Алексей проснулся ранним утром, в самый неприятный период, когда света хватает только наполнить тенями комнату. Он пошевелился и с удивлением осознал, что лежит у себя на диване, в комнатёнке, которую гордо именует «гостиной». Вчерашнее помутнение отступило, и ощущал он себя на удивление сносно. Ровно так, как чувствует себя заснувший в неудобной позе человек. Алексей протянул руку, чтобы взять со стула порошок, но вспомнил, что лекарство закончилось, да и стул с конвертиками находится в другой комнате.

Алексей заставил себя встать и побрёл в лабораторию. Наскоро умыл лицо, а вот руки – со всей тщательностью. После расставил на столе всё необходимое, достал свои записи и, сверяясь с ними, принялся готовить себе лекарство.

Смешивая порошки, Алексей задумался о событиях вчерашнего дня. Метания за малознакомой барышней по городу, из каких бы благих намерений они ни совершались, выглядели неприлично. Алексей поморщился. Неприлично – слово-то какое. Будто из лексикона престарелой графини. Варя девушка современная, сестрой милосердия служит. И вчера она вела себя странно. Соответственно, Алексею тоже пришлось вести себя так же. В конце концов, она вероятная сестра Михаила, и он попросту обеспокоился её судьбой. Не каждый день в Москве взрываются церкви.

На этом месте мысли его наконец перестали вращаться вокруг тонкой фигуры Варвары Кожевниковой, и в них появилось другое: убивающийся Иван, труп женщины в чёрном платье, безумные причитания священника. И камни, целая куча камней, засыпавших кладбище.

Вопросов было так много, что казалось, что они, как вчерашняя каменная пыль, висели в воздухе. Что взорвалось в церкви? Почему оно взорвалось? Откуда вообще в церкви взялось то, что могло взорваться? Кого отец Диомид называл ведьмой? Действительно ли под камнями лежала госпожа Малиновская, ведь Алексей не видел её лица. Причастна ли к происходящему сестра милосердия Варвара Кожевникова?

Алексей на секунду оторвался от размышлений, разглядывая в своих записях формулу рецепта. Подумал и добавил ещё один элемент. Затем размешал и принял свежеприготовленное лекарство.

Через полчаса он был готов к выходу. Можно сколько угодно уговаривать себя, что происходящее не имеет к нему никакого отношения, но игнорировать события, вторгающиеся в его жизнь, он больше не может. Алексей выскочил на улицу, поёжился. От вчерашнего тепла не осталось и следа. Осень заявляла о себе и требовала уважения. Алексей даже подумал, не вернуться ли за пальто, но предпочёл ускорить шаг. Он взял курс в сторону Сухаревой башни[18]. Там у лотошников можно перехватить пирожок на завтрак, как раз по его бюджету, а также выслушать последние новости. Люди они хоть и неграмотные, зато информацией владеют в полной мере. Ему это будет вместо утренней газеты. Тем более что с некоторых пор он поутратил доверие к прессе. А народная молва не врёт. Ну, будем надеяться.

Саму Сухареву башню Алексей не любил. Громоздкая и неуклюжая, как шапка боярина, она перегораживала улицу и совсем не соответствовала Москве, которая нравилась Алексею. Его Москва была быстрой, свежей, с мытой брусчаткой, по которой бегут электрические трамваи, и звон их по утрам особенно приятен. Алексей даже задумался, не пора ли и ему сменить привычку разъезжать на извозчике в пользу трамваев. И дешевле, и современнее. Жаль только, что идут они крайне медленно, выражение «бегут» пока лишь для описания прекрасного утра годится. Ползут еле-еле, ровно как пешеход идёт, да не во всякую сторону добраться можно. Трамвайные пути проложены не везде. Возможно, лет через десять всё переменится. А пока, к сожалению, ногами быстрее.

Лотошники были уже на местах. Алексей выбрал мужичка постарше, посерьёзнее, купил мясной пирожок и спросил:

– Скажи-ка, братец, церковь, говорят, вчера рухнула?

– За грехи то наши, барин, всё за грехи!

Алексей сосредоточенно жевал, не теряя надежды, что за традиционным вступлением последует более дельная информация. Лотошник оглянулся по сторонам, склонился поближе, так, что пребольно упёрся лотком Алексею в ребро, и продолжил:

– Говорят, революционеры ту церкву взорвали. Те, что царю-батюшке смерти желают.

Алексей осторожно отодвинулся от лоткового угла и спросил:

– Царь в Могилёве сейчас, в Ставке. Во всех газетах о том писали. Зачем же церковь кладбищенскую взрывать?

– А штоб напакостить, знамо дело! Напугать, значится! Чтоб он войну эту смертоносную прекратил и от трона богоданного отрёкся!

Вот как. Покушение на царскую власть, не меньше, в пределах отдельно взятого московского кладбища.

– Не слышал, погиб там кто, на кладбище?

– Того не болтают людишки, врать не буду. А то, что в подвале той церкви клад был замурован, то говорят. Как церковь рухнула, кладка-то посыпалась, и золото наружу выступило. Вот и священник тамошний всё про деньги кричал. Городовыми там за версту всё оцеплено, не подберёшься. Что им развалины-то охранять? Клад там, знамо дело.

Понятно. Народная молва не врёт, да фантазирует. А что кричал священник, Алексей тоже слыхал. Пирожок закончился, а есть всё ещё хотелось.

– Какие-то короткие у тебя пирожки, братец. Дай второй. И скажи мне… клад, он тоже… революционерский?

Лотошник захохотал:

– Ну ты скажешь, барин! Откуда у голытьбы золото? Они всё больше книжки читают да на собраниях кричат. Было бы золото, не кричали, делом занялись.

– На каких таких собраниях?

Лотошник насупился, отступил даже.

– Ну же, чего молчишь? – удивился Алексей.

Но лотошник посмотрел мимо него, за спину, и начал шустро пятиться, пока не скрылся в толпе. Алексей обернулся. За ним стояли двое дюжих городовых с совершенно неприветливыми физиономиями. Чуть подальше виднелся полицейский экипаж, в котором восседали ещё двое. Алексей запихнул остатки пирожка в рот, для надёжности. И сделал внимательно-удивлённое лицо.

– Алексей Фёдорович Эйлер? – мрачно осведомился один из городовых. – Вам надлежит явиться в полицейское управление. Прямо сейчас.

Для убедительности он положил руку на шашку.

Алексей перевёл взгляд на второго. Тот показательно нахмурился и поднёс руку к кобуре револьвера. Алексей вздохнул и согласно кивнул. Городовые подступили ближе и быстро обхлопали его, отыскав прикреплённый на щиколотку нож. Трость их не заинтересовала.

Алексей огляделся. Только что вокруг него кипела рыночная жизнь, а сейчас люди отступили, будто он преступник. Больше всего было жаль времени. Он собирался занять его более важными делами, чем катание в полицейском экипаже.

Пятеро взрослых мужчин – для полицейской пролётки оказалось многовато. Она еле ползла, скрипела и шаталась. Лошадь, тянувшая эту колымагу, несколько раз останавливалась и с удивлением оглядывалась на людей, мол, господа хорошие, примите меры. После очередной остановки один из городовых не выдержал и, спрыгнув, зашагал рядом. Благо скорость была соответствующая. Нимало не смущаясь, городовой ругал дорогу, кобылу и полицейскую службу. Алексей сидел смирно, притворяясь глухим.

По злой иронии судьбы они прибыли в тот участок, который давеча «ограбили» Алексей с рыжим. Гарью ещё попахивало, но это ничуть не мешало ни стражам порядка, ни тем, кто этот порядок нарушал. Происшествие уже обогатило местный фольклор – бродяги, сидевшие за решёткой, обращались к полицейским не иначе как «господа горелые». Услышав это, Алексей не удержался и фыркнул, однако быстро вспомнил, что в этом участке он якобы впервые и совершенно не в курсе произошедшего.

Глумились бродяги не зря: прямо перед ними, в дежурной комнате участка, большой полицейский чин отчитывал малого. Городовые, доставившие Алексея, на всякий случай вжались в закопчённые стены.

Суть начальственного возмущения была стара как мир: все бестолочи, лентяи и лоботрясы. И самый бестолковый – судебный следователь господин Макрушин, которого и распекал господин полицмейстер. Ведь на участке, вверенном господину Макрушину, мало того, что подгорают следственные документы, так ещё и трупы высокопоставленных вдов объявляются! И это если закрыть глаза на такую мелочь, как рухнувшая церковь! А кто будет отвечать?

Алексей вздохнул. По словам полицмейстера выходило, что под завалами церкви оказалась всё-таки Глафира Степановна.

Меж тем полицмейстер распалялся, становясь чуть выше ростом и меняя цвет лица на багровый. Бедный Макрушин, наоборот, стремился уменьшиться, покрывался потом и не имел смелости его отереть. Алексей проникся к нему сочувствием. Бродяги тоже перестали ёрничать и молчали, с жалостью глядя на судебного следователя. Под конец, когда полицмейстер пообещал снять с Макрушина погоны, ежели в течение трёх дней тот не отыщет преступника, и вовсе принялись неодобрительно гудеть. Алексей улыбнулся. Перед лицом начальственной угрозы обиженным свойственно объединяться.

Только когда полицмейстер покинул участок, Макрушин трясущейся рукой достал платок и наконец позволил себе промокнуть лоб. Городовые отмерли и зашевелились. Один даже рискнул поднести следователю воды. Макрушин глянул так злобно, что все на всякий случай замерли снова. Остановив взгляд на Алексее, он прошипел:

– Это кто?

– Алексей Фёдорович Эйлер, доставили, как велено, – ответствовал один из городовых.

– В кабинет ведите!

Стакан воды он будто и не заметил.

Городовые проводили Алексея в кабинет. Внутри, на стуле для посетителей, с недовольным видом сидел господин Мендель. Приветственный кивок Алексея он проигнорировал, глядя как на незнакомца.

Размышлять о странном поведении Менделя времени не было, в кабинет ворвался Макрушин. Он занял место за столом и, не обращая внимания на присутствующих, некоторое время переставлял предметы на столе: поправил чернильницу, несколько раз поменял положение пера, аккуратно выровнял уголки в стопке бумаг. Манерой он весьма походил на мелкую хлопочущую крыску. Симпатичным следователя назвать никак не получалось. Лицо маленькое, усы гребёнкой, один глаз больше другого и брови всё время приподняты, будто Макрушин то ли удивляется, то ли испуган.

Закончив с предметами, Макрушин откинулся на стуле и вперился глазами в Алексея. Но и в тот момент, когда взгляд его тяжело повис в одной точке, пальцы продолжали двигаться, будто перебирали невидимые нити.

После минутного разглядывания следователь обратился к нотариусу:

– Вам знаком этот молодой человек, господин Мендель?

– Первый раз вижу, – проскрипел нотариус.

Алексей удивлённо уставился на него, но промолчал. Второй день господин Мендель делает вид, что они не знакомы, и это неспроста. Старый лис что-то задумал, только вот что?

Следователь обратился к Алексею и потребовал:

– Расскажите нам, Алексей Фёдорович, насколько близки были ваши отношения с Глафирой Степановной Малиновской?

– Совершенно не близки, – решил держать оборону Алексей. – Я служил с её сыном, а с Глафирой Степановной познакомился не далее как пару дней назад.

Следователь подпрыгнул, будто одна эта фраза позволяла уличить Алексея во лжи.

– Тогда почему вчера утром она внесла вас в завещание как своего наследника, а вечером умерла?

Алексей опешил и, не зная, что сказать, повернулся к господину Менделю. Тот сухо кивнул.

Полицейский продолжал наседать:

– Как же это возможно, если вы едва знакомы?

Алексей покачал головой:

– Боюсь, у меня нет объяснения.

Рассказывать про странное предложение Глафиры Степановны он, конечно же, не станет.

Следователь махнул рукой, и городовые ввели в кабинет Ивана. Вид у него был взъерошенный и несчастный, только глаза уже не такие пустые, какими были на кладбище. Иван оглядел присутствующих и сгорбился, сжимая шапку в руках. Присесть следователь ему не предложил, но изволил сам выбраться из-за стола, подошёл вплотную и спросил вкрадчиво, показывая на Алексея:

– Этот молодой человек к твоей барыне ходил?

Иван затрясся и закивал, забормотал заискивающе:

– Этот! Лекарем назвался, дружком Михаила Дмитриевича. Говорил с ней, да только она после его визита будто с ума сошла. С прислугой на кухне чаевничать стала, чего не дозволяла прежде. Завещание попортила, да вы уж знаете! Всё! Всё ему отписала, а ведь прежде всё Императорскому Человеколюбивому обществу завещала!

Неожиданно для всех поток, истекающий из лакея, перебил господин Мендель.

– Считаю необходимым уточнить, что Императорское Человеколюбивое общество по-прежнему является главным наследователем госпожи Малиновской, чьё состояние составляет… хм… порядка нескольких миллионов. Господину Эйлеру отписана лишь конкретная сумма денег и дом, – громко и строго произнёс он.

– Особняк папенькин, где ж это видано! – вновь запричитал Иван.

– А тебе? – Следователь подозрительно уставился на лакея: – Тоже, поди, перепало чего?

Иван выпрямился и неожиданно гордо произнёс:

– И меня не обделила, врать не буду, пенсию выписала. Ещё пару лет назад вызвала меня и сказала: «Оставляю тебе, значит, Иван, на дожитие, чтобы в старости ни о чём душа не болела!» Но это же не дом…

Следователь повернулся к Алексею, демонстрируя максимум подозрительности:

– Как объясните?

Алексей вздохнул:

– Я действительно навещал Глафиру Степановну, я должен был передать ей письмо от погибшего сына…

– Чуть не угробил её этим письмом, – зло выплюнул Иван.

– Но, уверяю вас, никаких медицинских манипуляций с Малиновской я не производил. Мы только беседовали.

Иван, не скрываясь, фыркнул. А следователь продолжил:

– Где вы были вчера, когда на кладбище церковь взорвалась?

Алексей вспомнил свой вечер. Где он только не был! А Иван хоть и в шоке был, а встречу у кладбищенских ворот вспомнит, конечно. Поэтому он ответил правдиво:

– На кладбище и был.

– Зачем?

Алексей поднял на следователя ясные глаза:

– Искал отца Диомида, хотел заказать молебен по Михаилу Малиновскому. Но не успел, как раз бабахнуло. Можете отца Диомида спросить, он меня видел, да только он не в себе был, да и молебен в разрушенной церкви не проведёшь.

– Уведите свидетелей, – буркнул Макрушин, обращаясь к городовым, а сам вернулся за стол, – и сами снаружи подождите.

Иван и господин Мендель удалились. Макрушин некоторое время молчал, сердито передвигая предметы на столе. Потом буркнул в сердцах:

– Вот зря вы запираетесь, молодой человек, ей-богу, только работы мне прибавляете! Пока не было у госпожи Малиновской наследников, так и жила припеваючи, а как вы появились, так сразу в могилу и слегла. Как ни крути, только вам её смерть и выгодна получается! Так что вину вашу мы докажем, не сомневайтесь, вопрос времени. А вот если вы навстречу следствию пойдёте да чистосердечно обо всём поведаете, глядишь, и не каторга вам выйдет, а всего лишь поселение. И не в Сибирь, а где потеплее. Вы же доктор, а в южных губерниях как раз холера лютует[19]. Вот и займётесь, поборете холеру, ещё и прославиться сможете!

Алексей, не веря своим ушам, проговорил:

– Вы полагаете, что я, ни много ни мало, взорвал церковь, чтобы убить Глафиру Степановну? Да ещё в тот же день, когда она внесла меня в завещание?! Если так, то я выгляжу весьма неумным преступником, ещё и склонным к театральным эффектам.

На словах «театральные эффекты» что-то кольнуло внутри, но отвлекаться было некогда. Алексей наклонился поближе к следователю и шёпотом поинтересовался:

– Кстати, а каким способом я разрушил церковь? Запамятовал… И объясните, бога ради, почему вы подозреваете меня, а не Императорское Человеколюбивое общество, ведь ему гораздо больше достанется?

Так же шёпотом, с ядовитой учтивостью, Макрушин произнёс:

– Я позабочусь, чтобы вам вообще ничего не досталось! Я задерживаю вас до выяснения всех обстоятельств дела.

И сразу же громко крикнул:

– Городовой! В арестантскую его!

Разглядывая своё новое пристанище, состоящее из трёх стен, решётки и деревянной лавки, Алексей подумал, что теперь и ему есть чем похвалиться перед рыжим. Если доведётся встретиться. Как бы ни был уверен в своей невиновности Алексей, судебный следователь настроен решительно. У него есть три дня, чтобы придумать, почему Алексей всё же виноват. Ведь других подозреваемых пока не наблюдается. А Иван хорош, недавно руку пытался целовать, а сегодня потворствует, чтобы Алексея на каторгу отправили! В этот момент Алексея вдруг осенило: господин Мендель, отвергая их знакомство… помогал ему. Конечно! Ведь заяви он, что Алексей интересовался делами Малиновских, подозрения следователя стали бы только крепче! Интересно, почему господин Мендель так поступил? Что ж, надо будет прояснить, как только получится выбраться отсюда.

От размышлений Алексея отвлекли соседи. Или как правильно говорить, сокамерники? Двое бродяг встали у решётки и принялись гундеть, донимая дежурного городового:

– Отпусти нас, господин горелый, отпусти, невиноватые мы…

Дежурный не сдавался. Он с удовольствием лаялся с задержанными, напоминая им, что «невиноватые» не попрошайничают и не тырят у граждан кошели.

Алексей усмехнулся. Бродяги были одеты в потасканные солдатские шинели, униформу московских попрошаек. Горожане сочувствовали якобы вернувшимся с фронта покалеченным «солдатикам» и жертвовали охотнее, чем остальным. И «раны» у бродяг присутствовали, вполне достоверные, замотанные грязными бинтами. Алексей принюхался. Похоже, у одного из бродяг рана на руке настоящая, загноившаяся настолько, что начала давать запах.

Бродяги давали представление ровно до момента, пока дежурный не принёс обед: три тарелки слизкой каши и три кружки кипятка. «Солдатики» набросились на еду, Алексей, хоть и был голоден, заставить себя есть не смог.

– Не будешь? – мирно поинтересовался один из бродяг.

Алексей молча протянул ему тарелку.

– Кипяток не отдам, пригодится. У тебя рана на руке нехорошая. Как доешь, я тебя подлечу.

– Зачем это? Само пройдёт.

Бродяга придал себе независимый вид, успешно скрывая испуг.

– Не бойся, я доктор, я умею. А то походишь так ещё недельку, и руку отрезать придётся.

Несчастный подавился кашей. Алексей улыбнулся про себя. Какой всё-таки дикий у нас народ, пока не напугаешь – лечиться не начнёт.

Когда бродяги поели, Алексей скомандовал здоровому:

– Загороди-ка нас от дежурного!

А сам достал из трости (которую городовые у дворянина не посмели отнять) свой нож. Поболтал его в кружке с кипятком, дезинфицируя. После вскрыл и вычистил рану на руке больного и замотал собственным платком. Грязные бинты годились только на выброс.

Бродяги следили за его действиями как заворожённые. Закончив, Алексей сказал:

– Будет болеть, приходи ко мне на Сретенку, подлечу заново.

– Благодарствую, барин, – проговорил его пациент с видом, будто его одарили нежданным подарком. И совершенно по-дружески поинтересовался: – А за что тебя в каталажке-то держат?

– За убийство, – буркнул Алексей, глядя, как благоговение сползает с лица бродяг и как опасливо они поглядывают на его нож. Вздохнул: – Да не бойтесь. Это был не я.

Второй бродяга понимающе кивнул:

– Так ведь и мы того кошеля не брали.

Все трое переглянулись и в голос захохотали, пугая дежурного городового.

Следующие несколько часов прошли для Алексея скучно и однообразно. Бродяги мирно дремали на лавочке, пока дежурный не растолкал их и не велел убираться. Значит, дело к ужину, решил Алексей. Однако его отпускать никто не торопился.

За окнами стемнело, когда перед решёткой появился судебный следователь.

– Ну, уважаемый, надумали делать признание? – поинтересовался он. Алексей отрицательно пожал плечами, а Макрушин заметил, будто между делом: – Пока вы тут отдыхаете, мы наведались к вам в квартиру, обыск произвели…

И он уставился на Алексея разными глазами, пытаясь уловить реакцию на свои слова. По всей видимости, предполагалось, что Алексей должен испугаться. Что он и сделал. Быстрыми шагами подошёл к решётке и спросил так, чтобы услышал только следователь:

– Самогон нашли? Неделю ищу, не помню, куда запрятал. Если нашли, будьте так любезны, верните, это ж ценность такая в наше время!

Макрушин поперхнулся и отступил от решётки на шаг.

– Зря ёрничаете, поберегитесь, недолго вам гулять осталось.

И Алексей сразу понял, что доказательств у следователя за этот день не прибавилось. Он посочувствовал бы Макрушину, но… в другой раз. Следователь развернулся и устало побрёл в свой кабинет, бросив дежурному: «Выпусти его».

Алексей с удовольствием покинул арестантскую, не забыв потребовать обратно свой нож. Всё же жаль, что он потерял целый день, придётся ускориться. За последние дни судьба упорно предлагает ему два варианта: стать сыщиком или быть подозреваемым. Без сомнения, он предпочтёт первое. Макрушин настоящего убийцу искать не намерен. Значит, нужно разобраться самому. От этого зависит, гнить ли Алексею на каторге, умереть ли от холеры или он ещё поживёт. Свободный и почти здоровый.