Алексей наблюдал суету, образовавшуюся в импровизированном концертном зале, и хмурился. И часа не прошло, а в госпитале уже две смерти. Это плохо. Прав был Дубов, несчастливый день. Но он тут же одёрнул себя. Ещё не хватало! Вскоре он начнёт как Дубов плевать через плечо и садиться на уроненную историю болезни!

Алексей вышел в коридор госпиталя и отыскал глазами Туманова.

– Господин Туманов!

Концертный директор замедлил шаг и обернулся.

– Андрей Давидович, прошу вас, верните свистульку.

Алексей протянул руку за птичкой. Вельская с изумлением взирала на него.

– Простите, Анна Юрьевна, это сделано не для вас.

– Вот как?

Вельская поджала губы, но тут же скомандовала немного резче, чем следовало:

– Ну что же вы, Андреа, верните птичку! Видите, Алексей Фёдорович волнуется.

Туманов молча протянул свистульку Алексею.

– Простите ещё раз, – положение было довольно нелепым, но по-другому сделать Алексей не мог, – и спасибо за выступление. Для раненых это большое событие. Вы порадовали людей.

Вельская фыркнула, а господин Туманов принял отсутствующий вид, будто Алексей сказал глупость, но было неприличным это заметить. Алексей отчего-то сразу понял, что «радовать людей» – последнее, что стала бы делать величайшая из певиц.

– Андреа, милый, подготовь автомобиль! – приказала Вельская.

Господин Туманов тут же исполнительно исчез, а Вельская произнесла недовольно:

– Какой чудовищный запах в вашей больнице, Алексей Фёдорович, не могу больше выносить его ни минуты!

Она решительно направилась к двери в конце коридора, выходящей на больничный балкон. Алексей принюхался. Пахло хлорной известью и камфорой, как всегда. Алексей отдал птичку первой попавшейся сестре милосердия с наказом отнести её плачущей сестричке и вышел на балкон следом за певицей.

Вельская стояла, глядя во двор пустым и равнодушным взглядом. К лицу она прижимала платок, а при появлении Алексея отвернулась.

Во дворе госпиталя господин Туманов беседовал с шофёром, натирающим и без того сияющие бока «Лорелея». Вельская смотрела на концертного директора, а Алексей искоса разглядывал лицо певицы. Если в помещении умело наложенный грим придавал ей иллюзию свежести, то в ярком солнечном свете следы возраста и бессонной ночи были хорошо заметны. Под носом было покраснение – у примы случилось кровотечение, и она безуспешно пыталась убрать платком его следы. В целом Вельская выглядела уставшей, причём уставшей много дней назад.

Спустя несколько минут Вельская недовольно заметила:

– Нельзя столь бесцеремонно разглядывать даму, Алексей Фёдорович. Чувствую себя как на приёме у врача.

– Я и есть врач. Не смущайтесь. Вам нехорошо?

Вельская в ответ только дёрнула плечом. Она подняла руку, намереваясь опустить вуаль, но передумала. Наоборот, повернулась к Алексею и, глядя ему в лицо, произнесла:

– Быть королевой сцены[68] – тяжкий труд, иногда невыносимый.

Она лучезарно улыбнулась, сделала шаг… и, потеряв сознание, упала. Не так ловко, как падают в руки кавалера барышни на балах, а тяжело и некрасиво, глухо ударившись о пол. Алексей тоже повёл себя не как романтичный кавалер. Присев рядом, он перевернул певицу и, проверяя пульс, закричал во весь голос:

– Носилки! Санитаров сюда!

* * *

Алексей смотрел на бледную женщину, лежащую без сознания на узкой больничной кровати, и не мог понять, где та жизненная сила, которая ещё полчаса назад колыхала весь госпиталь? Из каких глубин поднимались жизнелюбие и весёлость, зацепившие его на бульваре? Сейчас Вельская казалась исчерпанной до дна.

Алексей принял из рук сестры милосердия шприц, чтобы сделать Анне Юрьевне укол «Супраренина»[69]. Введение адреналина должно мобилизовать организм и заставить его бороться за жизнь. Пока не известен точный диагноз, другого варианта у него нет.

Алексей отодвинул лёгкую ткань рукава платья и нахмурился сильнее. Предплечье певицы было покрыто некрасивыми бурыми пятнами, мало похожими на бытовые синяки. Он ввёл препарат под кожу, и уже через минуту Вельская резко вдохнула, дёрнулась и открыла глаза. Её взгляд скользнул по Алексею, сестре, шприцу, и первыми словами был приказ:

– Уберите её. Закройте дверь. Никто не должен видеть этого. И позовите скорее Андреа!

Алексей кивнул сестре, та тихо вышла. Сам он наклонился к Вельской:

– Чем вы больны, Анна Юрьевна?

Вельская мигнула и прошептала:

– Leukaemia[70].

Помимо воли слёзы потекли из её глаз.

– Вы показывались врачам? Какое вы получаете лечение?

Вельская глухо ответила:

– Лечения нет… Мне сказали, что я обречена.

Алексей в задумчивости прошёлся по палате. В правильности диагноза, поставленного Вельской, он не сомневался. Если он невооружённым глазом видит признаки, то мнению коллег можно доверять. И всё же он сказал:

– У вас достаточно средств и возможностей обратиться ко всем лучшим врачам страны. Нужно показаться кому-то другому.

Вельская горько усмехнулась:

– Никто не хочет связывать своё имя со смертью известной певицы. Банальные трусы! Последний был самым смелым и очень дорого взял. Он сказал, что нет смысла лечить человека, которому осталось жить несколько недель. Посмел заявить это мне в лицо… Отказался от меня, идиот…

В её голосе прозвучали нотки женского разочарования. Алексей поморщился. Удивительно, до какой степени Анна Юрьевна убеждена в собственной привлекательности, что умудряется примешивать обольщение даже туда, где оно совсем неуместно.

Дверь в палату распахнулась, и в неё ворвался запыхавшийся концертный директор. На мгновение он замер, оценивая обстановку, потом двинулся мелкими шажками, непрестанно вглядываясь в лицо Анны Юрьевны. Та надула губки.

– Андрей Давидович, вы смотрите на меня, будто на мышь дохлую! Извольте сделать лицо поприятнее!

Туманов с облегчением рухнул на ближайший стул, стянул котелок и принялся им обмахиваться.

– Ругайте меня, Анна Юрьевна, ругайте, сколько вашей душе угодно! Только не пугайте больше так! Я бежал… так бежал, будто я из Греции герой в сандалиях с крылышками, а я ведь не он.

Туманов развёл пухлыми ручками, удивляясь этому несуразному несовпадению. Он отёр пот со лба, убрал платок и шляпу и, приподняв с постели ладонь Анны Юрьевны, великосветски прижался к ней губами.

– Простите моё ворчание, милая Анна Юрьевна. Если прикажете, буду бегать. Только…

Он замолчал, всхлипнув и отчаянно справляясь с нахлынувшими чувствами. Вельская выдержала некоторое время и выдернула руку:

– Довольно причитать, Андреа, со мной всё хорошо.

Это была откровенная ложь, и Алексей предпочёл вмешаться:

– Господин Туманов, Анне Юрьевне требуется лечение. И как можно скорее.

Туманов замер, в нерешительности переводя взгляд с Алексея на певицу и обратно. Вельская равнодушно заметила:

– Я всё ему рассказала.

Туманов воспринял эти слова как команду и, мелко кивая, забормотал:

– Лечение – это прекрасно! Это совершенно правильно, мы же не против! Но медицинские светила не проводят нам лечения! Они раз за разом берут всё дороже и ничего не делают!

Алексей рассердился:

– Быть такого не может! Не бывает, чтобы все врачи отказались!

Туманов беззвучно булькнул ртом, не найдя, что ответить, а Вельская взглянула с интересом:

– Вы бы взялись лечить меня, Алексей Фёдорович?

Алексей не ответил. Его квалификации недостаточно для такой работы, но отказать в помощи он не мог. Его учили бороться со смертью, а к Вельской она подошла уже слишком близко.

Господин Туманов воспринял молчание Алексея по-своему. Он вскочил, подхватил Алексея под локоток и отвёл в сторону. В рамках крошечной палаты этот манёвр не имел смысла, он лишь обозначал приватность разговора. Туманов начал полушёпотом, аккуратно подбирая слова:

– Скажите, уважаемый Алексей Фёдорович, гонорар какого размера устроит вас, чтобы оказать нам посильную помощь?

И, не давая Алексею ответить, высказал своё предложение:

– Как бы вы отнеслись к тому, чтобы для начала я выписал вам вексель, допустим, на тысячу рублей?

Алексей едва не расхохотался. По всей видимости, эта цифра должна была поразить госпитального врача до глубины души и лишить его всяческих сомнений. Но милейший Андрей Давидович не знал, что вчера Алексей уже держал в руках вексель на гораздо большую сумму. Только не могли эти бумаги оказать влияние на его решение.

– Если за эту сумму вы ждёте от меня чудес, то их не будет, – сердито отрезал Алексей. – Прежде я должен осмотреть Анну Юрьевну и подумать, что можно предпринять…

Пока они беседовали, дверь в палату время от времени приотворялась и внутрь заглядывал обеспокоенный и любопытствующий персонал. Даже доктор Дубов не удержался. После каждого открытия двери Вельская бросала на Туманова сердитые взгляды, и в какой-то момент Андрей Давидович просто начал удерживать пухлой ручкой дверь изнутри, шепча Алексею:

– Уважаемый доктор, смею заметить, что королеве романсов в лечении крайне необходима конфиденциальность. Мы не можем позволить себе слухи, понимаете, Алексей Фёдорович?

– Мне казалось, слухи – ваш хлеб, – недовольно пробурчал Алексей. Недоволен он был поведением персонала, но объяснять гостям этого не стал.

– Не такие, дорогой! Не такие! – эмоционально бросился объяснять Туманов. – Скандалы, любовные связи, эпатаж – всё, что угодно! Но только не болезнь.

Последнее слово он произнёс шёпотом, а Вельская отвернулась.

– Вот и покараульте за дверью, пока я занимаюсь с Анной Юрьевной, – чуть резче, чем следовало, заявил Алексей. – Обеспечьте приме конфиденциальность.

Пятясь и ободряюще кивая, господин Туманов удалился.

Пациенткой Вельская оказалась примерной. Она безропотно выполняла все требования Алексея, пока тот осматривал её. Закончив, он произнёс:

– Я рекомендовал бы вам пребывание в госпитале.

Вельская дёрнула плечом:

– Хотите, чтобы я лежала здесь, среди вшивых солдат?

– Со вшами мы боремся, на фронте они неизбежны. Я выделю вам отдельную палату. Вам нужно находиться под непрестанным врачебным присмотром.

Анна Юрьевна глянула на него искоса и неожиданно мурлыкнула:

– Вот приезжайте ко мне и присматривайте.

Алексей чуть не отшатнулся. Нужно будет научиться не реагировать на провокации этой женщины. Судя по всему, они неистребимы. И, будто не слыша её, продолжил по делу:

– Лекарства, которые вам нужны, в аптеке не купить. Я изготовлю их сам. Вечером, часов в восемь, пришлите человека за ними. Адрес я напишу.

Он подошёл к столу и, окунув перо в чернильницу, аккуратно вывел свой адрес печатными буквами, полагая, что даже грамотному слуге будет сложно прочитать слова, написанные его обычным «врачебным» почерком.

Вельская приняла листок и спросила:

– Вы же знаете, что всё бесполезно… Почему вы согласились? Вам стало жаль меня, Алексей Фёдорович?

Она неожиданно погладила его по щеке, и Алексей не успел увернуться. Руки королевы были ледяными. Её пальцы холодными каплями скользнули со щеки по шее за край его воротничка. Вельская приблизилась и легонько выдохнула ему в лицо. Каким бы небольшим ни был опыт Алексея с женщинами, но понять, что именно так выглядит соблазнение, он мог. И у него есть доля секунды, чтобы решить, вступать в эту игру или нет.

– Вы интересный. До сих пор я видела в мужских взглядах восхищение и жажду обладать. Иногда страх. А вы другой, и я пока не понимаю какой.

Алексей сделал шаг назад. Рука Вельской соскользнула вниз.

– Я не жалею вас. Мне жаль, что это случилось с вами. Есть разница, и существенная. И я не считаю, что бороться за жизнь бесполезно.

Вельская выпрямилась, опустила вуаль на лицо. Почему-то казалось, что она недовольна его ответом.

– Будет немного грустно, когда вы разочаруетесь, Алексей Фёдорович. Это случится довольно скоро… Андреа!

Туманов тут же скользнул внутрь. Вельская положила руку ему на локоть и, не прощаясь с Алексеем, вышла из палаты. Она двигалась медленно, но это была неспешность примы. Ни за что на свете нельзя было заподозрить, что эта женщина больна.

Алексей вышел за ними. Хорошо бы обдумать положение, в которое он попал, но доктор Дубов с другого конца коридора уже делал ему большие глаза.