Проснулся Алексей от невесомого прикосновения, будто кто-то пёрышком по лбу провёл. А потом уже резко и тревожно встряхнул за плечо.

– Алексей Фёдорович, Алексей Фёдорович, проснитесь! Где мы?

«Действительно, где? И кто это – “мы”?»

Алексей поднял голову. Спал он на столе с зелёным сукном, довольно-таки удобном для ситуации, когда выбора нет. Напротив стоял огромный сейф, не слишком старательно замаскированный под шкаф. И полки, заваленные счётными книгами.

Рядом, переминаясь в чулках на дощатом полу, стояла Варя. Вид у неё был со сна взъерошенный, слегка испуганный и почему-то виноватый. Ботинки её, расшнурованные, стояли чуть дальше, у диванчика, на который спящую Варю Алексей сам и перенёс. Он же и ботинки снял. Девушка, видимо, об этом догадалась, потому и смутилась.

Алексей потёр лицо, вытаскивая себя из чёрной ямы сна. Было слышно, как внизу множество людей дышат, переговариваются, двигают стулья. Дом, в котором они спали, был живым.

– Мы всё ещё в «Афонькином кабаке». В рабочем кабинете Афанасия Григорьевича.

– И кто это?

– Хозяин трактира. Он вчера нас встретил за стойкой.

– Тот… парень?

Алексей усмехнулся про себя. Когда официант, оглядев спящую Варвару Дмитриевну, вызвался позвать хозяина, ему тоже представился купец в летах, с окладистой бородой и часами на золотой цепи. А пришёл Афоня с мальчишеским румянцем и голубыми серьёзными глазами. Но по усердию, с каким половые бросались выполнять указания Афони, Алексей понял, что авторитет хозяина в трактире непререкаем.

– Афанасий Григорьевич оказал нам большую услугу. Спать на диванчике куда удобнее, чем за столом.

Варя сделала шаг назад, щёки её пылали.

– Простите, я, должно быть, вчера очень устала.

«Как же быстро краснеет эта девушка. У Михаила такой способности не было», – вновь подумал Алексей, а вслух ответил:

– Скорее, дело в водке.

И осёкся. Могли бы и поделикатнее, господин Эйлер.

Варя присела на диванчик и принялась надевать ботинки.

– Мне пора домой. Светает, значит, скоро на службу.

Алексей выпрямился, стараясь максимально незаметно потянуться. К счастью, боль в ноге слегка притупилась, с таким количеством дел, которые надо решить, возможность передвигаться ему крайне необходима. Он откинул полотенце, закрывающее остатки вчерашнего ужина: остывший суп консоме, пирожки и кофе. Мороженое официант забрал, всё равно растеклось бы. Но притронуться не посмел, всё ж ужин барышни.

Алексей встал и, отвлекая себя от еды, огляделся. Громко сказано – «кабинет». Скорее небольшая каморка под крышей, красноречиво намекающая, что хозяину для ведения дела не требуются ковры и золочёные перья, а вот замок необычной конструкции на входной двери весьма необходим. И телефонный аппарат у стола. Как обычно, при взгляде на технические новшества Алексей испытал острый укол зависти. Страшно захотелось снять трубку, чтобы услышать приветливый голос телефонной барышни. Говорят, работу на коммутаторе выдерживают только самые дружелюбные и уравновешенные. Это вполне объяснимо, учитывая, как московские граждане любят проверять границы терпения друг друга.

Варя закончила шнуровать ботинки, встала, отряхнула юбку. Алексей протянул ей ожерелье с камеей.

– Мне показалось, вас расстроила потеря колье. Оно было порвано, я починил… как смог. Но лучше показать его специалисту.

Варвара Дмитриевна недоверчиво взглянула на него.

– Вы… вы сходили за ним к реке? У вас же нога болит! Спасибо… – Девушка взяла ожерелье из рук Алексея, но надевать не стала, а прижала к груди. –  Вы не представляете, как я благодарна вам, Алексей Фёдорович. Это подарок… единственное, что осталось мне от мамы.

Разглядывая лицо девушки, стоящей так близко, Алексей сказал:

– Странно… Я провёл в госпитале почти три месяца. Как же так вышло, что я вас не запомнил? Это ведь просто невозможно! Вы… ваши глаза…

Варя закусила губу, но не оскорбилась и не обиделась. По крайней мере, виду не показала. И… снова зарделась.

– Вы долго лежали в забытьи, а когда очнулись, меня перевели работать на другой этаж.

– Почему же?

– Мне не изволили объяснить, – и отвернулась.

Знает и злится, понял он. Неприятная, видимо, была история, да только как расспросишь?

– А ещё вы совсем не похожи на своего брата.

Варя подняла на него недоумевающий взгляд.

– Михаил Малиновский был моим близким другом. Вы, наверное, его совсем не знали. А с Дмитрием Аполлоновичем сблизиться успели. Ведь… он же ваш отец, правда?

Алексей замолчал. Что-то было в лице Варвары Дмитриевны такое, труднообъяснимое. Вроде гневается, а в глазах насторожённость. Будто боится, а признавать это не хочет. Пальцы сцепила со всей силы, заламывает. Удивительно, как быстро меняются эмоции на лице этой девушки, он не успевает отслеживать, анализировать их. А вчера, когда она уснула, лицо её было спокойным, совсем детским.

Наконец Варя решилась:

– Да, он называл себя моим отцом.

«Отцом! Всё-таки отцом!»

– Вы как будто сомневаетесь в этом? – как же лениво и равнодушно звучит его собственный голос.

Задрала подбородок повыше и отрезала:

– Я незаконнорождённая. Мать моя служила горничной у Белозерских и уже десять лет как померла. Где он был всё это время? К тому же нет никого, кто подтвердил бы его слова. Поэтому позвольте мне не верить.

– Но вы же… – Алексей осёкся. Он хотел сказать «принимали его подарки», но, слава богу, благоразумно промолчал. Конечно принимала, как ещё?

Наконец всё встало на свои места. Он был прав в своих предположениях. Варя – дочь Малиновского от горничной, ставшая интересной ему только после гибели сына. Но кто такие Белозерские? Будто он слышал недавно эту фамилию. Последние слова он, видимо, пробормотал вслух, потому что Варя принялась объяснять:

– Старик полковник Белозерский – герой ещё турецкой войны, я его почти не помню, маленькая была, когда он умер. Да и не видела почти, он всё время был в разъездах по гарнизонам… Жена его – Елизавета Петровна. Они на Покровке жили[35]. Мама у них всю жизнь горничной служила. Елизавета Петровна хорошая была, не выгнала мать, когда та без брака понесла. Потом уже Анна Юрьевна, когда замуж выходила, маму к себе забрала. Ну и меня с нею.

– Анна Юрьевна… Вельская?

– Да, по мужу она Вельская. Вы слышали о ней, конечно. Её сейчас «королевой граммофона» величают, а иногда «королевой романса». Говорят, столько пластинок, сколько она, никто из певиц не записал.

– И вы выросли в её доме?

– Да.

У Алексея шумело в голове и крутилась, крутилась какая-то важная мысль, которую он не мог уловить. Только доктор внутри ворчал, мол, высыпаться надо, батенька, тогда и соображать лучше будете. Алексей помассировал виски, но помогло мало.

Чтобы сказать хоть что-то, он заметил:

– Ваше ожерелье… довольно дорогая вещь для горничной.

Варя вскинула глаза и демонстративно надела украшение.

– Мама на хорошем счету была у хозяев.

Алексей только молча кивнул.

А Дмитрий Аполлонович хорош! И госпожу любил, и горничную обрюхатил! И это при законной жене и сыне. Алексей уже решительно не знал, что думать об этом человеке, каким называть это допустимым в обществе словом? «Любвеобильный» разве? Хотя вернее будет сказать «потаскун». Так кухарка в их доме называла чёрного задиристого петуха, потоптавшего всех окрестных куриц. Алексей буквально физически ощущал, как разлетается осколками хорошее представление об этом человеке.

– Мне пора ехать, – повторила Варвара. – Бо наверняка волнуется.

– Ваша собачка? Волнуется?

– Он воет, когда меня долго нет. Вряд ли это понравится соседям.

Варя сделала шаг к столу, посмотрела на остывшую еду. Неуверенно произнесла:

– Наверное, нужно найти хозяина, оплатить ужин.

– Не беспокойтесь, – остановил её Алексей, – всё договорено.

Ночью здесь, в кабинете, между ним и Афанасием Григорьевичем состоялся короткий, но весьма серьёзный разговор.

Варя спала, а вот к Алексею избавительный сон никак не шёл. Чтобы заглушить мысли и приевшееся чувство стыда, он вытащил из-под печки полено покрупнее, установил его в оконном проёме и занялся тем, что успокаивало его лучше всего, – метанием ножей в цель.

За этим занятием его и застал Афанасий Григорьевич, среди ночи деликатно постучавший в собственный кабинет. Удивления по поводу ножей он не высказал, в кабаке, поди, и не такое повидаешь. Но от восхищённого цоканья, когда нож мягко вошёл в полено, не удержался. Однако говорить начал сразу по делу.

– Слышал я, Алексей Фёдорович, вы видели моих ребят там, где не надо? – напрямую спросил трактирщик.

– Видел. Хотя и не хотел этого, – признался Алексей, поняв, что речь идёт о тайной погрузке коньяка.

– И другое слышал я, – продолжил Афоня, – будто в «Нитке» полиция революционный кружок накрыла. Аккурат перед тем, как вы в трактир с барышней пришли. Не всех, говорят, успели изловить, кое-кто скрылся.

И Афанасий будто ненароком взглянул на спящую девушку.

«Кружок? Революционный? Так вот какие книжки читает у себя в приходе отец Диомид!»

– О чём вы? Не слышал об этом.

Получилось не очень убедительно, но трактирщик от души подыграл:

– И это очень правильно! Вообще полезно видеть и слышать только то, что нужно. А об остальном полезнее молчать.

– Понимаю вас, Афанасий Григорьевич, и полностью согласен. Молчанье нам взаимно полезно.

– Я рад, что мы договорились. Ужин вашей дамы сочтём комплиментом за счёт заведения.

На этом Афанасий Григорьевич попрощался и, прихватив с полки пару счётных книг, вышел. А Алексей сел за стол, намереваясь обдумать сложившееся положение, но не заметил, как заснул.

Алексей знал, что торговаться ему не подходит. И вчера вроде вышло неплохо, а какое-то гнилостное послевкусие осталось. Алексей невольно поморщился.

То ли Варвара Дмитриевна восприняла выражение его лица на свой счёт, то ли по другой причине, но она вдруг заторопилась на выход. Уже в дверях Алексей спросил её:

– Варвара Дмитриевна, скажите, а вчера в чайной, на… литературных чтениях вы Антона Михайловича не видели? Он вам ничего не передавал?

Варя замерла.

– Разве он был там?

– Был. В гриме, вы могли его не узнать.

– Что он там делал?

– Искал сенсации, конечно, он же газетчик. А сейчас он в полиции. Варвара Дмитриевна, вы должны помочь мне вытащить его из тюрьмы!

В ответ Варвара Дмитриевна хрюкнула. Крайне невоспитанно, зато точно выражая своё отношение к предложению Алексея. Она вернулась к столу, взяла пирожок и принялась сосредоточенно жевать, размышляя. Дожевав пирожок, одним глотком допила холодный кофе, поморщилась. Глянула на второй пирожок и… пододвинула его Алексею.

– Ешьте, Алексей Фёдорович, и поедемте.

– Куда?

– В тучерез, конечно. Бо скучает.

И вышла за дверь. Алексей, прихватив пирожок и хлебнув остывшего супа, поспешил за ней. Он ещё ничего не понимал, но чувствовал, что решение у Варвары Дмитриевны уже есть.

И действительно, когда он догнал её на лестнице, она произнесла:

– Я знаю одного человека, который может помочь в такой ситуации.

– И кто это?

– Зинаида Порфирьевна, моя соседка.

– Кто? (Перед глазами мелькнули газетные строчки.) Газетная сваха?

Получилось не то чтобы пренебрежительно, но уж точно с недоумением. В этот раз Варвара Дмитриевна ответила фырканьем. Презрительным. Наверняка ещё и глаза закатила (Алексей шёл сзади и не видел). Признавшись в своём происхождении, Варвара Дмитриевна совершенно перестала заботиться о том, чтобы производить впечатление приличной барышни. В движениях появилась порывистость, а в речи – фырканье и хрюканье. Впрочем, через секунду она обернулась и произнесла с примирительной улыбкой:

– Вы скоро сами всё увидите. Она впечатляющая!

На этих словах предчувствие у Алексея стало совсем нехорошим.