Осенний ветер оказался превосходным помощником в борьбе с чувствами. Когда пальцы синеют, а зубы отбивают дробь, душевные терзания отступают на второй план. Но, к сожалению, решительности и ясности мыслей холод не способствует. Поэтому Алексей стоял перед тучерезом и не мог определить, что ему делать дальше. Логичнее всего было бы отправиться с объяснением к Елене Сергеевне, но на ещё один тяжёлый разговор не было сил. Поэтому, когда сзади хлопнула входная дверь и рядом встал рыжий, он испытал своеобразное облегчение. Даже если несносный газетчик напросится к нему на постой, это будет приятнее, чем ночь наедине с мрачными мыслями.

Рыжий моментально нахохлился от ветра и заявил:

– Она меня выгнала. Обозвала вашим дружком.

Голос его при этом звучал не соответственно тексту, да и выглядел Антон Михайлович довольным. «Будто кот, лизнувший хозяйскую сметану», – подумал Алексей. Неприятное предчувствие поднялось внутри, и, вглядываясь в лицо рыжего, Алексей спросил:

– А вы мне друг, Антон Михайлович?

Газетчик не ответил, безмятежно оглядывая переулок.

– Я задал вам вопрос.

Рыжий повернулся, снисходительно глянул на Алексея. И ласково, как говорят с несмышлёнышами, ответил вопросом на вопрос:

– Ну, Алексей Фёдорович, право слово, где вы видели, чтобы кошка с мышкой подружились?

Алексей моментально разозлился. Видимо, не потушил холодный ветер всю имеющуюся в нём злость.

– И за кого вы меня держите в вашей присказке?

Рыжий пожал плечами:

– За мышь?

Ну конечно, самомнения Квашнину не занимать!

Рыжий примирительно развёл руками:

– Мы разных пород, это совершенно ясно. Ей-богу, Эйлер, что вы горячитесь? Вечно вы всё усложняете…

– А у вас всё просто? Я ведь совсем не знаю вас, господин Квашнин! Чего вы хотите? Быть может, тоже революцию совершить? Или вы бомбист, а я связался с вами?!

Рыжий качнулся с пятки на носок, протянул:

– Нет, революция мне ни к чему. Она скорее помешала бы. Я, Алексей Фёдорович, простых вещей хочу. Свою газету выпускать, да не в Москве, а в столичном Петрограде[54]. Журналистской славы хочу, побольше денег заработать. И женщину.

– Одну?

– Одной достаточно.

Алексей оглянулся на тучерез, будто мог разглядеть Варино окно. Хотя что там увидишь, когда такая громадина сверху нависает.

– Она вас не любит! У вас нет денег, чтобы заинтересовать её! На что вы надеетесь?

Рыжий пожал плечами и промурлыкал задумчиво, как человек, у которого есть план:

– Ещё не вечер…

Алексей взбесился.

– Квашнин, вы в себе? Она идейная! Слышали? О судьбах мира печётся, собой пытается жертвовать, а вы…

– Что я?

– А вы приземлённый! Вы… чужими рубашками не брезгуете, на обеды напрашиваетесь, за сплетнями гоняетесь. О чём вы будете с ней говорить? Вы печётесь лишь о том, как поудобнее устроиться, свою выгоду не упустить! Честное слово, Квашнин, я ожидал от вас большего!

Рыжий, который всё время смотрел Алексею в лицо, процедил:

– Мои желания по моему размеру, уж не обессудьте, Алексей Фёдорович. Вы… да что вы знаете…

Дверь за их спинами вновь открылась, на улицу повалили недовольные господа. Их было так много, что в минуту они заполнили тротуар, оттеснив Квашнина от Алексея. Господа возмущённо гомонили, размахивали шляпами. Алексей на мгновение оглох от выкриков и ослеп от мельтешения рассерженных лиц. По обрывкам фраз он понял, что это посетители кабаре «Безумная ночь», почитатели таланта госпожи Вельской.

Он поискал глазами Квашнина, но невысокий газетчик исчез за спинами, и разглядеть его не получалось. Да и пусть. Говорить им больше было не о чем. Что он может услышать? О сахарных планах любви с Варварой Дмитриевной? Или о будущем богатстве? Малоинтересные знания, если честно.

Господа из кабаре продолжали ругаться и толкаться. Алексей почувствовал удар чьего-то локтя и с удовольствием «нечаянно» наступил на ногу ближайшему господину. Общая возмущённая толкотня как нельзя хорошо подходила сейчас его состоянию. Он уже уловил суть конфликта: обещанный концерт Анны Юрьевны Вельской не состоялся, разочарованные зрители ждали объяснений и компенсации.

Продолжая от души толкаться, Алексей чувствовал, как в нём зарождается исследовательский азарт, вытесняя грусть и злость последних минут. Ему было весьма интересно, что же случилось с госпожой Вельской? Но ничего, он разберётся, только отодвинет подальше одного незнакомого господина, который слишком настырно толкает его в бок.

Неожиданно узкий переулок осветился светом фар. Господа у тучереза замигали, жмурясь, и, наконец, замолчали.

Очень медленно, примериваясь к бордюрам, в переулок вкатился красавец-автомобиль. Высокий, но узкий и длинный, автомобиль двигался осторожно. Красный лакированный бок будто старался не задеть окружающей улицы. Это была осторожность дамы, которая опасается испачкать наряд в захламлённой комнате.

– Это её автомобиль, её «Лорелей»[55], – восхищённо выдохнули сзади.

Крыша автомобиля была опущена, открывая два ряда кожаных диванов. За рулём, в форменной куртке и фуражке, сидел водитель Вельской – красивый молодой парень.

Автомобиль остановился у входа в тучерез, водитель поднялся на ноги и заговорил сверху, будто с трибуны:

– Господа, внимание, господа! Я понимаю ваше негодование из-за отмены концерта, но произошло непредвиденное!

– Она здорова? Всё ли в порядке? – закричали со всех сторон.

– Успокойтесь! Анна Юрьевна в здравии, но страшно переживает, что не смогла спеть для вас сегодня! Произошло вопиющее происшествие, однако я не вправе посвящать вас в детали!

Водитель достал из кармана пачку листков и продемонстрировал их толпе.

– Несравненная Анна Юрьевна не могла оставить без внимания эту ситуацию и послала меня всё исправить! Это контрамарки! Я раздам их каждому из вас! Вы сможете посетить любой следующий концерт Анны Юрьевны по своему выбору!

Толпа удовлетворённо завибрировала, к автомобилю потянулись руки, и водитель принялся раздавать контрамарки. Моментально образовалась давка, люди стали осаждать автомобиль. Водитель выскочил из салона и попытался оградить лакированные бока «Лорелея» от особо настойчивых господ.

Через несколько минут всё закончилось. Автомобиль так же аккуратно выкатился из переулка. Зрители получили контрамарки, да не по одной, и принялись расходиться. Какой-то сердобольный сосед сунул в руки Алексея одну из бумажек. Конечно, контрамарка была украшена портретом самой Анны Юрьевны, как иначе.

Алексей сунул контрамарку в карман, вышел на бульвар и двинулся в сторону дома. Нога всё сильнее ныла, и злость отступала, сменяясь болью.

А Варвара Дмитриевна умница! Поостыв, Алексей сумел оценить её ловкий ход. Назвав ему кличку главаря, она избавила себя от дальнейших вопросов, но никаким образом не помогла ему. Искать человека без имени, местоположения и описания внешности, только по кличке, – глупейшее дело. Чёрт бы вас побрал, милая Варенька! А лучше сразу два чёрта, одному с вами не совладать.

Тут Алексей вспомнил, что рыжий считал, будто Пила – человек высокого круга. Но почему он так решил и что конкретно имел в виду, теперь не спросишь, к сожалению. И главное, может ли Пила быть дамой? Женщиной, руководящей подпольным революционным движением, раздающей приказы и управляющей бандитскими «акциями»? Алексей вспомнил раскрасневшуюся от злости Варю и скрипнул зубами. Может.

– Ловите её! Ловите!

Отчаянный крик заставил Алексея очнуться от размышлений. По бульвару навстречу ему на роликовых коньках ехала барышня в развевающемся пальто. Она задорно и неприлично громко смеялась, балансируя сложенным зонтиком. За ней, задыхаясь и причитая, торопился толстяк в котелке.

– Уважаемый, ловите её! – Толстяк закричал снова, и Алексей услышал в его речи едва заметный акцент.

Барышня была совсем близко, и в свете фонарей Алексей успел разглядеть раскрасневшиеся щёки и выбившиеся из-под шляпки волосы. Не успевая придумать лучшего, он раскинул руки в стороны, готовясь принять барышню в объятия. Но, к его изумлению, в этот момент она ускорилась и, пролетая мимо, с размаху стукнула его зонтиком по больной ноге. У Алексея вспыхнуло в глазах, и он рухнул, где стоял. Барышня, довольная собой, остановилась и, повернувшись к преследователю, крикнула:

– Вы проиграли, господин Туманов!

Толстяк плюхнулся на ближайшую скамейку, пытаясь отдышаться. Барышня подкатилась к Алексею, протягивая всё тот же зонтик:

– Хватайтесь! Я помогу вам встать.

Алексей смог лишь процедить:

– Благодарю покорно. Я сам.

Он с трудом поднялся, не утруждая себя отряхиванием брюк. В темноте всё равно не видно, а стоять согнувшись – нет уж, увольте. Он тяжело опёрся на трость и поднял глаза на бессовестную барышню. Перед ним, покачиваясь на роликах, стояла Анна Юрьевна Вельская. И улыбалась точно юная озорница, которая настолько уверена в любви окружающих, что и не собирается скрывать откровенные проказы.

– Простите, я не хотела причинить вам вред. Но вам так некстати вздумалось меня ловить!

Повернувшись, она уселась на скамейку рядом с толстяком. Тот проворчал:

– Вы угробите меня, Анна Юрьевна. Моё сердце так скачет, что я даже опасаюсь говорить, вдруг оно выпрыгнет через рот!

Вельская засмеялась бархатным смехом:

– Не говорите ерунды, Андреа, вы переживёте нас всех! И, кстати, вы проиграли мне рубль! Я не упала, и вы меня не догнали! Я требую свой выигрыш немедленно!

Голос её, низкий и глубокий, Алексей уже слышал на похоронах Малиновского. Но тогда говорила прима, предводительница московского общества. Сегодня же он весьма неожиданно звучал из уст шаловливой барышни, подшучивающей над своим неуклюжим спутником.

Толстяк, кряхтя, полез за пазуху, достал портмоне и вынул зелёную купюру[56].

– Я дам вам три, Анна Юрьевна, если обещаете больше так меня не гонять!

Вельская приняла купюру, насмешливо помахала ею в воздухе:

– Однако мой сегодняшний гонорар невелик!

И в этот момент Алексей со всей ясностью понял, что великая певица, королева романсов Анна Юрьевна Вельская попросту прогуляла свой концерт. И почему-то это легкомыслие было ему симпатично.

Тем временем Вельская обратила внимание на него:

– Ну что вы молчите, молодой человек? Вы утратили речь при падении? Представьтесь же!

Алексей откашлялся:

– Эйлер, Алексей Фёдорович, к вашим услугам.

Вельская склонила голову на бок, рассматривая его. Взгляд её скользил и опутывал сетями. Стоять под ним было неуютно, но и пошевелиться он не мог.

– Красивый… – негромко произнесла Вельская.

Алексей почувствовал, как резко кровь прилила к лицу. Остаётся надеяться, что в темноте этого не видно. Но Вельская уже обращалась не к нему:

– Где моя обувь, Андреа?

Толстяк пошевелился и вынул из недр пальто расшитые бисером мягкие сапожки. Вельская повернулась на скамейке и закинула ноги толстяку на колени. Тот принялся ловко расшнуровывать ролики. Выглядело это настолько интимно, что Алексею стало неловко, будто он подглядывает за чужой супружеской жизнью.

Вельская сунула ноги в сапожки.

– Боже, какое блаженство!

Она встала и подошла к Алексею. Без коньков она оказалась совсем невысокой, ей приходилось изрядно задирать подбородок, чтобы смотреть Алексею в лицо. Однако это положение не отменяло снисходительной насмешки на её устах.

– Чем вы занимаетесь, Алексей Фёдорович?

– Я хирург, служу в лазарете имени императрицы Марии Фёдоровны, – второй раз за вечер сообщил Алексей.

– Вы лечите людей?

– Лечу.

– И они после этого не умирают?

Алексей удивился. Но Вельская уже не улыбалась, вопрос задавала серьёзно, с лёгким напором.

– Почему же… умирают. В свой срок.

Вельская прищурилась:

– И вы спорите с этим сроком, господин Эйлер?

– Я… не знаю. Просто пытаюсь помочь. Делаю то, чему меня научили. Но конечный результат всё же определяю не я.

– А кто же?

– Тот, кто знает срок. Тот, кто решает, будет ли этот человек жить дальше.

– Но, если вы не вмешаетесь, человек умрёт вероятнее?

– Этого я сказать не могу. Я вмешиваюсь, чтобы я сам мог дальше жить.

Вельская помолчала, по-прежнему внимательно разглядывая лицо Алексея.

– Хороший ответ. Вы умны.

– Спасибо. А вы, по всей видимости, прямолинейны.

Вельская улыбнулась и согласилась:

– Есть такой грех.

– Почему вы променяли своё выступление на ролики? – Алексей ужаснулся бы собственной бесцеремонности, если бы не усталость и боль в ноге.

Вельская взглянула на него с интересом. Для неё, привыкшей к почитанию, прямые вопросы были редкостью.

– Вы видели этих людей? В кабаре? Я не захотела делить этот вечер с ними. Оставила его себе. Вас удовлетворяет такой ответ?

Алексей кивнул.

Вельская повернулась к толстяку и поинтересовалась:

– Как ваше сердце, Андреа? Осталось на месте? Видите, я подбила нам доктора.

Толстяк, поднимаясь со скамьи, добродушно проворчал:

– Моё сердце ни один доктор не вылечит. Часть я давно потерял, а вторая хранится у вас, Анна Юрьевна.

Вельская подняла глаза на Алексея и шепнула:

– Андреа у нас романтик!

Толстяк подошёл к Алексею, снял с головы котелок и протянул круглую ладошку:

– Андрей Давидович Туманов, страдающий паладин[57] и концертный директор величайшей из певиц.

Алексей осторожно пожал ладонь толстяку.

Несмотря на чрезмерную тучность, господин Туманов не производил отталкивающего впечатления. Большое круглое лицо с широкими, почти соединяющимися бровями выглядело добродушным, вероятно, из-за ласковых прищуренных глаз. Тщательно зачёсанные назад волосы держались за счёт бриолина[58], и причёска Туманова не пострадала ни от бега, ни от котелка, который он то снимал, чтобы промокнуть пот на лбу, то снова надевал. Полные губы смешно пришлёпывали, будто толстяк продолжал говорить, даже когда не произносил ни звука. Говорил же Туманов с характерным южным акцентом, старательно избегая неправильностей в речи.

– Простите, уважаемый, я подставил вас под удар, но я всегда боюсь, что Анна Юрьевна упадёт и ушибётся. Она ведь совершенно безрассудна!

Судя по экспрессии[59], с которой он это произнёс, при падении Анна Юрьевна должна была разлететься вдребезги. Вельская засмеялась и очень по-простому, с дружеской нежностью, прислонилась к круглому плечу Туманова.

– Пойдёмте домой, Андреа, я устала.

Концертный директор тут же встрепенулся и принялся за извозчика, причитая, что зря они отпустили автомобиль и что такой даме не пристало ездить в наёмном экипаже.

Пока он суетился, Алексей, опасаясь, что Вельская исчезнет так же неожиданно, как появилась, проговорил:

– Анна Юрьевна, не хотели бы вы выступить в нашем госпитале? Возможно, солдатская публика понравится вам больше, чем господа из кабаре.

Вельская, склонив набок голову, пару секунд подумала.

– Хорошо, я приду. – Она согласилась так просто, будто речь шла о приглашении на чай.

Туманов тем временем нашёл извозчика и махал от дороги руками, подзывая Анну Юрьевну.

– До встречи, Алексей Фёдорович. Не потеряйте мой портрет! – засмеялась Вельская и упорхнула.

Алексей в недоумении оглядел себя. Из кармана предательски торчала контрамарка. Почему-то эта мелочь смутила Алексея, будто его уличили в тайной влюблённости.

Экипаж уже тронулся, когда Алексей заметил оставшиеся у скамейки ролики.

– Анна Юрьевна, стойте! Вы позабыли ваши ролики!

Вельская помахала ему рукой:

– Я дарю их вам, Алексей Фёдорович!

Алексей осторожно наклонился, надеясь не упасть, поднял ролики, связал их шнурками. И, закинув на плечо, побрёл к дому, совершенно оглушённый событиями дня и ошарашенный мыслью, что понимает Дмитрия Аполлоновича. Между тягостной Глафирой Степановной и искрящейся Вельской он тоже выбрал бы Анну Юрьевну. Контраст низкого вибрирующего голоса и озорной манеры притягивал. Хотелось поймать её, как яркую бабочку, разглядеть и оставить себе.