Алексей вышел на улицу, с удовольствием вдыхая свежий воздух. Теперь он точно знал, как пахнет свобода – точно так, как ночная Москва.

Голова слегка кружилась от вопросов, голода и сидения взаперти. Какую внушительную свинью подложила ему Глафира Степановна! Он отказался расследовать путаницу с отравлением, а теперь должен доказать свою невиновность в гибели самой госпожи Малиновской! Сделать это возможно лишь одним способом – опередить следователя Макрушина, пока тот ищет доказательства против Алексея. Почему-то казалось, что при должном старании у следователя может получиться. Уж больно быстро всё переворачивается с ног на голову. Взять хотя бы Ивана, как он в двух словах умудрился из него злодея сделать! А при встрече кланялся и руку собирался облобызать. Он, конечно, с лакеем ещё побеседует. Поинтересуется, например, где бутылка с отравленным коньяком, которую подменила Глафира Степановна.

В этот момент Алексей вдруг отчётливо понял, что смерти супругов Малиновских связаны, и ему придётся не только доказывать свою невиновность, но и разбираться, что произошло в обоих случаях. И всё это – не имея соответствующих знаний, сноровки и элементарной возможности быстро передвигаться! Можно, конечно, ничего не искать, спросить у матери хорошего адвоката, да только кто его услуги будет оплачивать? Отец? Алексей скрежетнул зубами. Оставим этот вариант напоследок. А пока нужно ускориться, причём в самом прямом смысле.

* * *

Спустя полчаса Алексей поднялся к себе в квартиру. Дверь была опечатана полицейской печатью. Эта мелочь страшно раздосадовала его. Сдёрнув печать, Алексей вошёл внутрь… и, не удержавшись, высказался вслух недостойными дворянина словами. Но следователь Макрушин заслужил каждое ругательство! В квартире было перевёрнуто всё. Особый урон понесла лаборатория. Господа полицейские не поленились, вытряхнули содержимое каждого пузырька: на рабочем столе возвышалась гора белого порошка.

Первым делом Алексей бросился проверять обезболивающее, которое готовил себе утром, – нет, лекарство погибло вместе с остальными. Если нелепое задержание и даже беспорядок в квартире Макрушину можно было бы простить (чуть позже, через несколько лет), но гибель научной работы – никогда. Тем более что через несколько часов нога снова заболит, а глушить боль теперь нечем.

Воображая изощрённые способы, коими он расправился бы со следователем, Алексей принялся за уборку. Разбирая полки, он обнаружил пузырёк, в котором прежде находился коньяк Малиновских.

Глафира Степановна так боялась отравления, а погибла совсем иначе, успев привязать Алексея к себе… Или она предполагала, что её жизнь оборвётся, и торопливое внесение в завещание его имени вызвано именно этим? Алексей вздохнул. Ему впору злиться на несчастную вдову, но ловкость, с которой она поместила его в центр событий и заставила бежать со всем рвением в ту сторону, в которую ей было нужно, вызывала восхищение. И как женщинам это удаётся?

Поразмыслив, Алексей аккуратно завернул пузырёк в тот же изрядно помятый листок, в котором ранее принёс его, и отложил. Может, пригодится ещё. Но заниматься тем, чтобы отправить госпожу Вельскую на каторгу, он не будет. Самому бы спастись.

Когда Алексей закончил уборку, уже светало, ложиться спать представлялось бессмысленным. Нужно было начать действовать как можно скорее. Но совершенно непонятно, как подступиться, с чего начинать. Для начала хорошо бы понять, что вообще произошло на кладбище.

Алексей выскочил на улицу и купил у мальчишек все свежие газеты, включая номер «Московского листка». На газеты ушли его последние деньги, но этот момент Алексея сейчас волновал мало.

Ну, господа газетчики, что вы успели разузнать? Торгуясь с собой, «Листок» он решил прочитать последним.

К удивлению Алексея, большинство газет ограничились короткими заметками, в которых сообщалось о трагическом происшествии, произошедшем на кладбище, и обещанием редакции предоставить читателям «полнейшие и честнейшие сведения» о нём. Но в следующих номерах.

Надо же. Такая тишина настораживает. Может ли это означать, что пронырам-газетчикам не удалось ничего разузнать? Или же наоборот, информация такова, что сама подобна взрыву бомбы? Кстати, почему бомбы? Алексей прикрыл глаза, вспоминая. Взрывов было несколько. Три. Или четыре? Между ними короткий промежуток, секунда, может, две. И звук глухой, будто изнутри церкви взрывалось. Взрыв похож на пороховой, но точно не бомба, характерного свиста не было[20].

Из непрочитанного оставался только «Московский листок». Приготовившись испытать несколько неприятных минут, Алексей развернул газетёнку. Ну, какое враньё приготовил нам господин рыжий? Алексей отыскал заметку, подписанную псевдонимом «Неравнодушный гражданин». Вот, пожалуйста, и название-то у заметки претенциозное – «Дело о церкви», впрочем, как и всё у господина Квашнина.

К удивлению Алексея, заметка рыжего значительно отличалась от опубликованного в других изданиях. Во-первых, он знал, что под завалами обнаружено тело Глафиры Малиновской (восклицания по поводу таинственных дел, приведших супругов Малиновских к гибели одного за другим, Алексей пропустил). Во-вторых, он намекнул, что полиция ведёт расследование «в сторону от истины», обвиняя в убийстве Малиновской заведомо невиновного человека.

Выходит, рыжему известно, что вчерашний день Алексей провёл в участке. Приятно, конечно, что Квашнин во всеуслышание признаёт его невиновным. Но тогда, возможно, он знает виновных? Необходимо срочно найти этого пронырливого газетчика! Какой бы сомнительной личностью он ни был, сейчас Алексею пригодится любая помощь.

Узнать адрес редакции «Московского листка» особого труда не составило, достаточно было перевернуть газету. Бестолковые писаки на последней странице сами свой адрес публикуют, в надежде, видимо, на благодарственные письма читателей. Конечно, ещё слишком рано, чтобы Квашнин был на рабочем месте, но ничего, Алексей подождёт. Тем более что до Староваганьковского, где расположилась редакция, путь неблизкий.

Пока Алексей добирался, в голове его возникли картинки вечера после взрыва. Необходимо как можно точнее припомнить, что он видел. Каждая подробность может оказаться решающей.

Вот Варвара Дмитриевна вошла на кладбище, Глафира Малиновская выходит на церковное крыльцо… дальше скулит Иван, сходит с ума отец Диомид, всё плывёт перед глазами, кругом каменная пыль, от которой тяжело дышать, а ему, Алексею, очень надо найти Варю. Просто убедиться, что она жива. Он бежит… сначала по кладбищу, потом по Москве… Тот день состоял из множества деталей, которые он видел и слышал, но отметал как не важные. Потому что они все – «не Варя». Он передвигался, разговаривал с людьми, соотнося всё, что видит, с одной задачей – найти её. Алексей вполне убедительно объяснил себе: это всё потому, что Варя вероятная сестра Михаила, а ещё она могла что-то видеть перед взрывом. И это крайне необходимая для его спасения информация. Значит, Варвару Дмитриевну срочно надо отыскать. Но в тучерезе, куда её отвёз рыжий, не менее пятисот квартир, обходить каждую – немыслимая глупость. Стало быть, нужно знать точный номер. А у господина Квашнина все сведения есть, раз уж он сам Варвару в тучерез и устроил.

Поднявшееся было удовольствие от мысли, что он снова увидит девушку, Алексей заметить себе не позволил. Дело прежде всего!

* * *

Редакция газеты «Московский листок» разместилась в старинной усадьбе совсем недалеко от Кремля. Основательный трёхэтажный дом с мезонином, полукруглая вывеска над входом – всё указывало на солидное издание. Мол, и не думайте, здесь не какая-то лживая бульварная газетёнка, здесь люди серьёзные.

Алексей остановился у ажурной кованой ограды, ещё одной причуды недавно почившего основателя «Листка». Ворота ограды были украшены вензелем «НП» и чугунными шишечками, символизирующими… Впрочем, что они могут символизировать, кроме того, что у их хозяина хватило денег на невозможно дорогие ворота? И всё же удивительно! Москвичи ругают «Листок» почём зря, а спросишь, что в свежем номере написано, так это каждому известно.

Алексей пересёк квадратный двор и беспрепятственно попал внутрь.

В редакции стояла тишина сонного дома. Алексей огляделся. Никого нет, даже сторожа захудалого. Напротив входа стойка регистратора, тоже пустая. Значения её Алексей не понял. Неужто они посетителей регистрируют? Как в дорогих гостиницах бывает? Над стойкой висел парадный портрет бывшего редактора «Московского листка» Николая Ивановича Пастухова. Похоже, он единственный охранял сие заведение. Поразительная беспечность!

Алексей осторожно двинулся по коридору в глубь дома. Вытертые множеством ног полы были не особенно чисты, пыль мелкими тучками летала вокруг его ботинок. Во всех комнатах Алексея ждали пустые столы, кое-где убранные, а где-то засыпанные бумагой и заляпанные чернилами. Вот уж действительно, сразу можно понять характер хозяина стола.

Некоторые двери оказались заперты на ключ. Подглядывание в замочную скважину ничего нового не дало: те же столы и чернильницы.

Вероятно, всё же стоило прийти попозже, решил Алексей, и уже направился к выходу, как в спину ему прилетел сногсшибательный храп. Алексей малодушно вздрогнул, оглядываясь. Источник храпа находился за той самой непонятной регистрационной стойкой. Осторожно ступая, Алексей подошёл ближе.

Хороший такой уголок обнаружился за стойкой, тёмный, уютный, прикрытый от посторонних глаз. Квашнин расположился со всеми удобствами, сразу на трёх стульях. Рыжие волосы разметались, рука под головой, рубашка задралась, обнажая веснушчатый живот. Газетчик спал, храпел в своё удовольствие и совершенно не беспокоился сложностями жизни по другую сторону регистрационной стойки.

– Квашнин! Просыпайтесь! Какого чёрта вы здесь разлеглись?

Надо отдать должное, проснулся газетчик мгновенно. Вскочил, оценил обстановку и глянул на Алексея ясными глазами без капли сна или удивления.

– Доброе утро, Алексей Фёдорович! Дежурный я по редакции, изволите видеть. Ночной дежурный на случай непредвиденных происшествий. У нас обширная сеть информаторов, в любой момент могут весточку прислать, вот и дежурим по очереди. А разлёгся я, потому как устал очень. Чем обязан счастию видеть вас?

Хмуриться Алексей начал ещё с первых слов газетчика. Кривляется и хамит, ясно как божий день. Яд так и сочится из его вежливых слов. И когда Квашнин добрался до «счастия», Алексей не сдержался. Сказалось напряжение последних дней. Он схватил рыжего за тощие грудки, приподнял и закричал в лицо:

– Что вы сделали с Варварой Дмитриевной, Квашнин? Зачем отвезли её в тучерез? И откуда у вас, господин газетчик, такие деньжищи?

Что рыжий сделал дальше, Алексей отследить не смог. Но в глазах вспыхнуло и потемнело, дыхание перехватило, и в себя он пришёл лишь через пару минут на полу перед выходом. Квашнин же перепрыгнул через стойку и заботливо подал ему воды.

– Что же так нервничаете, Алексей Фёдорович, грубите? Так не пристало приличному господину.

– Идите к чёрту, Квашнин! Что за чудовищные приёмы, где вы такому научились?

– О! На московских улицах много специалистов обитает. Научили вот. Как вы? Прояснилось в голове? Или ещё воды?

– К чёрту. Идите к чёрту, Квашнин.

– Повторяетесь, Алексей Фёдорович, посылали уже.

– Почему же вы не воспользовались своими приёмчиками, когда я вас в саду Малиновских ловил?

Рыжий хрюкнул и уселся на пол рядом с Алексеем.

– А я очень познакомиться с вами хотел, Алексей Фёдорович. Узнать, отчего это вдова с вами откровенничать принялась. Вот и позволил… пленить себя.

Алексей раздражённо плеснул в руку воды из поданного стакана, отёр лицо. Позволил, значит. Этот газетчик дурит его при каждой встрече. Бестия рыжая, а не человек.

Дурнота потихоньку отступала. И, как назло, захотелось есть. От мыслей о еде стоило срочно отвлечься.

– Вы не ответили на мой вопрос, Квашнин. Зачем вы увезли Варвару Дмитриевну в тучерез?

Рыжий пожал плечами:

– Девушке нужна была другая квартира, я помог, только и всего. Полноте, Алексей Фёдорович, неужто вы ревнуете?

Алексей поморщился:

– Не глупите, Квашнин. Вы ходите в моих брюках, откуда у вас такие деньги? Сто шестьдесят два рубля тридцать копеек?

Рыжий встал, промолвил недовольно:

– Полагаю, это не ваше дело, Эйлер. Я могу не отвечать.

Некоторое время Алексей разглядывал сбитые носы ботинок газетчика, запылённые штанины своих бывших брюк, потом поднял глаза выше. Видимо, что-то было в них, раз газетчик сразу заюлил:

– Ну ладно, ладно, что вы кипятитесь. Были у меня некоторые сбережения.

– Врёте. Вы всё врёте.

Рыжий театрально развёл руками, мол, не верите, воля ваша, а я невинная овца. И в свою очередь спросил:

– Зачем вам сдалась эта девушка? К смерти Дмитрия Малиновского она отношения не имеет, в наследниках не числится. Теперь она никто, сестра милосердия, каких тысячи.

– Зато она может иметь отношение к гибели Глафиры Малиновской. Во время взрыва церкви Варвара Дмитриевна была на кладбище.

Рыжий сразу переменился в лице, подобрался, как гончая:

– Откуда знаете?

– Я видел её. Я был там.

– Были на кладбище? Расскажите мне, Эйлер, расскажите! Клянусь, я больше никогда не буду вас бить! Это происшествие мне все планы смешало. Никому уже не интересно отравление Дмитрия Малиновского, всем подавай подробности про взрыв! А где я их возьму? Полиция оцепила весь район, не подобраться. Моя журналистская гордость страдает…

– Выходит, вы знаете только то, что в заметке описали?

– Ну да!

Алексей только вздохнул. Надежды, что рыжий даст ему больше информации, не оправдались.

Квашнин меж тем пошёл с козырей, начал заискивающим тоном:

– Алексей Фёдорович, соглашайтесь! Я вас в гости к Варваре Дмитриевне отведу, только расскажите!

– С ней всё в порядке?

– Ну разумеется! Квартиру ей сняли в тучерезе, уж не обессудьте, где нашлось. Слухи об этом месте сильно преувеличены, мне доподлинно известно! Пока на месяц договорено, а дальше она сама решит. Да не переживайте вы так, под присмотром она!

– И кто же присматривает?

– Так Зинаида Порфирьевна! Дверь в дверь с ней живёт!

Женщина. Она под присмотром у женщины. Уже хорошо.

– И кто же сия дама?

– Да сваха наша газетная.

– Что-о-о?

– Не горячитесь, Эйлер! Выдыхайте, а то лопнете! Вот, на третьей полосе, объявления Зинаиды Порфирьевны.

«Услуги свахи Садовской Зинаиды Порфирьевны… Свяжу вам счастие на долгие лета!»

Опять это «счастие»!

«…Шатен, среднего роста, 20 000 годового дохода, желал бы познакомиться с хорошенькой женщиной. Бывать в театрах, прокатиться за город в морозную ночь и затем согреться за стаканом вина…»

– Квашнин! Вы издеваетесь! Какая морозная ночь в сентябре? Ваша сваха – дура?

– Зря вы так. Зинаида Порфирьевна надёжный информатор. Уж кому как не ей всё про всех известно! И объявления она пишет грамотно, так, чтоб кому не надо, никогда не женился!

– Квашнин, я убью вас!

– После, Эйлер, после, давайте сначала о деле. Что вы видели на кладбище?

Алексей с трудом поднялся.

– Я расскажу, Антон Михайлович, всё, что видел, и даже больше. Ответьте только, где вы взяли денег, чтобы оплатить квартиру Варваре Дмитриевне?

Рыжий усмехнулся:

– Хорошо торгуетесь, Эйлер, любо-дорого смотреть! Занял здесь, в редакции, в счёт жалованья.

Алексей покачал головой:

– Не знаю вашего жалованья, Квашнин, но предполагаю, что ближайшие полгода вы будете питаться только чаем.

Рыжий скривился, надевая обычную дурашливую усмешку.

– Не извольте беспокоиться, справлюсь!

Алексей помолчал, раздумывая. Аккуратно свернул газету. Потом решился.

– Квашнин, вы раздражаете меня, как никто другой. Но обстоятельства сложились таким образом, что мне нужна ваша помощь. Нужна ваша скорость, ваша ловкость, умение быть везде и всё знать. Мне нужно расследовать гибель Глафиры Малиновской.

– Зачем?

– Да вы знаете! – недовольно начал Алексей. Упоминать вслух о собственном незавидном положении было неприятно. – Следователь Макрушин всерьёз намерен отправить меня на каторгу. Мне нужна возможность оправдаться.

– Да ладно! – утешил Алексея рыжий. – Из вас каторжанин, как из меня статский советник. Следователь побесится и отстанет. Гораздо важнее другой вопрос. Что от вашего расследования получу я?

Алексей вздохнул:

– Полагаю, сенсацию. Я был на кладбище в момент взрыва и сразу после. Я был в доме Малиновских. Где вам взять лучшего свидетеля?

– Идёт!

Они ударили по рукам. Но в момент, когда рыжий собирался отнять свою ладонь, Алексей перехватил её и прорычал:

– Одно условие, Квашнин. Не смейте писать ложь!

Рыжий закатил глаза, делая вид, что ему совсем не больно, и, кивнув на портрет основателя газетёнки, произнёс:

– Клянусь памятью Николая Ивановича покойного, ни слова мимо правды! Он бы и сам не одобрил!

Алексей отпустил руку с полным ощущением, что его снова обдурили, вот только непонятно где. Рыжий меж тем выглядел воодушевлённым.

– Идёмте, Эйлер, разнюхаем, о чём в городе молчат[21]! Невдалеке от кладбища нашего есть чайная, весьма приличная, там и поговорим, раз уж вы предрекли мне питаться чаем! Всё равно нам в ту сторону.

– Если вы надеетесь позавтракать за мой счёт, Квашнин, то увольте, я сам отныне стеснён в средствах.

– Даже и не думал, Алексей Фёдорович, вот крошечной мыслишки такой не проскочило!

«Так я тебе и поверил, проныра…»

* * *

Выйдя из здания редакции, Алексей не сдержался и проворчал:

– Не понимаю, Антон Михайлович, зачем вы тратите своё время на службу в этом издании? Репутация у него больно нехороша.

Рыжий вытаращил на него удивлённые глаза.

– Вы действительно не понимаете, Эйлер? Это же очевидно! Подписчики! Читатели! Вот наша сила! Сорок тысяч человек!

Рыжий, помогая себе руками объяснять, двинулся на улицу. Алексей пошёл следом.

– Вы только представьте их здесь, Эйлер, они не поместятся не то что в этот двор, на эту улицу! И все эти люди жаждут развлечься и узнать о том, что с соседом приключилось. И порадоваться, что всё это не с ними! Они, может, книги в руках отродясь не держали, а «Листок» приучились читать ежедневно. Да для них наша газета – глаза и уши, окно в мир! И то, что они от нас услышали, то для них и правда! То они потом и думают, искренне веря, что это их собственные мысли.

Алексей покачал головой. Вот он, подвох. Вот она, правда. Что газетчик напишет, то ею и будет.

– Я понял, – вздохнул он.

Не устраивать же снова ссору, ей-богу, дело не ждёт. Но за правдой Квашнина он обязательно присмотрит.