К дому родителей Алексей шёл, не поднимая головы. Найти на улицах Москвы белый камешек – задача не такая уж простая, как может показаться, всё ж не южный берег. Но был и запасной вариант: на его пути стояла старая церковь с мощёным двором. Там камешек отыскать вернее, чем на панельных тротуарах или брусчатых мостовых[71].

Дарить матери белый камешек в знак примирения было личной традицией Алексея. Елена Сергеевна рассказывала, что первый камень он принёс ей года в три. За что она рассердилась на малыша, уже не помнилось, а вот то, как было умильно и трогательно, когда Алексей, не умеющий толком говорить, сунул ей в руку своё детское «сокровище», Елена Сергеевна вспоминала много раз. Алексей никогда не спрашивал, но почему-то ему казалось, что у матери в комнатах есть кувшинчик или шкатулка с маленькими белыми камнями, которые он подарил ей за эти годы. Совершенно бессмысленные для других, для них двоих эти камешки были настоящей ценностью.

В особняке Эйлеров царило то особое напряжение, какое бывает на больших праздниках. Родители принимали гостя, и по этому случаю был накрыт стол в парадной столовой. Интересно, чем Алексей заразился от Антона Михайловича Квашнина, если точное прибытие к ужину расценивает теперь как бесспорную удачу?

Его приходу неподдельно обрадовались. Целуя Елене Сергеевне руку, Алексей незаметно вложил в неё найденный камень. Глядя, как просветлело лицо матери, вздохнул с облегчением. Простила, и слов не понадобилось.

Отец в этот вечер не работал, а тоже присутствовал за столом. Событие это было выходящим за рамки обыденности. Непременно завтракавшие вместе, за ужином супруги Эйлеры встречались редко. Елена Сергеевна обычно бывала в гостях или ужинала у себя в комнатах. Фёдор Фёдорович, увлёкшись работой, вообще забывал о еде и не вспоминал до тех пор, пока горничная не приносила ему поднос в кабинет. Да и тот нередко оставался нетронутым.

Гостя, по всей видимости, ожидали важного. По крайней мере, прислуги в столовой было больше, чем господ.

Фёдор Фёдорович пребывал в лёгком раздражении. Обычной его одеждой была мягкая домашняя куртка, теперь же, запертый в выходной костюм, он бесконечно поправлял жёсткий воротничок и морщился. Гость отвлёк профессора от работы и вызывал досаду как помеха на пути исследователя – Фёдор Фёдорович уже оправился от потрясения, вызванного разгромом оранжерей, и планировал обустроить в доме зимний сад, чтобы продолжать свои ботанические эксперименты.

Впрочем, неопытному глазу раздражение Фёдора Фёдоровича было не разглядеть, оно терялось среди обычных его манер. И в спокойном состоянии профессор был порывист и громогласен, почти эксцентричен на московский взгляд, но это обычно легко списывалось на его иностранное происхождение.

Как же удивился Алексей, когда увидел уже знакомого ему следователя Селиверстова. Вероятно, Елена Сергеевна весьма надеется на его услуги, раз устраивает полицейскому чину подобный приём.

Господа чинно поздоровались и сели за стол. Тогда как все расправляли салфетки у себя на коленях, Фёдор Фёдорович повязал её себе на шею на манер детского слюнявчика. Алексей привычно подавил раздражение. Зачем отец ведёт себя так нелепо? Неужто момордики недостаточно?

Ужин предстоял долгий, основательный. Перекидываясь незначащими фразами, господа удобнее устраивались на своих местах. Алексей, сидя напротив гостя, с любопытством разглядывал его. Сергей Петрович Селиверстов не был человеком, в котором хоть что-то запоминалось с первого взгляда. Весьма заурядной внешности, лысоватый, в непримечательном костюме. Разве что взгляд привлекал внимание – излишне цепкий. Сближаться с ним не хотелось. И похоже, господин судебный следователь был заядлым курильщиком. Усевшись за стол, он тут же вытащил портсигар, из него папиросу и пристроил всё это возле тарелки. Правой рукой орудуя ложкой, левой он время от времени касался папиросы, крутил её в пальцах и вновь укладывал на скатерть.

Алексей вдруг вспомнил, что в квартире у Варвары Дмитриевны Сергей Петрович так же крутил незажжённую папиросу. Тотчас Алексей будто вернулся на день назад и вновь в полной мере ощутил, что Селиверстов прямо угрожает благополучию Варвары Дмитриевны. Как бы Алексей ни злился на неё, каторги он этой девушке не желал. Ведомый тревогой, он решил спросить напрямую:

– Как продвигается расследование разгрома оранжерей?

Глядя, с каким выражением лица отец поднял на гостя глаза, а мать, наоборот, опустила, Алексей внезапно понял, что отец до сих пор не в курсе, кто их гость и чем занимается. По всей видимости, Елена Сергеевна представила мужу Селиверстова как старого петербургского знакомого.

Следователь же сделал вид, что не заметил переглядываний, и равнодушно ответил:

– Вашими стараниями стоит на месте.

Затем, уставившись бесцветными глазами на Алексея, спросил:

– Зачем же вы, Алексей Фёдорович, вчера выгораживали девицу, если ясно, что это она навела хулиганов на ваш дом?

– Барышню. Варвара Дмитриевна – сестра моего покойного фронтового товарища, Михаила Малиновского. Я… не желаю ей плохого, хоть она и ошиблась.

Селиверстов перестал жевать и, не отрываясь, смотрел на Алексея, будто ожидая продолжения. Смешавшись под его взглядом, Алексей неловко буркнул:

– Она незаконнорождённая, поэтому носит другую фамилию.

И тут же, рассердившись на собственное смущение, зачастил, повысив голос чуть громче допустимого:

– Варвара Дмитриевна – натура весьма романтичная, она действовала исключительно из благих намерений и собственных заблуждений. Всё, что она делала, – передавала сообщения, но даже толком не знает от кого. И в поисках политических преступников она вам помочь не сможет, а вот вы можете легко разрушить ей жизнь!

Селиверстов флегматично жевал, никак не реагируя на горячность Алексея. Лишь пожал плечами:

– О чём вы? Ваше дело – банальный разбой.

Внезапно Фёдор Фёдорович, внимательно следивший за разговором, громко цокнул языком и сочувственно покачал головой:

– Бедная девушка… жаль её.

Алексей перевёл на него взгляд:

– О чём ты, отец?

Фёдор Фёдорович, выстраивая из кусочков в тарелке какую-то фигуру, объяснил:

– Счастливые барышни далеки от политики. Им нравятся платья, цветы и маленькие собачки. Чтобы было красиво. Политикой займётся только барышня несчастная. И мне тем более её жаль, что она… важна тебе, мой друг.

При этих словах Алексей замер, а Фёдор Фёдорович строго взглянул на Елену Сергеевну и произнёс непривычно решительно:

– Оставьте её!

Елена Сергеевна не сразу нашлась, что сказать, и начала неуверенно:

– Но, Theodor… она причастна…

Отец тут же бросил вилку, подскочил на стуле, полностью развернувшись к Елене Сергеевне, и принялся втолковывать, как нерадивому студенту[72]:

– Елена, ты не понимаешь! Нельзя становиться, как они! Нельзя разрушать!

Мать поджала губы, настолько непривычным был резкий тон отца.

– Мы должны делать больше… роста. Чтобы было хорошо!

– Созидать, – подсказал Алексей.

– Спасибо, мой друг. Созидать! Чтобы каждый наш шаг делал больше и не вредил!

Селиверстов заметил с едва заметной усмешкой:

– Вижу, Фёдор Фёдорович, вы придерживаетесь гуманистических идей…

Отец сердито уставился на него:

– А вы?

Сергей Петрович развёл руками:

– К сожалению, гуманные идеи противоречат принципам моей профессии. Каждый должен получить по заслугам. Я не могу отпустить человека, если он виноват перед законом.

Фёдор Фёдорович тут же потерял к нему интерес и вновь повернулся к Елене Сергеевне:

– Елена, я запрещаю! Оставь это!

Все замерли. Фёдор Фёдорович всегда был нечувствителен к тонкостям этикета, но сейчас перешёл всякие границы. Начавшийся как философский, спор превратился в семейную сцену. Елена Сергеевна побледнела и, бесшумно положив вилку, вышла. Фёдор Фёдорович, проводив её взглядом, повернулся к Селиверстову и заявил с преувеличенной учтивостью, ровно с такой, с какой обращаются к булочнику:

– Мы больше не нуждаемся в ваших услугах, любезный.

Селиверстов развёл руками:

– Боюсь, вы не можете мне приказать.

Фёдор Фёдорович в гневе сорвал салфетку с шеи и выскочил вслед за женой.

Алексей взглянул на Селиверстова. На лице судебного следователя было написано абсолютное равнодушие к разыгравшейся картине, единственное, что оно действительно выражало, – облегчение, что наконец-то можно закурить. Он встал, сунул портсигар в карман, а папиросу в рот и, кивнув Алексею, вышел на балкон.

Алексей, подумав, двинулся за ним.

– Сергей Петрович, примите мои извинения. Отец был груб, но, право слово, он действовал из лучших побуждений. Хотя, возможно, они идеалистичны. Но я думаю, на вашу настоящую работу этот инцидент никак не повлияет.

Селиверстов кивнул, принимая извинения, с наслаждением затянулся. Спустя минуту взаимного молчания он спросил:

– Как вы поняли?

– Понял, что вы занимаетесь не уголовным сыском, а политическими преступлениями?

– Именно.

Правильным ответом было: «Вы не похожи на Макрушина, совсем другой класс». Но вслух Алексей озвучил другое объяснение:

– Ваш портсигар… он из золота с перламутровыми вставками! Такая вещь совершенно не соответствует должности, которую вы сейчас занимаете. Ваши папиросы украшены золотым ободком. Их производят на фабрике Асмолова и поставляют к императорскому двору[73]. К сожалению, сорт табака по запаху я определить не могу, но уверен, что он из дорогих. Кроме того, представляя вас, мама сказала, что вы её давний знакомый по Петербургу. Сложив все эти детали, нетрудно сделать вывод, что вы занимаетесь делами гораздо более важными, чем разбитые оранжереи. Думаю, даже несмотря на просьбу Елены Сергеевны, вы не занялись бы столь тривиальным делом, если бы не чуяли в нём политический след.

Селиверстов хмыкнул:

– Меня могли разжаловать и выслать из Петербурга. А папиросы, допустим, я привёз с собой. Как вам такой поворот?

Алексей задумался:

– Как долго вы в Москве?

– Около года.

– Я не знаю ни одного человека, имеющего годовой запас папирос! Скорее всего, вы пополняли его недавно. Но простому судебному следователю не по карману закупаться в столице у поставщика императорского двора.

Сергей Петрович внимательно посмотрел на Алексея. Его невзрачное лицо внезапно приняло довольное, даже немного ласковое выражение. Так обычно смотрят преподаватели, когда ответ ученика особо радует их.

– Что ж, вы правы во всём, а я дал маху. Привычки говорят о нас больше, чем хотелось бы. В мою задачу действительно входит поиск революционно настроенных групп… А знаете, Алексей Фёдорович, даже жаль, что вы выбрали профессию врача. С вашей наблюдательностью и способностями к логике из вас мог бы получиться неплохой сыщик.

«Рыжий подавился бы со смеху», – подумал Алексей, а вслух произнёс лишь вежливое «спасибо».

Селиверстов продолжил:

– Однако вы излишне пристрастны. Я о той девице. Ваше неравнодушие к ней заметно невооружённым глазом. С опытом вы научитесь разделять, но сейчас личное отношение может вас запутать и в финале выставить дураком.

– Вы о чём?

– Вы не думали, что девица вам банально солгала?

Внутри стало горько. Варвара Дмитриевна действительно безостановочно лжёт, и он это знает. Но сообщать Селиверстову не станет.

– Нет! Она ничего не знает. Я уверен.

Селиверстов, пристально глядя на Алексея, подытожил:

– Вот об этом я и говорю.

Алексей покраснел, но решил идти ва-банк.

– Варвара Дмитриевна назвала мне кличку человека, который стоит за всеми акциями хулиганов и, возможно, за недавним взрывом церкви. Я назову её вам, если…

Алексей запнулся.

– Если что?

– Если вы дадите мне гарантию, что преследований Варвары Дмитриевны больше не будет!

Селиверстов покачал головой:

– Гарантий я не даю. В эту минуту на вашу барышню кроме – пока что! – недоказуемых слов хулигана ничего нет. Если она умна и больше ни во что не вмешается, ей ничего не грозит. Опять же, пока. Но я учту вашу помощь в любом случае.

Алексей закусил губу. Какой-то односторонней выходит его сделка с Селиверстовым. Хотя неизвестно, как в будущем развернутся события, и если есть возможность отвести удар от Вари, он обязан это сделать.

– Это человек по кличке Пила.

Селиверстов поморщился:

– Пила? Это женщина? Как выглядит?

– Не знаю. И Варвара Дмитриевна не знает. Они не встречались лично. Но… один мой… знакомый считает, что Пила – из высшего общества.

Селиверстов не стал акцентировать внимание на так некстати затесавшемся в разговор «знакомом», понимая, что Алексей не даст ответ, кто это, а обратил внимание на суть.

– Не думаю, что это так. Существующий политический строй пытаются подкосить две категории людей: идейные, как ваша Варвара Дмитриевна, которые считают, что с другим правителем жизнь станет лучше. И те, которые сами намереваются стать новыми правителями. Часто бывает, что последние руководят идейными, дают им иллюзию перемен.

– Довольно мрачную картину вы нарисовали.

Селиверстов затушил одну папиросу и достал новую.

– Правящему дому Романовых триста лет и три года. Практически как в сказке. Неужели вы думаете, что героя, который свергнет царя, могут звать Пила? Кстати, ваши мысли, откуда такое прозвище?

Алексей пожал плечами и принялся рассуждать:

– Это может быть прозвище, данное за любое сходное качество: тонкая, зубастая. Может быть визгливый голос. Может иметь склонность… к распиливанию чего бы то ни было! А может и не соответствовать человеку, быть словом, максимально далёким от его проявлений. Словом, непонятно, за что зацепиться. Как вы думаете, нужно искать скорее женщину или мужчина тоже может носить эту кличку?

Селиверстов пробурчал, не вынимая папиросу изо рта:

– Я думаю, нужно искать человека, которого знают все исполнители и заведомо уважительно к нему относятся. Чтобы, когда он объявит себя и предъявит права на власть, возражений не возникло. Хотя сейчас он может и не быть явным лидером, действовать скрыто. Как он и поступал с вашей барышней.

– Кстати, революционеры этого кружка общаются между собой с помощью одного жеста. И хулиганам он так же известен!

Алексей продемонстрировал жест Селиверстову. Тот скривился.

– Не доводилось встречать. Но в этом нет ничего удивительного. Тайные общества с давних времён обзаводятся подобными знаками. Чтоб загадочнее было! – ядовито заметил следователь. – Но спасибо, любая информация может пригодиться.

Папиросы догорели, говорить больше было не о чем. Мужчины распрощались, и Селиверстов покинул дом Эйлеров.

Алексей, прежде чем уйти, заглянул к отцу в кабинет, но, приоткрыв дверь, тут же отпрянул в смущении. Елена Сергеевна, всё ещё обиженная, с прямой спиной сидела в отцовском кресле, а Фёдор Фёдорович расположился на полу у её ног. Выглядело это так, будто провинившийся пёс ластится к недовольной хозяйке. И вздрагивает от счастья, когда она наконец запускает пальцы в его шевелюру.

Видеть родителей в столь интимный момент было одновременно неловко и радостно. Алексей бесшумно прикрыл дверь. Что ж, придётся уйти по-английски[74]. Он знал по их прежним редким размолвкам, что не пройдёт и получаса, как Елена Сергеевна простит отца. И что было такого в его нелепом увлекающемся отце, что его холодная аристократичная мать всегда позволяла ему то, чего не стерпела бы от других?

Алексея настигло полное смешение чувств. Он был одновременно зол на отца за грубость и благодарен ему за поддержку, беспокоился о матери и радовался, что она больше не будет настаивать на расследовании разгрома оранжерей. Как вообще получилось, что оба мужчины в их семье оказали пусть заочную, но вполне действенную поддержку малознакомой девице? Не иначе, Варвара Дмитриевна владеет колдовством!

Алексей рассмеялся собственным мыслям и со спокойной душой вернулся домой.