Алексея всегда удивляло, как изящная и чистенькая днём Москва ночью превращается в неуклюжую, плохо освещённую деревню с кривыми переулками и покосившимися заборами. Вот и сейчас, сидя в кустах возле чайной, он вспоминал, какое приятное впечатление заведение произвело на него утром. Ночью же чайная больше походила на сарай, запертый несколькими засовами да амбарным замком размером в две ладони. Разглядывать всё это великолепие было трудновато, потому что в отличие от замка фонарь над входом висел маленький и слабый.

Городовые засвистели все разом, появившись у чайной с разных сторон. Алексею показалось, что он на мгновение оглох, но при этом почему-то продолжал слышать, как внутри чайной кричат люди, как бьётся оконное стекло. Дверь, якобы запертая засовами и замком, распахнулась одним ударом, из неё посыпались люди, одетые в тёмное. Кто-то выпрыгивал и сразу исчезал, а кто-то натыкался на белые мундиры городовых, и тогда начиналась возня. В возне тёмные проигрывали. Одного за другим полицейские ловили и уводили выпрыгнувших за край видимости.

Алексей приподнялся, вглядываясь в мельтешение фигур, как вдруг за его спиной раздались шорохи и приглушённый удар. Он оглянулся. Бродяги в солдатских шинелях аккуратно укладывали на землю человека в беспамятстве.

– Кто это? – только и смог спросить Алексей.

– Да кто его знает. Ходил за вами, высматривал. Мы его ещё утром приметили. Видать, из мусоров[27].

Из «мусоров»? Неужели господин Макрушин организовал за ним слежку? А Алексей и не заметил бы ничего, если бы не его самодеятельная охрана.

– Он жив?

– Не переживайте, полежит, очухается!

– А вы-то сами здесь откуда?

Бродяги переглянулись с удивлением, будто у них не было ответа на этот вопрос.

– Ну вы даёте! – подивился Алексей. – Благодарю за помощь!

«Солдатики» просияли, а Алексей на всякий случай пощупал пульс у их жертвы. Затем вернулся к наблюдению за ситуацией, надеясь заметить среди арестованных рыжеволосого вологодского крестьянина. Хочется надеяться, что он исчез в числе первых. Должно же быть у газетчика хоть мало-мальское везение! Но надежда рассыпалась в момент, когда один из скрученных принялся выговаривать городовому:

– Начто ты, этакий безумок, рубаху мою пазгать начал! Гляди, накулашник-то болтается и пуговицы топереча нету! Дал бы тебе чукманца, да больно ты поторожный!.. Тихо! Не торкай! Сердитой какой!

Против воли Алексей рассмеялся.

Даже в такой ситуации рыжий верен себе, более всего беспокоится о порванной рубахе. Или?.. Или он специально шумит? Алексей вспомнил высокомерное «позволил себя пленить». Чёртов рыжий! Можно объяснить понятнее? Не на вологодском?

Алексей оглянулся на секунду. Бродяги исчезли, будто и не было их.

Тем временем городовые с пленниками отошли от чайной и с переругиваниями принялись утрамбовываться в полицейские повозки. «Надо бы проследить, в какое их отделение доставят», – подумал Алексей и осторожно перебежал за угол чайной. Полицейские управились на удивление быстро, через пару минут кавалькада отъехала.

Алексей приготовился следовать за ними, но в это самое мгновение из двери чайной выскользнула Варвара Кожевникова и замерла, в ужасе глядя на Алексея.

Замешательство длилось буквально секунду, но этого хватило, чтобы Алексей заметил грязные перчатки, сбившиеся волосы, белую мучную пыль на платье и успел подумать, что слишком хорошо видит все эти детали, потому что девушка некстати стоит прямо под фонарём, каким бы слабым он ни был. Алексей протянул руку, чтобы утянуть Варвару в тень, пока её не заметили. Но девушка, дёрнувшись, неожиданно резво припустила в сторону. Алексею ничего не оставалось, как броситься за ней.

Разумеется, их услышали. Со стороны повозок раздался свист и гневный окрик:

– Эй, стоять!

А после – тяжёлое топанье сапог.

Алексей оглянулся. Городовой им достался рыхлый и одышливый. Это хорошо, есть вероятность избежать близкого знакомства. И он сосредоточился на тонкой тени впереди. Ему даже не обязательно было видеть Варвару Дмитриевну, её каблучки так отчётливо стучали, что упустить её не было ни малейшей возможности.

Какая ирония всё-таки. Варвара Дмитриевна, прекрасно осведомлённая о его травме, второй день подряд вынуждает бегать за ней. В самом прямом смысле. Будто надеется, что не догонит. Или же наоборот?

Нога дала о себе знать довольно быстро. Алексей стал сбиваться и прихрамывать. Городовой сзади тоже поотстал, сапоги его бухали чуть тише, замедлялись, но не останавливались. Каблучки, как назло, цокали впереди с не меньшим усердием.

Улочка, по которой они бежали, стала заворачивать вниз, к реке. «Ох, не надо бы туда», – подумал Алексей. Но Варвара Дмитриевна упрямо (и глупо!) двигалась в ту сторону.

В дневное время суток Яуза была обычной речкой, давно уже не судоходной. Городские фабрики сливали в неё грязную воду, беднота и вовсе пользовала как отхожее место. И запах стоял соответствующий. В народе Яузу назвали «городская язва». И всё бы ничего, грязь и запах можно потерпеть, но по ночам на Яузе промышляли, как писали в газетах, «уличные бездельники, развлекающиеся издевательствами над горожанами». Название им дали особое, houlihans[28]. Эти господа немного разбойничали, немного бандитствовали, немного нарушали общественный покой. А также принимали активное участие в политических акциях и «немецких погромах», разнося конторы и лавки, на вывесках которых значились иностранные фамилии[29]. Словом, встречаться с хулиганами Алексею не хотелось.

Но заразу помяни… Пока он дохромал до конца переулка, в темноте у берега реки шестеро мужчин окружили Варвару. Алексей резко затормозил и сделал шаг назад. Соваться туда было бы самоубийственно. Покрутив головой, он заметил то ли сарай, то ли навес над какими-то лодками и бочками, в темноте не разберёшь. Проклиная ногу, Варвару Дмитриевну и мешающую трость, он вскарабкался наверх. Сверху картина «Барышня и хулиганы» была видна ему во всех подробностях.

Все шестеро houlihans были будто сделаны по одной мерке. Грубые, квадратные, в широких штанах, заправленных в сапоги, фуфайках и фуражках, из-под которых торчали чёлки в стиле «свиной хвостик». Толщина хвостика была разная, у кого пожирнее, у кого совсем тоненькая. Зато папироски, свисающие изо рта, тоже одинаковые. Варвара Дмитриевна среди них была похожа на взъерошенную птичку. Птичка металась в круге, а хулиганы лишь посмеивались. Они разглядывали девушку, отпуская комментарии, для Варвары Дмитриевны не лестные.

В какой-то момент девушка оглянулась назад, в переулок, и закричала:

– Алексей Фёдорович! Господин Эйлер, где же вы?

Хулиганы захохотали:

– Что? Не идёт твой хахаль?

Алексей подавил в себе желание спрыгнуть с сарая и с кулаками броситься на парней. Самый глупый вариант. Быстрая, хоть и героическая гибель. Вместо этого он подполз к краю, вжался в крышу и заставил себя думать. Нужно срочно что-то предпринять, только вот что? Ножами он может обезвредить двоих, но оставшиеся четверо сбросят его в Яузу как куль с песком. Денег откупиться у него нет. Полное, полное бессилие. И оторвать взгляд от маленькой фигурки в центре круга он не мог. Варвара Дмитриевна металась среди мужчин, вглядываясь в темноту и продолжая ожидать от него помощи. Полное, полное бессилие. И где этот городовой, неужто отстал так сильно? Или тоже боится, не лезет на рожон?

Меж тем хулиганам игра стала надоедать. Самый крупный, по всей видимости, главарь, протянул руку, чтобы схватить Варвару Дмитриевну, но зацепил пальцем ожерелье девушки.

Лицо Варвары Дмитриевны переменилось. Привязанная к хулигану собственным украшением, она подобралась и злобно зашипела ему в лицо, демонстрируя какой-то жест. Главарь переменился в лице и отступил. Остальные насторожились. Девушка говорила тихо, но жёстко, будто отдавала приказание, безотчетно указывая пальчиком в темноту. Как в ту сторону, где прятался Алексей. Хулиганы хмурились. Папироски нервно дергались во ртах.

Главарь наклонился к её лицу и спросил насмешливо и громко. Его фразу Алексей услышал:

– А деньги как же?

Варвара Дмитриевна неразборчиво ответила. По виду слова ее хулиганам не понравились, но и возражать они не стали.

В этот момент наконец засвистел одышливый городовой, раздались предупредительные выстрелы, залились лаем собаки.

Один из хулиганов подскочил со спины к Варваре Дмитриевне, присел и неожиданно дёрнул девушку за юбку, задрав её… гораздо выше приличного. Варя взвизгнула, дёрнулась, украшение оборвалось и слетело с шеи. Хулиганы захохотали, бросили Варвару Дмитриевну и стали отступать вдоль реки.

Девушка же села, где была. Видимо, силы оставили ее.

Из переулка выскочило ещё несколько городовых, но они не обратили на Варю никакого внимания: занятые преследованием, промчались мимо. Но одышливый задержался. Оглядел Варвару Дмитриевну со всех сторон, убеждаясь, что именно эту девицу он преследовал от чайной, громко объявил ей о задержании – и рухнул мешком. Метательный нож, брошенный ручкой в темечко, – прекрасное средство для внезапного отдыха.

Вся резвость Варвары Дмитриевны куда-то улетучилась. Алексею пришлось буквально волочь её за собой, чтобы быстрее покинуть негостеприимный берег Яузы (предварительно удостоверившись в наличии дыхания и сердцебиения у «отдыхающего» городового). И нога, как назло, болела всё сильнее, и мысль о том, что новой порции лекарства у него нет, только добавляла болезненных ощущений.

Им удалось отойти совсем недалеко, когда Варвара остановилась, выдернула свою руку из руки Алексея и крикнула, блестя злыми слезами:

– Вы трус! Я звала вас!

Ушам моментально сделалось горячо. Алексей пошатнулся от внезапной остановки, постарался устоять на здоровой ноге, привычно отследил реакции тела, отвлекая себя и удерживая внутри все грубые слова о том, что она сама этой ночью дважды оказалась не там, где положено быть барышне; о том, что лежать вдвоём на дне Яузы – плохая идея; о том, что никто другой не доставляет ему столько беспокойств, сколько она; что он – не герой романа, и, в конце концов, она сама побежала в опасное место…

Самое ужасное в том, что она права. Именно трусом он себя и ощущал.

– Я… – голос звучал хрипло. – Идёмте! Нужно покинуть это место. Вы сможете высказать своё недовольство позже.

Удивительно, но она пошла за ним. И даже не отставала.

Нога болела совсем нестерпимо. Москва – город небольшой, но в такой ночи кажется бесконечным. Поймать бы извозчика, да только расплачиваться с ним нечем.

– Постойте! Остановитесь, Алексей Фёдорович. Я же вижу, вам трудно идти.

Алексей, не сбавляя шага, бросил через плечо:

– Нам всё равно придётся куда-нибудь добраться.

Не признаваться же, что, если он остановится, вряд ли потом сможет снова пойти. Варя чуть обогнала его, пристроилась в шаг:

– Обопритесь на меня… я помогу.

Алексей всё же остановился, но больше от удивления. Вот же невероятная девушка! Хотя что ж тут удивительного, она же сестра милосердия. И остаётся ею даже сейчас. Смотрит так, с сочувствием. Ну, конечно, я же трус и болен! Пожалеешь такого…

Алексей рассердился. На себя, на неё, на ногу эту злосчастную. Процедил сквозь зубы:

– Спасибо. Я самостоятельно.

Мысль о том, что секунду назад он мог бы коснуться её плеча, была из всех самой нестерпимой.

Сначала Алексей услышал звук. Характерный гул, который происходит от большого количества людей, собравшихся вместе. Потом, повернув за угол, он увидел трактир. На вывеске обозначалось – «Афонькин кабак»[30].

По меркам переулочка трактир был не меньше, чем дворец. Вернее сказать, терем. Резные наличники, высокое крыльцо в старорусском стиле. По центру – башенка, по крыше которой расселись деревянные совы и… Алексей не мог разглядеть снизу, но уж очень похоже на драконов. Но даже драконы не столь удивляли, как цветные стёклышки в окнах. Разумеется, витражи в Москве нынче не редкость. Недавно построенный католический собор на Грузинской ими украсили. И богатые купцы, до войны настроившие особняки на Никитской, любили выложить цветы из разноцветного стекла. Но витражи в трактире? А если кто пьяный в окно улетит?

Но и это ещё не всё. Ровно по длине трактирного забора лежала новенькая брусчатка, и тротуар у здания был плиточный, как на центральных улицах – будто трактир вместе с мостовой и тротуаром вынули из другого пространства и воткнули сюда, в этот грязный переулок на окраине. Алексей решительно двинулся к дверям.

Внутри дружно пели. Было ясно, что посетители достигли той степени общего благодушия, которую необходимо поддержать хорошей песней. Пением руководил половой[31] в белой рубахе навыпуск, подпоясанной кушаком. На столах стояли простые глиняные плошки и кружки, которые в моменты особого вдохновения не жалко и разбить. Часть кружек использовалась как музыкальные инструменты.

За стойкой стоял коренастый розовощёкий парень, не по возрасту безусый и безбородый, и с доброй усмешкой наблюдал за действием. На Алексея и Варвару Дмитриевну он глянул внимательно, но без удивления.

– Вам лучше подняться на второй этаж, – вместо приветствия промолвил он. И тут же подозвал полового: – Проводи в шестой кабинет.

Второй этаж был разделён на отдельные кабинеты. Пение сюда, конечно, доносилось, но уже не оглушало, а казалось приятным, как приятен фон чужого праздника.

Алексей усадил Варвару Дмитриевну и сел сам. Буквально через минуту появился официант и принялся расставлять перед ним фужеры и фарфоровые в золоте тарелки. В отличие от полового внизу, этот человек был во фраке и фартуке под ним.

Алексей почти не удивился. Подумаешь, кабак на окраине и официант во фраке, и не такое бывает. Удивительнее было то, что человек этот ему знаком. Не далее как сегодня днём Алексей наблюдал его у дома Малиновских. Только тогда он был одет попроще, да вспотел, таская ящики с коньяком.

Официант же узнавания не показывал. Он почтительно замер в ожидании заказа, глядя лакейским взглядом. Не успел Алексей открыть рот, как самым светским тоном Варвара Дмитриевна приказала:

– Любезный, принеси мне коньяку.

Официант моргнул. Это было против правил. Заказ для дамы должен озвучить мужчина. Поэтому официант кивнул даме, но вопросительно глянул на Алексея. Тот нахмурился. Варвара Дмитриевна намеренно дерзит, да и коньяк в сложившихся обстоятельствах может раскрыться непредсказуемо. Он широко улыбнулся Варе и, глядя ей прямо в глаза, решительно произнёс:

– Не стоит.

Варвара Дмитриевна гневно вздёрнула подбородок. Алексей, выдерживая противостояние взглядов, велел официанту:

– Принесите даме водки.

Официант снова кивнул и поинтересовался:

– А для вас? Позвольте рекомендовать борщок с дьяблями[32], котлету из кур а-ля Франсе. А также шарлот гляссе[33] сегодня удалось, если изволите.

Алексей моргнул. Можно подумать, что ресторанное меню в «Афонькином кабаке» – обычное дело. Такое же, как щи в глиняных плошках на первом этаже. Но удивления показывать не стал, ответил нарочито скучно и лениво:

– Не надо ничего. Чаю принесите. И даме закуску.

Краем глаза он видел, как покраснела Варвара Дмитриевна. Неудобная, должно быть, черта – заливаться в волнении краской. На лице официанта мелькнула тень неудовольствия (хорош посетитель, ничего не заказал), но поклонился низко и удалился хоть и размеренно, но с достаточным рвением.

Чай и водка появились на столе минуту спустя. А также пара пирожков для дамы. Варвара Дмитриевна взяла рюмку с осторожностью, будто прежде никогда подобного в руках не держала. Понюхала и отставила. Провела рукою там, где должно было быть её колье, вспомнила, что оно потеряно, и закусила губу.

Только официант покинул кабинет, как они оба обмякли, будто выбор напитка лишил их последних сил.

Алексей вздохнул и начал примирительно:

– Варвара Дмитриевна, уверяю вас, я не оставил бы вас там одну…

– Уже оставили!

Девушка схватила рюмку, резко выпила, задохнулась и закашлялась до слёз, закрываясь ладонями. Она плакала долго, то затихая, то снова захлебываясь слезами.

Алексей смотрел в свою чашку. Там, на дне, словно разбуженные резкими звуками, кружились чаинки. Он так и не сделал ни единого глотка.

Когда все её слёзы вытекли, он снова сказал почти шёпотом:

– Я искал… искал возможности вмешаться.

Ему казалось крайне важным, чтобы она поверила.

Она взяла салфетку со стола, вытерла лицо, выпрямилась и потребовала:

– Найдите мне извозчика, я поеду домой.

«Одна», – читалось в её словах. Алексей оторвался от чаинок, поднял глаза на неё и произнёс:

– Вы не можете ехать, вас, должно быть, уже ищет полиция. Тот городовой, которого я оглушил, наверняка уже очнулся. Он видел вас в лицо и знает, что вы были в чайной.

Хотел пожёстче, а получилось виновато. Он лгал и знал об этом. Не так-то просто найти человека, посмотрев на него один раз в темноте. Но отпустить Варвару Дмитриевну, не задав ей всех вопросов, он тоже не мог. Она была в центре всех странностей последних дней и при этом постоянно ускользала от него. Если она уйдёт сейчас, то больше не подпустит его к себе никогда. Раз уж они здесь, в этом благословенном месте, то надо всё прояснить.

Варя молча смотрела в стол, кусая губы. В дверь осторожно поскрёбся официант.

– Войдите! – ответила Варвара, подняв голову, и Алексей поразился перемене её тона. Не отводя лица и не стесняясь заплаканных глаз, она вновь заказала:

– Любезный, принеси мне суп консоме, ещё пирожков и пломбир. Но сначала кофе. И водки повтори.

Официант посмотрел на Алексея. Тот покачал головой, мол, неси, что барышня сказала[34].

Варвара продолжила:

– И счёт можешь сразу предъявить, я расплачусь.

Официант вновь перевёл взгляд на Алексея. Надеясь, что в полумраке кабинета не видно стыда на его лице, Алексей снова кивнул.

– Как вы поняли, что я без средств? – спросил он, когда официант вышел. Лучшее средство от позора – честное признание. Тем более что терять ему этой ночью больше нечего.

Варя некоторое время смотрела на него, словно изучала. Потом отвернулась и ответила:

– Я не поняла.

Оказывается, его падение ещё не закончилось. Девушка предположила, что он галантно оплатит ужин, и решила проявить независимость, опередив его. La femme emancipée. А вышло… как и всё сегодня.

Тем временем вернулся официант, поставил перед Варварой чашку кофе и вторую рюмку. Девушка тут же опрокинула её в себя и тяжело задышала. Было очень заметно, что к спиртному Варвара Дмитриевна не привычна.

Спустя минуту она произнесла:

– Не волнуйтесь, я смогу оплатить, что заказала. Эти (она запнулась) не забрали мой кошелёк. Он… во внутреннем кармане был.

Господи, она ещё его и утешает! Алексею внезапно стало смешно. Он закрыл лицо рукою и мелко затрясся. Рядом с этой девушкой ситуация каждую минуту переворачивается с ног на голову. Или стонать хочется, или хихикать неприлично. А может, это просто нервное, всё-таки чудовищно насыщенный день. И завтра ему предстоит такой же. Надо немножко отдохнуть и придумать, как Варвару Дмитриевну обо всём расспросить. А после нужно вызволять рыжего. Тот ещё ловкач, а надо же, попался!

Некоторое время Алексей сидел, обдумывая варианты будущих действий. Озарённый идеей, он проговорил:

– Варвара Дмитриевна, вы должны мне помочь!

Но его уже никто не слышал. Обнимая пальчиками чашку с кофе, Варвара Дмитриевна спала.