Следующим утром Алексей открыл глаза лишь для того, чтобы тут же закрыть их обратно. Ночь не принесла облегчения, он будто проснулся во вчерашнем дне. В голове, совершенно не щадя его, мелькали картины, от которых хотелось взвыть не хуже собаки Баскервилей. Алексей полежал минуту, оценивая внутренний калейдоскоп. Потом протянул руку за лекарством и всыпал в рот спасительное обезболивающее.

Через несколько минут стало легче. И веселее. Вместе с болью отступили неприятные мысли. Алексей даже улыбнулся, вспоминая, какое глупое лицо было у следователя Макрушина, когда он выудил из умывальника бутылку смородиновой настойки. Прав господин Мендель, весьма полезная в хозяйстве оказалась вещь.

Ещё более Макрушина расстроился от находки приставленный к Алексею наблюдатель. Едва не оттолкнув начальство, он самолично обыскал умывальник. И, не удовлетворившись осмотром, злобно рыкнул:

– Где пистолет?

Мама учила Алексея быть честным, и он с удовольствием бы ответил: «Тот пистолет, который вы изволили подложить мне, пару минут назад унёс в своём саквояже господин Мендель. Тем же путём, которым вошли вы, – через тайный ход. Если поторопитесь, сможете его догнать».

Но жалко тратить честность на таких людей! Поэтому Алексей сделал такое же глупое, как у полицейского, лицо и спросил:

– Какой такой пистолет?

Конечно, после этого городовые, прикрываясь официальным словом «обыск», разнесли его квартиру во второй раз. Хорошо хоть отравленный коньяк Мендель тоже благоразумно забрал.

Алексей был признателен пожилому нотариусу, но слегка смущён их отношениями. Вчера, наскоро прощаясь в дверях тайного хода, Алексей проговорил растерянно:

– Даже не знаю, чем заслужил ваше расположение, господин Мендель.

Нотариус, прежде чем шагнуть в темноту, сухо ответил:

– Вы единственный, кто заметил моё одиночество. Считайте эту небольшую услугу моей благодарностью.

Алексей встал с кровати и, как был, в нижней рубашке и кальсонах, направился за дверь. Для одного безотлагательного дела ему понадобится дворник. Впрочем, одумавшись, вернулся и брюки надел.

Посещение дворника по утрам полезно вдвойне: во-первых, можно получить бодрящий душ из ведра на заднем дворе (брюки, конечно, теперь придётся сушить), а во-вторых, у этого человека всегда есть доски и гвозди, если вам необходимо избавиться от потайного хода.

Алексей не особо умело обращался с молотком, но испытать удовольствие от заколачивания двери тайного хода у него получилось. Мысль, что таким образом он застрахует себя от незваных гостей и подкинутого оружия, грела душу. Как было бы чудесно, если бы всё в жизни можно было упорядочить одной доской с двумя гвоздями!

Подкинутый пистолет был вещью в высшей мере странной. По логике следователя Макрушина, выходило, что Глафира Степановна своими руками достала пистолет из секретера и принесла его в церковь. А после её убил Алексей её же собственным оружием, которое не забрал с собой, а бросил тут же, на месте преступления. Некоторое время спустя пистолет нашёл господин Макрушин, а его помощник подкинул оружие Алексею. При таком раскладе выходит, что каждый из участников совершил чудовищной глупости действия. И, конечно, никакого отношения к правде эта схема не имеет.

Алексей вдруг понял, что не так. Пистолет, найденный им в собственном умывальнике, несомненно, принадлежал Глафире Степановне. Такую инкрустацию изготавливают на заказ в единственном экземпляре. Да только костяное украшение было таким же чистым и свежим, как в тот момент, когда Алексей увидел его впервые. Ни грязи, ни царапин. Как же мог пистолет так сохраниться, оказавшись под обломками камней взорвавшейся церкви? Ответ один – его в тот момент там не было. Но, к сожалению, этот ответ ничего не объясняет, а лишь рождает дальнейшие вопросы. Где на самом деле был пистолет? И где его раздобыл следователь Макрушин? Слава богу, ответ на вопрос «зачем он его раздобыл» у Алексея имелся – чтобы отправить военного хирурга Эйлера на каторгу.

Закончив с тайным ходом, Алексей собрался в госпиталь. Но прежде ему необходимо навестить особняк Малиновских. Сам факт, что вчера он лицезрел бутылку с коньяком, говорил о том, что старый лакей Иван повторно солгал. И Алексей не собирался с этим мириться.

После упражнений с молотком кисти болели и подрагивали. Будем надеяться, что срочных операций сегодня не случится. В крайнем случае придётся попросить встать к столу Дубова, а самому ассистировать. Алексей скрипнул зубами. Всё это плохо и непрофессионально, но по-другому не выходит.

Выйдя из дома, Алексей купил свежий выпуск «Московского листка». Просмотрел на ходу. Ничего интересного в номере не оказалось. Ни одной статеечки, подписанной псевдонимом «Неравнодушный гражданин». «Бездельничаете, господин Квашнин, впустую пьёте свой журналистский чай!» – подумал Алексей и выкинул газету в ближайшую урну[63].

Странная ссора с Квашниным случилась так некстати, именно в тот момент, когда ему нужен напарник для обсуждения новых сведений. Алексей тут же разозлился на себя: а был ли тот напарник? И пусть многое в газетчике ему действительно нравилось: неуёмная активность, например, а ещё невесть откуда взявшийся кругозор и умение перевоплощаться и, конечно, дух авантюризма – то, чего в самом Алексее не было совсем, но насильно мил не будешь. Рыжий играет с людьми и с ним тоже, как ни прискорбно это признавать. И всё же… с ним было интересно.

Добравшись до особняка Малиновских, Алексей решил использовать единственное доступное ему сейчас оружие – внезапность – и сделал то, о чём прежде даже подумать не мог – вошёл в чужой дом с чёрного хода, да ещё и без стука.

Особняк жил тихой, скрытой от посторонних глаз жизнью. Пахло едой, на кухне позвякивала посуда, очевидно, здесь готовились завтракать. Когда Алексей неслышно появился на пороге кухни, кухарка Катерина взвизгнула и, как в прошлый раз, кинулась прочь. Да только Алексей её удержал и легонько подтолкнул обратно. Иван, сидевший за столом, наблюдал за этой сценой с неодобрением.

Заняв пост в дверях, Алексей спокойно произнёс:

– Ну, Катерина, рассказывай, как барина своего отравила.

Девушка, забившись в угол, только мелко крестилась и поскуливала от страха. Иван в сердцах сплюнул, брякнул ложкой об стол и набросился на кухарку:

– Говорил тебе, дура, езжай к родне! А она ни в какую! – Это уже Алексею. – Всё хахаля своего ждёт, цыгана этого!

– Не цыган он! – пискнула из угла кухарка.

– Да хоть чёрт! Пойдёшь теперь заместо него на каторгу, уж барин позаботится!

Кухарка завыла сильнее.

– Прекратите! – рявкнул Алексей. Медленно, едва удерживая гнев, приказал: – Катерина… я жду разъяснений. Подробно. И без слёз!

Взглядом пригвоздил Ивана, который дёрнулся было что-то сказать, прошёл к столу, придвинул к себе тарелку и принялся накладывать утреннюю кашу из чугунка. Отчего бы не позавтракать, раз оказался к столу?

Кухарка, испуганно наблюдая за его действиями, прошептала:

– Чего разъяснять-то?

– Что за цыган?

– Не цыган он! Волос тёмный, а глаза-то синие! – Девушка всхлипнула. – Он… на рынке ко мне подошёл. Слова говорил красивые. Будто и по-русски, а не так. Слова обычные, а получается ласково. Добрый он…

Иван сплюнул, но промолчал.

– С акцентом говорил? – нахмурился Алексей.

Катерина замерла, непонимающе глядя на него. Чтобы не тратить время, объясняя неграмотной кухарке слово «акцент», Алексей просто махнул рукой:

– Про коньяк рассказывай.

Он явно переоценил собственную развязность. В таких условиях каша не лезла в рот. Но он продолжил сидеть, с раздражением глядя поверх тарелки.

Катерина закивала:

– Он всё говорил: «Зачем твоей старухе целый подвал коньяку? Она столько до конца жизни не выпьет!» Она… и не выпила…

Девушка снова зарыдала.

– Это он уговорил тебя подменить коньяк?

Она кивнула:

– Он сказал, принеси мне, я на рынке продам хорошо, дорого выйдет, у нас денежки будут. А чтобы Иван не заметил, на их место бутылки с чаем поставь. Много же… и одинаковые все, когда ещё обнаружат…

– И он дал вам бутылки? Вы их отнесли в подвал, думая, что внутри чай?

Катерина кивнула. Иван не выдержал:

– Барин, да что ты говоришь с ней! У ней мозгов, как у курицы! Когда Дмитрий Аполлонович помер, она и не поняла ничего, больше убивалась, что хахаль её пропал и не появляется! У всех баб разум в подоле, что у кухарки, что у барыни!

– Ты сам видел его? Цыгана этого?

Иван покачал головой.

– Где-то у рынка он её и охаживал, здесь не появлялся. Видел бы, своими руками придушил, вот те крест! Прости меня, Господи! – перекрестился Иван, обернувшись к иконе.

– Ты же понимал, что Дмитрия Аполлоновича убили, что ж молчал?

Иван сурово взглянул на него.

– Чтобы девчонку на каторгу отправить? За дурость её? Кобеля этого, Дмитрия вашего Аполлоновича, не жалко. Помер, и пёс с ним! Пусть на том свете помается за то, что Глафирушку обижал! Она, – он кивнул на Катерину, – все в ноги мне бросалась, плакала. Да я и велел ей молчать!

Алексей только головой покачал. С одной стороны, его восхищало, с какой яростью защищает старый лакей своих женщин: Глафиру Степановну да эту глупую Катю. Ну а с другой, что теперь делать ему?

– Катя, так почему вы не уехали к родне, как велел вам Иван? – чтобы хоть как-то оттянуть время, спросил он.

– Не примут они, – прошептала девушка. – Понесла я.

По тому, как обречённо застонал Иван, Алексей сделал вывод, что и тот был не в курсе. Алексей поднялся, собираясь уходить, но в дверях его настигла запоздалая мысль. Он повернулся:

– Катя, а сколько было бутылок с чаем?

– Три. Я за раз бы больше и не унесла. Тяжёлые.

Алексей посмотрел на Ивана.

– Иван, нужно срочно отправить записку в «Афонькин кабак», чтобы они не подавали гостям коньяк, который ты им продал.

Иван согласно кивнул.

– Где можно взять бумагу и чернила?

– Так у Глафирушки в кабинете.

Через несколько минут Алексей стоял в гостиной Глафиры Степановны и смотрел в окно: Иван на улице давал наставления мальчишке, вызвавшемуся доставить записку в кабак. На душе было неспокойно.

Он огляделся. В этой комнате Глафира Степановна принимала его в первую встречу, и с тех пор ничего не переменилось. Две стопки бумаги лежали в секретере ровно так, как ему запомнилось. «Неужели полиция не проводила обыск после её гибели?» – мелькнула мысль.

Алексей подошёл к секретеру и выдвинул ящик, где прежде лежал пистолет. Разумеется, он был пуст. Автоматически Алексей выдвинул следующий ящик. Там лежала расходная книга, на которую он в прошлый раз не обратил внимания. Алексей вытащил книгу, из неё выпало прощальное письмо Михаила, написанное на открытке с портретом Вельской. Кто же знал, что всё так повернётся?

Он раскрыл расходную книгу на последней исписанной странице. Мендель утверждал, что у Малиновской в делах порядок, как на погосте. Что ж, посмотрим.

Алексей пробежал глазами по строчкам. Вот, пожалуйста, аккуратно записанные траты на похороны мужа, а ведь казалось, что Глафира Степановна не в себе. Но привычке заносить расходы в тетрадь она не изменила. Только напротив «Платья траурного» – мокрое пятно, от которого расплылась уплаченная сумма. Вероятно, это капнула слеза.

Алексей перелистнул страницу назад. Его внимание привлекла запись, сделанная в день смерти Дмитрия Аполлоновича: «Пятнадцать тысяч рублей передано господину М.» Интересно, за какие услуги? Уж не за подделку ли заключения о смерти, господин Макрушин?

В комнату вошёл Иван. Алексей поднял на него глаза:

– Скажи-ка, Иван, разве полиция не интересовалась этой книгой?

– Никак-с нет.

– Весьма опрометчиво с их стороны. Я её заберу. – Алексей решительно захлопнул тетрадь и довольно улыбнулся. Наконец-то у него появился весомый аргумент против каторги! Вряд ли господин Макрушин мог предположить, что педантичность Глафиры Степановны достигает такой степени, что она и взятку в расходную книгу внесёт.

Иван нахмурился, глядя на самоуправство Алексея, но возражать не стал, осторожничая.

Алексей ещё раз взглянул на фотографию Вельской и спросил:

– Иван, ты же всё знаешь! Почему молчишь, что у Дмитрия Аполлоновича была связь с Анной Юрьевной Вельской?

Иван глянул недовольно и пробурчал:

– Про неё говорить – только язык пачкать. Порочна она.

– Чем же? – делано удивился Алексей.

Иван поджал губы и принялся поправлять предметы вокруг себя, будто наводя порядок. Наконец он недовольно произнёс:

– Говорили люди, что ещё по молодости ребёночка она прижила, за то мать на неё и гневалась. А где тот ребёночек? – Иван остро взглянул на Алексея. – Сгинул. Сжила она его. Да с такой честный человек и здороваться побрезгует!

Алексей возмутился:

– Так Катерина сейчас в таком же положении! Только ты её не осудил, да и заботиться будешь, я уверен!

– Катерина девка деревенская, да дура к тому ж. Но своя. Не выбросишь ведь теперь её, всё ж не кошка. Ребёночка мы вырастим, дело нехитрое. А та была из благородных, понятие о чести имела, поди, а всё туда ж!

Алексей только головой покачал. Ему стало безумно жаль юную Анечку Белозерскую, оказавшуюся в центре людского осуждения. «Люди говорили» – самый весомый повод сломать жизнь девушке. А то, что судьба обошлась с Анной Юрьевой немилосердно, он уже не сомневался. Юная дворянка, лишённая наследства и с позором выданная за купца, – эти события говорят сами за себя. А ведь и у неё, получается, был свой синеглазый цыган. Не снова ли это Дмитрий Аполлонович, влюблённый в одну, женившийся на другой, обрюхативший обеих, да ещё и горничную?