова. По мне, излишне слащавый и услужливый. Не люблю таких, – пожала плечами Вельская.

Алексей отошёл к столу, открыл свой саквояж и принялся доставать пузырьки. Огляделся. Кроме фужеров для шампанского, другой посуды не было, поэтому он размешал лекарство в хрустальном бокале и поднёс певице. Та выпила без сопротивления, лишь слегка поморщилась.

– Нужно подождать несколько минут, пока лекарство подействует, – оповестил Вельскую Алексей. Та лишь отвернулась.

Чтобы как-то занять себя, Алексей принялся ходить по комнате, разглядывая многочисленные портреты певицы. Его внимание привлекла старая фотографическая карточка в пышной золочёной рамке. Алексей остановился и довольно долго её изучал.

На снимке Анне Юрьевне было лет пятнадцать. В её облике одновременно звучали детская игривость и рано созревшая женственность. Непослушные пряди волос выбились из причёски, и не было никакой возможности с ними совладать. Платье от бесконечного движения слегка замялось. Кажется, что девушка изо всех сил старалась позировать и не дразнить фотохудожника, но пара мгновений – и она сорвётся с хохотом куда-то бежать.

– Какое красивое украшение у вас на этом портрете, – задумчиво произнёс Алексей. – Я слышал, в прежние времена камеи были весьма ценны.

– Да. В юности я любила это ожерелье. Потом остыла к нему и подарила горничной, Прасковье. Ей вздумалось родить на старости лет. Вроде как повод, достойный подарка.

Алексей постоял ещё некоторое время у портрета, затем подошёл к кушетке, присел и прикоснулся к ледяной руке Вельской.

– Что так огорчило вас, Анна Юрьевна?

Вельская резко отвернулась, но помимо её воли по щеке скатилась слеза, которую Алексей, конечно же, заметил. Это рассердило певицу, и она, отдёрнув руку, сердито произнесла:

– Зачем вы спрашиваете, Алексей Фёдорович? Вам должно быть это понятнее, чем остальным. Посмотрите на меня!

Алексей послушно поднял глаза.

– Разве вы не видите? Разве не слышите? Я всё теряю. Болезнь забирает у меня силы, она уже забрала красоту и скоро заберёт голос. У меня ничего не останется! Концерты, почитатели – всё достанется кому-то другому. Я хожу по этому огромному дому, и с каждым днём меня всё меньше! Скоро я исчезну совсем! Меня продолжают считать королевой романса, никто не знает, что это уже неправда. Правильнее говорить обо мне «была».

Вельская задохнулась, привычно протянула руку к бокалу с шампанским, но Алексей успел перехватить его и подал Вельской воду. Но та лишь оттолкнула его.

Чтобы хоть что-то сказать, Алексей заметил:

– Мне казалось, Андрей Давидович заботится о вас.

Вельская усмехнулась:

– Заботится. По-своему. Андрэ не теряет надежды обладать мной. Пока ещё не поздно. Единственный мужчина, которого я хотела, умер.

Всплеск эмоций прошёл, Вельская устало опустила голову на кушетку. Алексей взглянул на портрет на стене и, осторожно подбирая слова, произнёс:

– Но ведь у вас есть дочь?

Вельская только скривилась, вновь не выказывая удивления.

– Я недооценила вас. Как вы узнали?

– Много лет назад сплетники болтали, что у вас был ребёнок, да сгинул, – повторил Алексей формулу Ивана. – Но в природе так устроено, что дети похожи на родителей. В какой-то мере вам повезло, и ваша дочь внешностью пошла не в вас. Хотя у неё такие же непослушные пушистые волосы, которые у вас были в юности. Ну и камея, конечно. Ваша дочь её носит.

Вельская против воли прикоснулась к своим абсолютно гладким волосам и произнесла капризно:

– Вы не представляете, сколько сил я потратила, чтобы избавиться от этой пушистости!

– Дмитрий Аполлонович о существовании дочери узнал не далее как четыре месяца назад. От кого же, как не от вас? Горничная Прасковья давно померла, унесла вашу тайну с собой. Ваша дочь по-прежнему думает, что её мать простая служанка.

– Это старая тайна, она уже не интересна. Зачем вам она понадобилась?

Алексей пожал плечами:

– Мне, возможно, и незачем. А вы можете обрести близкого человека.

Вельская поморщилась:

– Она всегда мне только мешала. Из-за неё мать гневалась на меня. Даже когда я уладила вопрос, отдав девочку Прасковье. Это оказалось так легко – спрятать ребёнка в собственном доме. Люди быстро перестают видеть то, что есть, и верят тому, что им показывают!

Мне понадобилось несколько лет, чтобы понять, что мать ненавидит меня. И я возненавидела её в ответ… Вы слышали эту душераздирающую историю, как она лишила меня наследства и продала купцу? А всё потому, что я родила ребёнка от любимого мужчины. Хотя ему он тоже был не нужен.

Когда Дмитрий потерял сына, я рассказала ему о его дочери. Я надеялась, что это… не важно… всё пошло иначе. Он был так увлечён этой девчонкой, только о ней и говорил!

– Зачем вы сделали это?

– Разве непонятно? Я хотела, чтобы он развёлся. Я хотела, чтобы всё стало так, как должно было быть с самого начала. Но девчонка всё испортила, забрала всё его внимание себе.

– Дмитрий Аполлонович нашел в дочери утешение. Может, и у вас получится? Вы не хотите признать[78] Варвару Дмитриевну?

– Какая глупость! – Вельская даже приподнялась от возмущения. – Это совершенно незачем. Одно дело – приютить сироту, газеты любят великодушные проявления. Но своих детей у королевы быть не должно!

– Почему же?

– Будут сравнивать! – Вельская сверкнула глазами, недовольная, что приходится объяснять очевидное.

Алексей кивнул. Он понял. Рано или поздно королева должна уступить корону принцессе. Но госпожа Вельская с этим природным законом не согласна.

Возмущённая певица встала и пошла по комнате. Алексей с удовольствием наблюдал, как гнев возвращает румянец на лицо королевы.

– Я вижу, вам лучше, – заметил Алексей.

– Да? – Вельская прислушалась к себе. – Действительно лучше. Что ж, Алексей Фёдорович, можете лечить меня и дальше.

Алексей усмехнулся и склонил голову в поклоне.

В коридоре раздались торопливые шаги, и в комнату заглянул господин Туманов с самой любезной из улыбок на лице. Не успел он произнести ни слова, как Вельская запустила в него бокалом из-под шампанского. Бокал ударился о дверь и разлетелся, сверкнув хрустальными брызгами. Туманов попятился и исчез. Алексей усмехнулся: мать и дочь даже не догадываются, как похожи.

Лекарство подействовало, его работа закончена.

Алексей вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Никто из слуг так и не появился, даже звук разбитого стекла не выманил их из убежищ.

Он обнаружил расстроенного Андрея Давидовича в одном из залов. Толстяк трясущимися руками наливал себе коньяк и пил как водку, пренебрегая встряхиванием напитка и вдыханием аромата, – брал количеством. Завидев Алексея, он запричитал:

– Видели, Алексей Фёдорович? Все старания прахом!

Туманов рухнул в кресло в углу, с трудом уместив в него свои габариты. Алексей присел на соседний стул. Ему казалось, что сейчас на редкость удачный момент задать Туманову накопившиеся вопросы.

– Как давно вы служите у Анны Юрьевны?

Туманов усмехнулся:

– Служу… какое точное слово вы подобрали. Я ей служу, я раб!

Алексей слегка растерялся:

– Я вовсе не хотел вас обидеть, я имел в виду, что вы работаете с Анной Юрьевной. Что же вы так, сразу в рабство.

Туманов дёрнул уголком рта:

– Не переживайте, Алексей Фёдорович, вы не обидели меня. Я прекрасно понимаю своё положение. Вот вы, Алексей Фёдорович, молоды, красивы и умны, она такое любит… А мне… если нет денег, красоты и таланта, остаётся быть незаменимым. Но! Завтра вы исчезнете, а я останусь здесь, в этом кресле.

– Так вы… влюблены в Анну Юрьевну?

Туманов только хмыкнул:

– Как и все…

Вдруг он схватил Алексея за запястье. Рука его была горячей и неприятно мокрой, а взгляд совершенно мутным. И злым.

– Вы не понимаете, Алексей Фёдорович, не понимаете…

– Чего? – пытаясь выдернуть руку, с раздражением откликнулся Алексей.

– У вас есть шанс любить её.

– Но я не хочу!

– Вы не сможете отказаться… Она найдёт… что вам нужно. И даст вам. А вы посчитаете это любовью.

Алексей помотал головой. Похоже, господин Туманов достиг стадии пьяного философского просветления довольно быстро, потому что говорил глубокомысленно, но крайне загадочно. И всё же любопытство взяло верх, и Алексей спросил, как учил достопамятный профессор Смирнов, используя формулировки пациента:

– И что же она нашла для вас? И дала вам?

Туманов откинулся в кресле:

– Дом. Она дала мне дом.

От удивления Алексей перестал вырывать руку и пытаться встать.

– О чём вы, Андрей Давидович?

Туманов расхохотался в голос. Просмеявшись, он налил себе новую рюмку коньяку и выпил, заговорщицки прошептав Алексею:

– Никакой я вам не Андрей Давидович!

– А кто же?

Туманов сглотнул, прикрыл глаза, будто готовясь к длинной истории, и поведал:

– Отца моего и вправду звали Давид, а вот меня – Арам. Арам Туманян. Русские думают, что фамилия от «тумана», от этой мерзкой мокрой дымки, но нет! Так звали древнего армянского князя! Князь Туман!

Он махнул рюмкой, будто произнося тост, но только расплескал напиток. Попытался гордо приосаниться, но кресло не позволило.

– Так вы по происхождению армянин? – догадался Алексей. Теперь понятно, откуда карие глаза и характерные сросшиеся брови.

– Почему же вы сменили имя?

Туманов сник и долго молчал, перебирая толстыми пальцами по колену. Внезапно акцент в его речи стал сильнее, а может, Андрей Давидович перестал за ним следить.

– Из страха. Страх руководит всем. Мои предки жили на озере Ван. Сейчас это территория Османской империи, но это древняя армянская земля. Когда началась война, турки стали изгонять христиан из домов, отбирать имущество, переселять. Людей собрали в колонну, велели идти, и они шли, шли, пока от жажды и голода не умирал последний человек. Кто не шёл, тот был убит[79]. Моей семье повезло, мы бежали на север, в Россию, мы успели. Но я помню их всех, своих соседей и родственников. Никого нет больше. Саркиса только успел увезти, мальчишку соседского. Теперь Сергеем зовут, водителем служит. Это он вас привёз.

Туманов шмыгнул носом, потом посмотрел на Алексея и вдруг улыбнулся хорошо отработанной «концертной» улыбкой, будто всё, что он только что сказал, не больше чем слова шутливой сценки. И то, что он произносил дальше, шло вразрез с выражением его лица.

– Вы не представляете, как опасно быть армянином. Вот вы защищены своей фамилией, дворянским статусом. В России никто не посмеет тронуть вас[80], а мне… мне страшно каждый день. Она спрятала меня здесь, дала мне другую жизнь. Имя – это самое лёгкое. Стать господином, быть уважаемым – сложнее. «Концертный директор великой певицы» – слышите, как звучит? Я защищён ею. Так что не пытайтесь отнять её у меня, я не позволю.

Алексей молчал, автоматически продолжая отмечать, какая по счёту рюмка становится пустой. Странная смесь сочувствия и отвращения к господину Туманову бурлила внутри. Алексей внезапно осознал очередную сыщицкую мудрость: сближение с подозреваемыми совершенно не помогает узнавать больше. Скорее наоборот, виднее становятся препятствия. То, что за последний час он стал свидетелем закулисной жизни королевы и её директора, лишь осложнило его положение. Он чётко осознал, что за любое слово или движение, которое будет истолковано как вред Анне Юрьевне, он будет раздавлен господином Тумановым. Возможно, в буквальном смысле.