Когда Алексей добрался до госпиталя, вошёл в кабинет и поздоровался, доктор Дубов даже головы не повернул. Владимир Семёнович был занят: резал скальпелем газету. Левой рукой он держал газетный лист на уровне глаз, а правой нарезал тонкую «лапшу», целя лезвием между строк. На полу у его ног лежал целый ворох бумажных обрезков. Видно, упражняется Дубов уже значительное время.

В какой-то момент рука его дрогнула, скальпель скользнул в сторону, отрезая неровный кусок.

– Не получается, – разочарованно выдохнул Дубов и наконец повернулся: – Боюсь, Алексей Фёдорович, оперировать сегодня будете вы, меня руки не слушаются. Доброе утро, хотя не доброе оно совсем.

Алексей подошёл ближе.

– Что-то случилось?

Дубов аккуратно, даже не звякнув, опустил скальпель в лоток. Потом со всем раздражением ткнул пальцем в остатки газеты.

– Вот, пожалуйста, вторая волна мобилизации объявлена, мальчишек набирают![64] Будто нам сейчас работы мало!

– Вы из-за новостей так расстроились?

Дубов вздохнул и сразу поник:

– Варюша моя ушла. Явилась с утра разнаряженная, будто гуляла всю ночь, и заявила с порога, мол, ищите себе, Владимир Семёнович, другую помощницу, а я отбываю вон. И из прачечной заодно… отбываю. Только где же я такую найду? Я уж прощения стал просить за ссылку дурацкую эту, а она ни в какую. В щёку меня поцеловала и ушла… Укатила с мужчиной на авто. А я, будто брошенный жених, за нею побежал, представляете? Во двор выскочил. Да только они сразу уехали. Видать, дальше гулять.

Дубов растерянно потёр небритую щёку. Алексей насторожился.

– Что это за авто было, Владимир Семенович?

– Да бог его знает! Я в автомобилях не особо силён. А духи-то у неё, задохнуться можно! Красавица она, конечно, да только в форме сестры милосердия мне больше по нраву была. Хотя её тоже понять можно. Молодая ещё совсем, а я её… бинты стирать. Эх, упустил я девку, Алексей Фёдорович! Обидел, ушла вот. Давно её надо было из прачечной-то возвращать, а я, старый дурак, не звал.

Алексею стало неловко.

– Не корите себя, Владимир Семёнович! Возможно, у Варвары Дмитриевны другие причины были, а вовсе не ваше наказание.

– Да куда там, не утешайте! Вот, распереживался, руки дрожат, собраться не могу. Так что, Алексей Фёдорович, плохой из меня сегодня хирург, вы уж сами… Главное, чтобы сегодня срочного не приключилось или тяжёлого…

Дубов сел, расправил перед собой остатки газеты и уставился в них невидящим взглядом.

Алексей отошёл к окну. Внизу, под окнами, развешаны для просушки простыни и бинты, чуть дальше те самые задние ворота, откуда Варю забрал автомобиль. И что прикажете делать? Вновь бежать за ней, разыскивать и выяснять? Будь Варя в госпитале, у Алексея оставалась бы надежда на её благоразумие, всё-таки служба, ответственность перед людьми дисциплинирует. А так… боязно даже предположить, куда занесёт судьба Варвару Дмитриевну. И с кем она, позвольте спросить, провела эту ночь? Алексей был уверен, что после их тяжёлого объяснения Варвара Дмитриевна останется дома, утопая в слезах. А она вот!

Алексей подавил невесть откуда взявшееся раздражение и принялся натягивать халат, готовясь к обходу. Удивительное свойство есть у медицинской униформы: пока ты в халате, всё личное отступает. Иногда это очень полезно!

Возможно, он излишне старательно пытался отвлечься от личного, потому что, оправляя халат, смахнул со стола лоток со скальпелем, и тот, звеня, поскакал по полу.

Дубов расстроенно откинулся на спинку стула и поворчал:

– Вот теперь уж наверняка! И срочное будет, и тяжёлое! Осталось только подождать!

В ту же секунду дверь в кабинет распахнулась и на пороге появилась одна из сестёр милосердия. Вид у неё был изрядно встревоженный и запыхавшийся.

– Алексей Фёдорович, Владимир Семёнович, калеченого привезли, совсем плохой. Сёстры уже операционную готовят!

Дубов хлопнул себя по коленям и встал, укоризненно выговаривая Алексею:

– Не будет сегодня нам спокойствия, ни минутки, помяните моё слово, Алексей Фёдорович! Идёмте уж, посмотрим, что нам привезли. Авось справимся вдвоём-то. Только уж я на подхвате буду…

Алексей вышел вслед за пожилым хирургом. Разумеется, он не раз слышал о врачебных приметах, но до сих пор позволял себе относиться к ним… снисходительно. Возможно, пора ему пересмотреть свою точку зрения.

Пациент, лежащий на операционном столе, был совсем нехорош. Выглядел он так, будто побывал внутри «Обыкновенной американской машинки для рубленых котлет и мясного фарша»[65].

Алексей быстро ощупывал взглядом пациента. Плохо, очень плохо. Тяжёлый вдох, а вместо выдоха кашель с кровью. Похоже, сломанные ребра пробили ему лёгкие. Ингаляционная анестезия не подойдёт.

– Разрыв лёгкого, – словно в ответ его мыслям, проворчал Дубов.

– Эфир убрать, – скомандовал Алексей сестре, держащей наготове маску, – вводим обезболивающее внутривенно.

Алексей поднял руку со скальпелем, ожидая, пока сестра введёт анестезию и можно будет делать разрез. Однако предпринять ничего не успел, потому что двери за его спиной открылись, и кто-то вошёл в операционную. Алексей увидел только, как замерли на месте сёстры милосердия да вытаращил глаза Владимир Семёнович. Даже марлевая повязка на лице не смогла скрыть его изумления.

– Приветствую вас, господа! – произнёс низкий певучий голос.

Алексей повернулся. В распахнутых дверях стояла и улыбалась нарядная Анна Юрьевна Вельская в кокетливой шляпке с разноцветными перьями. Сзади, сложив руки в извиняющемся жесте, пытался казаться невидимым господин Туманов.

Алексей мгновенно пришёл в бешенство и рявкнул:

– Что вы здесь делаете? Выйдите немедленно!

Вельская с весёлым изумлением взглянула на гневающегося хирурга. Алексей мысленно застонал. Именно эта дама ему сейчас категорически нужна, и портить с ней отношения сыщику Эйлеру было бы ох как некстати. Но оперирующий хирург не мог перенести столь вопиющее пренебрежение к больничным правилам. Вельская собиралась сказать, по видимости, что-то шутливое, но её перебил скорбный голос Дубова:

– Не успели мы, Алексей Фёдорович, помер он.

Господин Туманов не удержался от вскрика.

Алексей повернулся к пациенту. Моментально удостоверился, что Дубов прав. Выдохнул и аккуратно, без звона, положил скальпель в лоток, протянутый сестрой милосердия. Дубов снял маску и протянул тоскливо:

– Несчастливый сегодня день, несчастливый! Жаль, что до вечера ещё так далеко.

И расстроенный хирург вышел из операционной.

Вельская, наоборот, совершенно не смущаясь, двинулась к операционному столу. Алексей наблюдал за ней и с каждой секундой больше хмурился. Он не видел на лице певицы скорби, тревоги или брезгливости, только любопытство. Она рассматривала погибшего как диковину, достойную кунсткамеры. Алексею стало неприятно. Он взял простыню и накрыл ею пациента. На лице Вельской мелькнуло обиженное выражение, впрочем, оно тут же скрылось под ласковой улыбкой, обращённой к Алексею.

– Признаюсь, вы удивили меня, Алексей Фёдорович, много лет никто не смел на меня кричать и гневаться. Лет… (она взглянула на Туманова, словно ожидая, что тот поможет ей вспомнить) десять? С того момента, как умер мой муж. Право слово, это даже бодрит. Вчера вы мне показались немного робким.

Вельская подняла руку, будто собиралась погладить его по щеке. Алексей сделал шаг назад.

– Давайте покинем операционную. Мы сможем побеседовать в другом месте.

Выходя, он скомандовал сёстрам:

– Труп в прозекторскую, буду вскрывать.

И краем глаза уловил, как в ответ на его слова Вельская слегка поморщилась, будто он портил ей спектакль излишней реалистичностью.

В коридоре, чтобы хоть что-то сказать, Алексей заметил:

– Не ожидал увидеть вас так скоро, Анна Юрьевна.

Вельская в недоумении подняла брови:

– Вы же сами просили меня устроить перформанс!

Туманов быстро закивал, подтверждая.

– Ведите нас скорее к раненым, Алексей Фёдорович!

Не успел Алексей что-либо сказать, как молоденькая сестра милосердия, оказавшаяся рядом, пропищала с распахнутыми от восторга глазами:

– Анна Юрьевна, неужто вы споете для нас?

Вслед за ней весь персонал госпиталя подошёл чуть ближе.

Вельская слегка повернула голову в сторону сестрички и насмешливо ответила:

– Разумеется, спою. Разве я хуже Шаляпина?[66]

И добавила, глядя в глаза Алексею:

– Если Алексей Фёдорович позволит, конечно.

Алексей кивнул. Конечно, он позволит. И, несомненно, переговорит с Дубовым о дисциплине среди медицинских сестёр.

Концерт организовался стремительно. Слушатели собрались в самой большой палате госпиталя, которую и пациенты, и персонал не любили за её гулкость и неуютность. Но для выступления она подходила лучше всего. Больные, обитающие в этой палате, одномоментно стали значимыми и уважаемыми людьми, по воле своей распределяющие места среди страждущих искусства.

Пока все собирались и рассаживались, к Алексею подошёл возбуждённый Дубов:

– Алексей Фёдорович, как это вам удалось уговорить её спеть? Признаюсь, я Анну Юрьевну не сразу признал. Одно дело, лицо на картинках видеть, а другое – вживую. А вы молодец, порадовали народ! Эх, а день-то исправляется!

Анна Юрьевна ходила среди раненых, без страха протягивая руки самым увечным, улыбаясь и отшучиваясь на несмелые комплименты. За ней тенью следовал Туманов. Невесть откуда появились открытки с изображением Вельской, раненые протягивали их, просили подписать. Туманов извлёк из внутреннего кармана серебряную дорожную чернильницу и ручку с выдвигающимся пером и, любезно подставив спину Анне Юрьевне, работал для неё письменным столом.

Алексей смотрел на Вельскую и не верил своим глазам. В палате собрались совсем простые люди: солдаты, в основном набранные по призыву крестьяне; юные сёстры милосердия, оказавшиеся в госпитале лишь потому, что война потребовала рабочих рук, да санитары, выполнявшие тяжёлую и грязную работу. Вельская обходилась со всеми ласково и участливо, не выказывая ни малейшего презрения, с каким отнеслась к господам, оплатившим дорогие билеты на концерт в «Безумной ночи». Сейчас она была такой же простой и настоящей, как люди вокруг неё. Или только казалась такой?

Тем временем раздача автографов завершилась, все уселись и притихли. Анна Юрьевна заняла место в центре комнаты, лукаво оглядела присутствующих и запела немудрёный деревенский романс[67]. Алексей слышал его, и не раз, когда Михаил заводил пластинки на скрипучем полковом патефоне. Тогда Алексея лишь забавляло, как романтично передаёт песня страдания влюблённых. Михаил же слушал, замерев, сосредоточенно глядя перед собой.

Здесь, в палате, каждый тоже был увлечён созерцанием своих внутренних картин. Физически находясь рядом, слушатели были в разных мирах. Голос Вельской позволил им отправиться туда. Алексей с удивлением обнаружил, что у ехидного Дубова повлажнели глаза, а молоденькая сестричка, благодаря несдержанности которой случился этот концерт, неотрывно и очень печально смотрит на раненого, чьё лицо закрыто повязкой, а пальцы мнут кусочек глины. «Свистульку слепит или курительную трубку», – подумал Алексей. Нехитрые эти поделки уже несколько дней появлялись в госпитале, радуя больных. Из темноты, где жил сейчас этот солдат, приходили прекраснейшие вещи.

Алексей взглянул на Анну Юрьевну. Она тоже была не здесь. Прикрыв глаза, она была в местах, где создавались воспоминания о том, что она пела. Вельская моргнула, и по щеке её скатилась неожиданная слеза. Алексей успел заметить, как дёрнулся Туманов, вынимая из кармана платок. Но подавать не стал, не желая прерывать исполнение.

Эта слеза поразила Алексея сильнее всего остального. Он внезапно вспомнил, как громко и некрасиво рыдала Варя в «Афонькином кабаке», обвиняя его в трусости, а он совсем не мог смотреть на неё и видел лишь кружащиеся в чашке чаинки. Такие же беспощадные, как лепестки пепла, летающие в воздухе после взрыва хирургической палатки.

Очнулся он от аплодисментов. В гулкой палате они звучали особенно громко и восторженно. Вельская махнула рукой, прерывая их. Моментально переменившись, она запела новое. След от слезы Вельская отёрла тыльной стороной ладони, игнорируя протянутый Тумановым платок. Тот, демонстрируя разочарование, сел на место.

Алексей внезапно осознал, в чём заключается главная сила Вельской. Своим голосом она поднимает в людях то, к чему они сами, отдельно от неё, боятся прикасаться. Она позволяет им видеть и чувствовать. Это притягательно, как бездна. Так же красиво и страшно.

Он постарался больше не слушать. Цеплялся за разум, заставляя себя смотреть на детали и анализировать происходящее. Иначе он вновь окажется там, где чувства слишком сильны, где нет правильных ответов и девушка с лисьими глазами стоит слишком близко. А ещё там боль, которую не заглушить лекарствами. Хотя… Алексей спасительно задумался.

Если допустить, что эмоции – в той же мере производное тела, как и остальные ощущения, тогда на их интенсивность можно влиять медикаментозно. Опиаты притупляют физическую боль, но могут ли они повлиять на боль души? Алексей вспомнил блаженную пустоту, наполнявшую его жизнь, пока он был пациентом в этом госпитале. Стараниями Варвары Дмитриевны он получал изрядную порцию обезболивающего и был избавлен… вообще от всего. Алексей осознал, что его не волновало тогда ничего, кроме изредка возвращающейся боли в бедре. Другого не существовало, эмоций не было. И нельзя сказать, что это было плохо. Неизвестно, какая боль мучила бы его сильнее, от ранения или от невыносимой вины. Лекарства действительно глушат душевную боль. Почему же человечество не пользуется этим?

Алексей поднял глаза и увидел ответ на лице молоденькой сестрички. Она улыбалась, не замечая собственных слёз, глядя на волшебную птичку, которая уже родилась в руках слепого солдата. Спасаясь от боли, можно лишиться и остального, потому что радость уйдёт вместе с нею. Лекарство отберёт без остатка всё, что делает человека живым.

Вельская уже закончила петь и с жадностью оглядывала аплодирующих ей людей, впитывая их восторг и благодарность. Она слегка подрагивала, будто мёрзла, но может, от возбуждения. Певица улыбалась, глядя на зрителей особым, понимающим взглядом, будто говоря людям: «Я знаю, к чему вы сейчас прикоснулись». Внезапно она остановила взгляд на слепом солдате и пошла к нему. Все замолчали.

Вельская приблизилась, разглядывая птичку. Потом протянула руку и взяла её. Ладонь раненого безвольно скользнула вниз. Сестричка ахнула. Анна Юрьевна наклонилась ниже, внимательно поглядела на солдата, поднесла ладонь к его губам. Через мгновение поцеловала его в лоб. «Он умер!» – выпрямившись, объявила она.

И в этот момент все задвигались. Дубов, ругнувшись, метнулся к пациенту и принялся искать пульс. Сестра милосердия зарыдала в голос, её тут же постарались увести. Остальной персонал разгонял больных по палатам. Вельская не спеша вышла в коридор со всеми, между делом передав птичку Туманову.

Перформанс закончился.