– Чешется, зараза!

Рыжий плюхнулся на скамейку рядом с Алексеем и принялся отдирать фальшивую бороду. Вид у него был нерадостный.

– Что скажете, Эйлер? Как вам наш батюшка показался?

– Он не сумасшедший, душевно он здоров.

– Как вы это определили?

– Он спросил меня, придётся ли ему оплачивать мой визит. Поверьте, умалишённых такие вопросы не интересуют. Это раз. Второе – он сам называет себя больным, хотя сумасшедшие себя таковыми не считают, они-то кажутся себе нормальными. Но ведёт себя как юродивый, кричит, пугается. Я думаю, это маска. Чтобы всерьёз не принимали.

– Вы слышали мой с ним разговор?

– Да, и у меня сложилось впечатление, что с вами разговаривал совсем не тот человек, что со мной.

Рыжий наконец отодрал бороду, сунул её в карман и, закинув голову, принялся растирать зудящий подбородок. Пробормотал невнятно:

– О том и речь. На похоронах мы видели никчёмного человечка, после взрыва вы видели сумасшедшего, а приходские мужики описали его как важного человека большого ума. И какой же он?

– Думаю, всякий. На похоронах собрался высший свет, дворяне, перед которыми он мелкая сошка. Или хочет такой казаться. Для мужиков он лидер своего рода. А после взрыва… он что-то скрывает, несомненно. И решил, что помешательство – хорошее прикрытие.

– Вам удалось что-то узнать?

– Да! Но предупреждаю, Квашнин, вам это не понравится. Отец Диомид изображает приступ сумасшествия именно в те моменты, когда я спрашиваю про Варвару Дмитриевну.

Рыжий помрачнел и переспросил, заведомо зная ответ:

– Вы же утверждаете, что он здоров?

– Абсолютно.

– А что конкретно вы спрашивали про Варвару Дмитриевну?

– Видел ли он её перед взрывом.

– И?

– Думаю, видел и пытается это скрыть. Только вот почему?

Рыжий сполз по скамейке, положил голову на край и закрыл глаза, как бесконечно усталый человек, и хрипло произнёс:

– Не ходите огородами, Эйлер, вы как будто пытаетесь меня пощадить. Нам всё равно придётся выяснить, при чём здесь Варвара Дмитриевна. Хотя и не хочется…

– Отец Диомид сказал такую фразу: «Пожар в окне церкви увидел и бросился бежать». Вот скажите, куда бегут люди, когда видят пожар?

– Тушить. Или пожарных звать.

– Он не сказал про пожарных. Просто побежал. Отец Диомид любил церковь как своё детище. И всё же бросился от неё. Я думаю, он знал, что возможен взрыв и рядом быть небезопасно.

– Думаете, это он поджёг?

– Вряд ли. Он горюет о церкви как о живом существе. Зачем ему? Это его владения, его жизнь. Но всё же он увидел огонь и бросился спасать себя, а не её.

– Маловато данных, чтобы подозревать священника. Вы построили предположение по одной фразе. Она может означать что угодно другое. И от знакомства с Варварой Дмитриевной он, возможно, открещивается по причинам, никак со взрывом не связанным. Надо искать дальше.

Алексей насупился:

– Боюсь, вы правы. Куда мы дальше? К Ивану?

– Как вы думаете, Алексей Фёдорович, мы сможем у Малиновских напроситься на обед? Вы ж там бывали! А то чай внутри меня уже закончился.

– Вы нахал, Квашнин.

– Тоже мне, новость.

– Вы же лепёшку съели, я видел!

– Не лепёшку, а кокорку. Моя мать такие же пекла.

– Вот и наслаждайтесь пока воспоминанием о кокорке.

* * *

На стук в парадную дверь Малиновских никто не вышел. Алексей очередной раз подивился, как же можно в 1915 году без электрического звонка, и постучал снова, погромче. Рыжий стоял сзади в образе добропорядочного газетчика и молчал. Видно было, что ему слегка не по себе. Всё-таки заходить через дверь – трудное дело, чёрным ходом привычнее. По дороге они пытались сговориться, как вести себя у Малиновских, да ничего особенного не придумали. Решили, что вести разговор будет Алексей, а рыжий слушать и наблюдать.

Алексей постучал третий раз. Но особняк молчал, не отзывался. Был холоден до неприличия. Все окна зашторены, ни звука, ни движения внутри. Алексею внезапно стало не по себе. Все хозяева этого дома мертвы. И этот мёртвый дом практически принадлежит ему. Совершенно не хотелось Алексею такого подарка. А Иван, как ни злился на него, искренне был предан хозяйке и переживал её гибель и потерю дома.

Внезапно откуда-то сзади дома раздался звон битого стекла и приглушённая, но яростная ругань. Алексей, оторвавшись от размышлений, с удивлением заметил, как преобразился рыжий. Из растерянного паренька он в секунду стал ищейкой. Пригнулся и, неслышно ступая, двинулся на звук. Алексею ничего не оставалось, как идти следом. Пригибаться, впрочем, он не стал. Хотя двигаться старался всё-таки потише.

Сцена, представшая им за домом, была достойна пера живописца. Думается, господину Репину хорошо удались бы эти фигуры русского реализма. Несколько крепких мужиков стояли, прижимая к себе ящики с коньяком, и недобро глядели на сыщиков. Тут же стояла наполовину груженная подвода, под которой растекалась лужа и валялись осколки только что разбитых бутылок. И мальчишка, державший под уздцы кобылу.

Руководил погрузкой Иван. Представления Алексея о том, что он может сейчас переживать, в секунду разбились о реальность. Сейчас Иван переживал неловкую ситуацию, в которой его застукали за сбычей на сторону хозяйского коньяку. Того самого, которого по императорскому закону уже год как не существует, но он успел послужить Глафире Степановне снотворным, а для её мужа стал причиной смерти.

Мужики отмерли, аккуратно составили ящики на подводу и бесшумно встали плотненько, плечом к плечу. Алексей сглотнул. Ничего пока не происходит, но органы чувств уже кричат: «Будет больно!» Рыжий рядом ощутимо напрягся: то ли драться собирается, то ли драпать. И ведь не поинтересуешься сейчас его планами, неудобно.

Разрядил ситуацию Иван. По-старушечьи всплеснув руками, он запричитал:

– Барин, голубчик, не ждали мы вас нынче! Да что ж мы во дворе, извольте в дом!

Алексей чуть воздухом не подавился от того, как быстро он снова стал «голубчиком» – вчера в участке лакейская любовь проявлялась совсем иначе. Видимо, сегодня Ивану конфликт был совсем ни к чему.

Иван повёл их внутрь, сигнализируя оставшимся, чтоб завершали работу. Наверх, в гостиную, не пригласил, проводил в приёмную на первом этаже. В доме стояла смертельная тишина. Алексей повертел головой, нашёл глазами часы. И правда, маятник остановлен[24].

– А что же, в доме нет никого? – Рыжий, успешно избежав опасности, вновь сделался бесцеремонным и прервал тягостное молчание.

– Кухарку я на вечер отпустил (дружный вздох гостей), а больше и нет никого, один я дом стерегу…

Иван выразительно взглянул на Алексея, насупился, но сказал решительно:

– Ты за коньяк меня, барин, не суди. Это грех маленький. Глафирушке моей он без надобности, обществу человеколюбивому тоже. А мне на старость прибавка. Один я теперь.

Алексей заложил руки за спину и качнулся на каблуках, как делал его гимназический учитель в моменты, когда выбирал наказание провинившемуся ученику. Главное сейчас – правильно сторговаться! Он помолчал ещё для виду и сказал, будто нехотя:

– Допустим, я соглашусь, что нет ничего предосудительного в желании заработать. Но скажи мне, а где бутылка с отравленным коньяком, который выпил Дмитрий Аполлонович?

Иван мелко затрясся, забегал глазами.

– Так Глафирушка вылила своею рукой. А бутылку выбросить велела. Я её… того. До оврага донёс и бросил.

Алексей, не удержавшись, закатил глаза. О каком успехе в расследовании может идти речь, если в Москве до сих пор существуют овраги, в которых так легко исчезают улики?

– Тогда скажи, как вообще эта бутылка попала в ваши запасы? Ведь это ты занимался закупкой коньяка?

– Ни при чём я, барин, вот те крест! – Иван размашисто перекрестился. – Все они, бутылки эти, как одна одинаковые! Кто ж знал, что такая напасть приключится! Я ж у папеньки Глафиры-то Степановны с молодых лет служил, и Глафирушка всегда при мне была. На коленях этих выросла. Любил я её как дочку свою. А оно вот как всё…

Иван заплакал старческими слезами. Алексей смотрел, не понимая, верит он старому лакею или же нет.

Тут с улицы донёсся посвист, показавшийся Алексею уж больно знакомым. Иван дёрнулся:

– Погодьте минуточку, барин, я сейчас, – отёр слёзы и выбежал за дверь.

– Загрузились, – хмыкнул рыжий.

Алексей бросился в коридор и пересёк его несколькими широкими шагами. Как раз вовремя, чтобы увидеть в ближайшее окно отъезжающую подводу. Через минуту он уже вернулся в приёмную.

Рыжий сидел, развалившись на диване, будто собирался здесь задержаться. Как только вернулся Иван, он спросил:

– Послушай, любезный, не предложишь ли гостям чайку? И кусочек ветчины?

Иван покраснел от возмущения, но, взглянув на Алексея, передумал отвечать наглецу, молча кивнул и снова вышел.

– Какая ветчина, Квашнин, вы с ума сошли?

– Вы неблагодарный пень, Эйлер. Я обеспечиваю нам обед. Пока вы бегали по коридору, я заглянул на кухню, там чугунок кутьи[25], пирогов с десяток и ветчина запечённая. Видимо, поминальный обед готовили. Так что не обеднеет наш лакей! А нам нужны силы!

Через несколько минут Иван вкатил в приёмную сервировочную тележку с угощением и двумя фарфоровыми чайниками. Расставил посуду и занял место у двери с лицом, ничего не выражающим, как и положено вышколенному лакею. Ну и как с таким разговаривать? Алексей покосился на довольного рыжего, вздохнул и повернулся к Ивану:

– Иван, прости нас. Мы и правда ужасно голодны. Присядь, пожалуйста, поговорим.

Иван уселся на стул, ближайший к выходу, сразу обмяк и сгорбился. И Алексей увидел того самого убитого горем старика. Он подтянул свой стул поближе, тоже сел. Есть в таких условиях ему казалось невозможным, а рыжему всё нипочём.

– Иван, а ты не думал, что Глафиру Степановну могли убить?

Сзади закашлялся рыжий. Иван испуганно поднял глаза и мелко перекрестился:

– Господь с тобой, барин, кому ж это надо?

– Ну, меня же ты заподозрил.

Иван махнул рукой, ответил искренне:

– Разобиделся я, уж простите. Она же… особняк батюшкин вам завещала, и как только смогла?

Иван вздохнул и объяснил:

– Глафирушка ещё после смерти Мишеньки завещание первый раз переписала – всё, что имела, отдала в пользу этого… общества.

– Постой, это что же, она мужа обошла, ничего ему не отписала? Он тогда ведь жив ещё был.

– Был. Да только неча ему, кобелю! Не стала Глафирушка ему ничего оставлять, и правильно сделала. Не стоил он!

– Вижу, не любил ты Дмитрия Аполлоновича.

– Ха! Не любил… коль силы будут, схожу ещё, на могилу ему плюну. Теперь-то можно. Только ради Глафирушки и молчал… А она… кобеля этого любила, с папенькой спорила, мол, замуж пойду, даже если вы против будете. С характером была. И вышла за него, да потом только маялась все эти годы. Покойный-то ходок был, что теперь скрывать. А я что… я ей чаю заварю, валерианы накапаю и молчу. Молчу! Она терпит, и я терплю. Так и жили.

А как Мишенька погиб, он и вовсе стыд потерял. Девицу себе завёл! Юную, да, видать, совсем бесстыжую. Я всё видел! Да и Глафирушка знала. До того обезумел, что капли стал принимать, – Иван понизил голос, – для мужской силы. Тьфу! Девица эта деньги из него тянула. Да только при всём богатстве не было у него ничего! Он всё у Глафирушки выпрашивал. Вот и в ту ночь, когда помер-то, просил, скандалил. Совсем заоблачную сумму захотел. Всё для бесстыжей старался. Да только Глафира отказала. Всё ж разумная была. А он раскричался! Коньяк схватил, да как бахнет!

Тут Иван слегка осёкся, жалея, что упомянул пресловутый коньяк. Алексей кивнул, жалея об остановке, и, будто и не заметил смятения Ивана, поддержал:

– Глафира Степановна рассказывала, что не пил Дмитрий Аполлонович коньяк, не любил его.

Иван выдохнул:

– Знамо дело, не любил! Плебейским напитком почитал. Мол, для господ только вино подходяще. И гордился ещё, что с государем нашим вкусами схож. Тот коньяк терпеть не может, лимоном заедает, и наш кобель туда же[26]. А Глафирушка вот любила. Говорила, спать ей помогает. Да куда там! Забыться она хотела от такой жизни, я вам так скажу. Потому и удивились все, как он за коньяк схватился. Валиться начал, захрипел. Глафирушка глянула и с лица спала. Иди, говорит, Иван, завари мне чаю. Я и пошёл. А этот-то и помер. А сейчас вот и Глафирушка моя. Так в счастье и не пожила совсем.

– Иван, эта девица, бесстыжая которая, как её имя?

– Да на что мне её имя. Видал её раз. Явилась в дом с главного входа, как барыня. Уж после того, как этот помер. К барыне просилась. Да только я на порог не пустил. Неча!

– И как она выглядела?

– Да как… с виду барышня приличная, а глазищи как у кошки блудливой!

– Зелёные?

– Зелёные. А вроде как и карие. И волосы торчат, как не причёсана. Только шиш ей теперь!

Алексей взглянул на рыжего. Тот дожёвывал кусок пирога, и его лицо ничего, совершенно ничегошеньки не выражало.

Возвращаться к мысли, что Варвара Дмитриевна была на содержании у Малиновского, было крайне неприятно. Дурак он всё же, выдумал Михаилу сестру, а себе… Щеки пылали, как у гимназиста, уличённого в любовной переписке. «Трезвее надо быть, Эйлер, не подменяйте факты умозаключениями. Верьте тому, что видите», – услышал он в голове голос профессора, преподававшего им диагностику.

Рыжий между тем шумно хлебнул чая и наконец изволил вступить в разговор.

– Скажи, Иван, а что это твоя хозяйка с другой барыней в одинаковых нарядах на похороны пришли? Сговорились, что ли?

Иван выпрямился, ответил сухо и официально:

– То мне не ведомо.

– Так Вельская вроде тоже в любовницах у Дмитрия Аполлоновича ходила. На похороны явилась, как родная.

У Ивана задрожала нижняя губа. Сквозь зубы он процедил:

– Дело давнее, быльём поросло.

Но рыжий наступал:

– И всё же!.. Госпожа Вельская…

Алексей вздохнул, глядя, как багровеет Иван, и перебил напарника:

– Довольно! Спасибо тебе, Иван. Пойдём мы.

Все поднялись. Иван вдруг засуетился:

– Не поел ты, барин, за разговорами! Вот, пирога возьми на дорожку.

Завернул в салфетку и протянул Алексею. Рыжего он будто и вовсе не замечал. Алексей взял пирог, поблагодарил и поторопился выйти. Рыжий проследовал за ним, пробурчал недовольно:

– Зря вы не дали мне доработать, Эйлер, он же всё знает!

– Хватит с нас одного сердечного приступа, независимо от того, был он или нет. Вы же видели, как Иван переменился в лице, верный признак поднявшегося артериального давления. Тем более, Квашнин, своим поведением вы сделали всё, чтобы он вам не ответил. С самого начала расстарались.

Рыжий пробурчал что-то невнятное, но точно гадкое в ответ, а потом добавил:

– Да вы пирог-то ешьте, он и правда вкусный.

Боже, благослови Квашнина. Если бы не он, голова бы лопнула от вопросов, а желудок, наоборот, ссохся от голода.

– Антон Михайлович, что мы делаем дальше? – спросил Алексей, когда пирога стало чуть меньше. – Идём к Варваре Дмитриевне? Вы же слышали, что она сюда приходила…

– Не знаю, что делаете вы, а Галактиону Кузьмину пора учиться читать. Хотя… вы, пожалуй, тоже сходите. Посидите в засаде. Там напротив чайной превосходные густые кусты. А к Варе мы завтра с утра наведаемся.

Алексей мысленно застонал. Сидение в засаде, похоже, становится его основным времяпрепровождением. Назвался сыщиком – полезай в кусты, так получается? Хорошо хоть Иван выдал угощения с запасом. Поминальный пирог скрасит любую засаду.