У папы римского было тяжело на сердце от событий в России. Сначала страшное Крещение, потом теракт, какие-то странные смерти… Он положил на высокий стол деревянную коробку, в которой лежал подарок от епископа, представителя Русской православной церкви, и вышел из кабинета.

Минутой позже в комнату тихонько вошел человек. Он аккуратно открыл ящик и вынул бревиарий, медленно повернул большой рубин в центре обложки, камень легко поддался, оказавшись в его руках.

Мужчина поднес рубин к окну и увидел, как в лучах солнца в нем заиграла жидкость, он удовлетворенно вздохнул и положил флакон в карман. На место рубина прикрутил флакон из обычного стекла, идеально совпадающий по форме и цвету, оставил все, как и было до его прихода, и вышел.

В канцелярии он вложил «камень» в красивый конверт и запечатал, на обратной стороне адресатом числился некто Дональд Керхер. Конверт вместе со щедрыми чаевыми он передал посыльному.

— Лично в руки и аккуратно, в нем стекло, на центральной площади в девять утра.

Герман с наслаждением курил в узком коридоре штаба. У его ног лежало тело Могильного, струйка алой крови мягкими каплями стекала на пол из губы. Могильный был мертв уже несколько минут. Герман аккуратно перешагнул через труп и направился дальше. На грязном линолеуме лежало еще два человека, их губы и нос также кровоточили.

Германа трясло, но спустя несколько минут он шел твердым шагом, только жутко хотелось пить. В одной из многочисленных комнат штаба стояла батарея пластиковых бутылей с наклейками «Тристок». Та самая тритиевая вода, о которой они говорили с Могильным, когда шла слежка за Павлом, а Могильный называл все бредом и пил эту самую воду.

Герман предусмотрел многое, он знал, что федеральная служба давно у них на хвосте, и просто принял меры, как оказалось очень своевременные и эффективные. Гиляровский не боялся облучения, его печень уже была сильно поражена страшным недугом, так что за свое будущее он не переживал. Все равно скоро будет конец всему.

Он прошел в маленькую туалетную комнату с низким потолком, открыл кран и набрал в ладони холодной жидкости. Вены вздулись от внутренних гематом и сильно чесались, он намочил руки, омыл водой лицо и жадно напился. Его ждут в условленном месте с документами. Павел уже должен получить недостающие образцы и вылететь в Ставангер, осталось совсем немного. Как жаль, что история никогда не увековечит имя Германа Гиляровского, великого ученого. Герман радостно рассмеялся. Хотя чего он скромничает, самого великого ученого всех времен и народов планеты Земля.

Он вышел из штаба, с удовольствием вдохнул морозного воздуха. Ветер завывал и больно бил по вискам и рукам. Герман закурил и достал телефон Могильного. Спустя четверть часа в ночной тишине прозвучал сильный взрыв. Штаб-квартира секретного ведомства взлетела на воздух.

Наталья очнулась из-за неприятных ощущений, в носу щекотало от агрессивного запаха специй. В дверях палаты женщина что-то писала в белом блокноте, Наталья могла наблюдать за ней вполоборота. Женщина была в короткой дубленке, узких светлых брюках и высоких сапогах до колена. Красивые седые волосы волной спадали на плечи, прямая осанка выдавала в ней женщину, которая явно знала себе цену и пользовалась успехом у мужчин.

Девушка чувствовала себя гораздо лучше, лекарства сняли боль, и она уже могла передвигаться по палате без посторонней помощи. Правда, она пока не спешила смотреть в зеркало, судя по тому, что не чувствовала носа и губ, зрелище было не для слабонервных.

Щекотание в носу стало невыносимым, и Наталья чихнула. Женщина оторвалась от своих записей и подошла к кровати. У Арефьевой были большие серые глаза с массой маленьких морщинок вокруг, очень знакомых… Тонкие губы ярко блестели от прозрачной помады, на ногтях лак красивого оттенка, в ушах — массивные серьги с красными камнями.

В драгоценностях Наталья не особо разбиралась, но, черт подери, кто эта аристократка и зачем она притащилась к ней в палату, уж не мать ли Сергея пришла прощения просить? Наталье едва удалось сдержать смешок. Мысли о Сергее постоянно сверлили мозг, когда она находилась в сознании. Морщинки ей напомнили…

— Доброе утро, Наталья Антоновна. — Арефьева поставила напротив кровати стул и села, закинув ногу на ногу.

Наталья кивнула в знак приветствия.

— Какое сегодня число?

— Сегодня четверг, вас привезли в понедельник, вы идете на поправку, это хорошо.

Она вынула портсигар, а потом, опомнившись, положила его назад в сумочку.

— Меня зовут Ольга Сергеевна Арефьева, и дело об «элементе» переходит ко мне. Я хочу, чтобы вы вспомнили все подробности последней встречи с братом, вплоть до того момента, как оказались здесь.

Наталья съежилась. Да уж… Равнодушный взгляд она помнила четко, и спокойное выражение лица Сергея, который бил со страшной силой, не забудет никогда в жизни…

— Адовцев перестарался, конечно, но это была вынужденная мера, я полагаю, это вы понимаете.

— В смысле…

— В том смысле, что он действует строго по протоколу. Адовцев не из подразделения Могильного, он выполнял свою роль, как вы могли понять.

Наталья лихорадочно соображала.

— Подождите, вы хотите сказать, что Сергей намеренно так меня от… — она осеклась, — отделал?!!

Женщина кивнула.

— Ставки слишком высоки, Павел должен был поверить, что Сергей на его стороне. Теперь главное, чтобы Гиляровский его не расколол.

— Герман…

У Натальи потемнело в глазах… Она здесь уже валяется несколько суток, мать ее, Сергей избил ее для отвода глаз, мать его, а Герман долбаный притворщик, мать его!

— Что вы хотите от меня?

Ольга аккуратно пересела на кровать.

— Мы хотим, чтобы вы напрягли память и сказали, где спрятали Манифест.

Третьякова вскочила бы, если позволяло бы здоровье, настолько диким для нее показалось услышанное.

— Я что, в психушке, я не понимаю? Или, мать вашу, я похожа на дуру, у которой такие яркие сны, что синяки остаются после них, как эти… стигматы, мать их! Вы с Котовым связывались?

— Пытались. Вы успокойтесь, Третьякова, и вообще, что у вас с лексикой, вы где воспитывались?

— В институте благородных девиц, блин! Давайте не будем о моем воспитании! Какого черта получается? Я теперь в числе подозреваемых?!

— Когда Павла Третьякова допрашивали, он показал, что ввел вас в курс дела еще задолго до Крещения, именно вы были с ним после трагедии, вы первой наведались в морг, вы летали в Волгоград, где после контакта с вами два человека погибли. Единственный, кто может подтвердить вашу непричастность, — это Адовцев, который, как понимаете, недосягаем, и Могильный, которого нет в живых. А Котов вообще пропал.

Третьякова решила, что ослышалась.

— Могильный… Что с Могильным?

— В штабе был взрыв, он и несколько наших сотрудников находились в здании.

Господи, пока она тут лежит в отключке, умирают хорошие люди!

— Что теперь, меня предадут суду? Если надо, я ваш чертов детектор пройду.

— Нет, сейчас нет, вы под арестом до выяснения деталей, я не делаю поспешных выводов, поэтому очень редко ошибаюсь, так что в ближайшее время во всем разберусь, будьте уверены.

Арефьева встала с кровати, дав понять, что дальше продолжать разговор бессмысленно, разгладила брюки на коленях и вышла из палаты. Третьякова повернулась на бок и закусила подушку, чтобы не завыть на весь этаж от отчаяния. Она рыдала в накрахмаленную хлопковую материю, неприятно отдающую отбеливателем, когда почувствовала толчок в плечо. Она подняла голову, ожидая вновь увидеть Арефьеву, но у кровати стоял невысокий мужчина, одетый как хирург, его лицо было скрыто медицинской маской. Он наклонился к ее уху.

— Сейчас ты выбежишь и заберешься под каталку у двери, все поняла?

Котов вытащил из халата ручку и нажал на клапан, после звучного щелчка дым окутал комнату густым туманом, противопожарный датчик сработал автоматически. Влетевший в палату мужчина с оружием упал, сваленный тяжелым ударом по затылку, Наталья, едва сдерживая боль в ноге, нырнула под каталку.

В коридоре бегали люди, и в суматохе было не разобрать слов. Котов быстрым шагом повез каталку к лифту. Санитарка, дежурившая у лифта, поинтересовалась, что произошло, Котов подошел к ней вплотную, нажал какую-то точку на шее, тело медленно сползло по стенке, он аккуратно усадил женщину на стул, снял с нее шапочку дежурной медсестры и маску. Наталья быстро схватила протянутые вещи.

Спустя четверть часа у больницы началось столпотворение, к зданию подъезжали пожарные машины, с этажа эвакуировали больных и выводили на улицу, Котов и Наталья были среди персонала, помогающего вывести пациентов из-за угрозы пожара.

На улице Котов махнул в сторону красного микроавтобуса, Наталья кинулась в салон, радуясь, что ее любимый полковник жив и здоров. Он спас ее от этого кошмара! Котов тоже был безумно рад, что Третьякова жива, хоть и нещадно покалечена. Он бросился обнимать девушку, по щекам текли слезы. Она ж ему как дочь, отныне он не оставит ее одну ни при каких обстоятельствах.

Внутри микроавтобуса стоял столик с расстеленной географической картой и двое мужчин в штатском что-то помечали в блокнотах, среди них был и Петр. Петр бросился к Наталье с объятиями, она оттолкнула мужчину, но, признаться, была безумно рада встрече.

— Минводы, значит?

— Я был там, пока Василий Петрович не выдернул сюда.

Котов велел ему заниматься своими делами и внимательно посмотрел на Наталью.

— Ну, как ты?

Она уныло кивнула:

— Хороший вопрос, Котов… Ты тоже, мать твою, думаешь, что Манифест у меня?

— Нет, я нет. Квартиру Марии Валентиновны перерыли, но ничего не нашли.

— Они что, мать их, решили, что я не донесла его? А снайпер, случайно, не видел, как я передавала брату бумаги?

— В том-то и дело, что нет, коридор был «мертвой зоной», а после Павел вышел и взял бутылку со стола.

— Влипла я конкретно, ничего не скажешь… Какие еще новости?

— В субботу в Ставангере состоится международный форум, посвященный проблемам загрязнения океанов и спасения дельфинов и касаток от истребления, намечается ряд акций протеста. Я полагаю, Ставангер и выступит стартовой точкой.

— Я даже названия такого не знаю, Котов!

— Не удивлен, Третьякова, это в Норвегии.

Котов взял карандаш и стал водить по карте.

— Я объясню, почему Норвегия, смотри… Восточно-Гренландское течение из Северного Ледовитого океана попадает в Атлантику, в Тихом океане часть Северного экваториального течения в районе Филиппинских островов поворачивает на север и проходит мимо Тайваня и южных островов Японии, это Куросио. Далее ответвление Куросио через Цусимский пролив впадает в Японское море, вот здесь у Сахалина оно останавливается, основной поток Куросио течет на восток, пересекает океан по сороковой параллели и далее идет до самой Аляски.

— И что… хрень, мать твою, какая-то!

— Ты слушай и смотри. У Бразилии Южное экваториальное течение Атлантики делится на две ветви. — Он провел маркером через Антильские острова. — Это течение уже здесь называется Карибским и огибает с запада Кубу, двигаясь к Флоридскому проливу, здесь происходит соединение Южного и Северного экваториальных течений, и мы получаем Гольфстрим! Далее смотрим от острова Ньюфаундленд, тут течение переходит в Северо-Атлантическое и идет массивом на северо-восток к берегам Европы.

— Я не врубаюсь, Котов, все равно не врубаюсь, при чем тут Норвегия, пожалей мой мозг…

— Не умеешь ты слушать внимательно! Норвежское течение двигается на север, вот здесь, до Шпицбергена, и вот здесь кусочек Баренцева моря не замерзает благодаря его теплым водам, а вот эта ветка Северо-Атлантического течения двигается на юг и сливается немного с Северным экваториальным течением, и мы имеем замкнутый круг, внутри которого находится море без берегов — Саргассово море…

— Котов, да мне положить на все это, какого хрена такие подробности, у меня одно желание — вышибить мозги долбаным террористам!

— Действительно… зачем я теряю время, соберешь вещи — и поедем в аэропорт.

Наталью довезли до квартиры, чтобы она взяла документы и необходимые вещи. Девушка открыла дверь и с удивлением обнаружила, что в гостиной горит свет, Софья лежит на полу, согнув колени, и радостно болтает ногами, увлеченно печатая в ноутбуке.

Девушка живо вскочила, бросилась к Наталье на шею, но через мгновение в ужасе отшатнулась.

— Боже мой, кто это с тобой сделал?

— Мой новый жених, — едко обронила Наталья. — Вещи поможешь собрать?

Софья кивнула. И зачем девушке такая работа, на которой могут покалечить, а то и убить… Но задавать вопросы она не решалась, после истории с Павлом Софья до сих пор находилась в сильной панике, не понимая, как Наташа такое перенесла!

Третьякова еще меньше хотела обсуждать события минувших дней. Соня выглядела счастливой и здоровой, — прекрасно, что хоть у нее все хорошо.

— А ты сама как, Соня?

— Я хорошо, убирала у тебя тут весь день. Все вверх дном перевернули твои коллеги, что они искали, Наташ?

Третьякова огляделась и едва не ахнула: квартиру было не узнать! Никаких завалов, коробок, оберток от еды — гостиная сияла чистотой и благоухала ароматом живых роз. Соня даже цветы купила! Страшно представить, что она сделала с кухней. Третьякова благодарно обняла подругу, надо бы почаще ее приглашать на субботники.

Она вытащила дорожную сумку и бросила в нее пару футболок и свитеров, джинсы и вельветовые брюки. Соня аккуратно повторила вопрос, она волновалась за подругу. И сейчас Наташа куда-то срочно собирается… Хотя ей необходимы покой и отдых!

Наталья обняла Соню.

— Да не бери в голову, меньше знаешь — крепче спишь, Сонь. А ты чего сонная такая, после уборки всю ночь провисела в Интернете?

Нетбук Сони лежал на ковре и мигал сообщениями мессенджера. Соня зарделась, а Третьякова улыбнулась:

— Помирилась со своим любимым?

В ответ Величкина радостно закивала и запрыгала.

— Я такая счастливая, ты не представляешь! Жизнь налаживается, Наташка, бабушку я отправила в санаторий, пусть отдохнет и подышит свежим воздухом, а сама… — она хитро прищурилась, — собираюсь на свидание, которого так долго ждала! Что мне надеть, как думаешь?

Третьякова улыбнулась. Никогда Соня не изменится… Планета на грани катастрофы, а в хорошенькой головке мысли только о нарядах…

— Мне пора в город, название которого в жизни не выговорю. Все, я ушла.

В коридоре Третьякова обернулась:

— Ты в любом наряде будешь самая красивая, и скажи ему, что, если он тебя обидит, я ему…

— Знаю, знаю! — радостно закричала Соня.

Микроавтобус отвез Котова с Третьяковой в аэропорт, где их ждал частный самолет.

Котов достал распечатки с сайтов, на которых человек под ником Креститель радикально отзывался о современных проблемах мира и агитировал людей последовать идеям Манифеста о свободе волеизъявления. Текста самого Манифеста не было, но была масса комментариев со словами поддержки и ликованием, что, наконец, кто-то решил открыть человечеству глаза.

У Третьяковой закружилась голова.

— Котов, все было в открытом доступе в Интернете?

— Да, представь себе. Но недолго, правительственные службы прикрывали все, сайты роились, создавались новые… Интернет — это бомба с часовым механизмом, может рвануть потоком информации в любую секунду и воздействовать на людей.

— А Креститель — это Павел?

— Нет, наш друг Герман, он занимался активной пропагандой, выкладывая детали исследований и соображений. По нашим свежим данным, число последователей их Манифеста более двухсот тысяч только в Норвегии!

Наталья непроизвольно прикрыла рот рукой.

— Людям не хватает остроты в жизни, и многие обожают теорию заговора, везде ищут козни, всякие бредовые «манифесты» окончательно туманят мозги, толкая на сомнительные жертвы во имя ложных истин.

— Хорошо, но для чего понадобился Гринпис?

— Сам по себе Гринпис заговорщикам не интересен, но, так как акции сопровождаются массовым скоплением людей и правительство ведет себя толерантно, идеальнее места и времени трудно найти. Я полагаю, что последователи Крестителя уже собираются на Норвежском побережье.

— Павла объявили в международный розыск?

— На том основании, что епископ заговорил воду и она странно себя повела?

— А взрыв, мать его, а аэропорт?!

— Все это зыбко и неубедительно, в роли подозреваемой более подходящей кандидатурой, если ты помнишь, оказалась ты!

Третьякова вздохнула. К сожалению, Котов прав, и с этим не поспоришь.