— Больше вы ее не видели? — спросил Андрей Сергеевич после некоторого молчания. И этот вопрос дался ему с трудом, он не знал, что думать после прочитанного.

Федор Петрович грустно улыбнулся. Андрей Сергеевич не знал, посочувствовать ему, либо высказать свое мнение. Вдруг понял, что не чувствует к этому человеку ни отвращения. В чем то даже сострадает: время отплатило за все сполна. Он развернулся, чтобы выйти из комнаты.

— Вы не хотите дослушать, что было потом? — старик остановил его.

— Как… Как вы живете с этим, Федор Петрович?

Федор Петрович какое то время сидел молча, потом громко рассмеялся. Он понял, какие выводы сделал молодой человек. Ему было неприятно даже, что Андрей позволил себе представить именно так. Старик решил объясниться и направился вслед за ним.

Андрея Сергеевича он нагнал в его кабинете. Старику здесь нравилось, не похоже было, что это рабочая обитель работника медицины. Никакой чопорной официальности, нагоняющей тоску на здорового человека, не говоря уже о пожилых людях, для которых это место было постоянным для посещения.

Молодой человек лежал на кушетке. Не разувшись, как отметил вдруг Федор Петрович. Такого он себе не позволял никогда. Туфли, аккуратно поставленные, стояли на полу, всегда. Так тревожно было в воздухе и влажно. От избытка всего этого у Федора Петровича закружилась голова, и ему казалось, что все вокруг непростительно отдает тревогой.

Андрей Сергеевич не услышал робкий вопрос старика, можно ли войти. Стало еще смешнее от того, что Андрей Сергеевич словно лишился способности не то, чтобы говорить самостоятельно, стоять от услышанной истории. Его лицо было бледно и Федор Петрович впервые обратил внимание, насколько оно худое. Андрей лежал, прикрыв глаза. Он не слышал ни веселые попытки извинений Федора Петровича, ничего.

Старику надоела эта нелепая игра.

— Не хотите меня слушать, не слушайте. Но знайте — моя совесть чиста и мне даже стыдно за вас.

Андрей Сергеевич молчал. Открыл глаза, провел взглядом по потолку.

— Я бы все равно хотел объясниться — жизнь… Она непоколебима, спору нет. Никто не в праве давать свои решения жизни.

Андрей приподнялся с кровати.

— Она умерла… — его взгляд выражал столько эмоций одновременно, и не выражал ничего.

Федора Петровича ситуация начала выводить из себя.

— Вы не желаете меня слушать, молодой человек. Понаделали кучу выводов, и теперь такие вещи говорите. Может быть, скорее всего, я не знаю сам. Но от моих рук Лида не умерла!

Андрей грустно поморщился.

— Она умерла… Вера умерла сегодня утром …

— Мы не, не вправе давать свои решения жизни. Мы сами готовые решения этой проблемы. Вопрос в том, когда правильно себя сформулировать в качестве решения, все лишь вопрос времени, и проблема решена. Решение вот оно, живое и готовое. Решение проблемы, имя которой жизнь, сам человек. Интересно как я сказал. Для каждого свои способы формулировки себя, но…

Федор Петрович сам не понимал, что говорит. Ему просто необходимо было говорить. Хоть что. Он чувствовал, как губы предательски кривятся в больной гримасе, а глаза застилает пелена слез. На какое — то мгновение все вокруг потемнело и наступило уютное ощущение полного спокойствия.

В себя он пришел в кромешной темноте — вдруг показалось, что прошло очень много времени. Андрей был рядом, он чувствовал горе молодого человека. Тот нарушил черноту повисшей тишины.

— Включите свет, Андрей.

Андрей тревожно молчал. Старик вдруг почувствовал страх — леденящий, но спокойный, что страшило еще больше.

— Я попросил…

Он почувствовал руку молодого человека на своей руке. Он сжал руку. Он понял. Некоторое время сидел молча.

— Так все… — облизал пересохшие губы, — Так все. Это знак.

— Знак чего? — Андрей был обеспокоен произошедшем.

— Знак того, что пора заканчивать с этой своей жизнью, — он хрипло рассмеялся. Дотронулся пальцами рук до глаз. — Пора…

Андрей схватил его за руки и начал трясти что есть силы:

— Не говорите так. Вы не смеете, еще вы… — он заплакал — старик понял это. На ощупь нашел его лицо.

— Ну, перестаньте. Я всего лишь хотел сказать, что все женщины ушли из моей жизни сейчас. Одна потому что не смогу больше ее чувствовать. Другая, потому что больше не смогу видеть слов о Ней.

Он обхватил голову руками.

— Самое ужасное, это то, что я так и не успел дописать всю эту бредовую историю. Не успел.

— Может Она еще не окончена?

Федор улыбнулся грустно.

— Нет, закончилась. Я ее тянул, а теперь. Теперь лишен этого. Мне надо побыть одному.

Андрей быстро поднялся, чтобы покинуть комнату — ему тоже хотелось быстрее оказаться где-нибудь, где никого нет, где нибудь, где не было бы его самого, но это было невозможно, и от этого было еще хуже.

Старик понял, что молодой человек сейчас уйдет.

— Постойте, Андрей, — Он глупо улыбнулся, не зная, куда повернуть голову. — Хочу лечь…

Молодой человек понял. Он отругал себя за то, что не догадался сам. Подошел к креслу и отвез старика к нему в комнату.

О смерти Веры узнали все. Это было страшно, находиться среди живых людей, зная, что каждому осталось немного и думать утром: почему припаздывает Саша, отчего еще не пришел Филипп. И даже Федор Петрович вызывал страх своим отсутствием за завтраком.

В это утро все ели молча.

Сергей Иванович подошел самый последний. В руках держал тетрадь.

— Я нашел у нее на кровати под матрасом. Это ее дневник. Ее жизнь здесь — все мы…

Саша заплакала.

— Думаю, мы должны знать, что в этой тетради… Конечно, это не прилично, выставлять на показ чужую жизнь, но…

— Читайте, читайте! — Саша не скрывала слез и плакала.

Федор Петрович, роняя стулья, нашел Сергея Ивановича и, цепляясь за воздух, схватился за тетрадь.

— Не смейте, если бы она хотела, она бы…

Сергей Иванович его перебил.

— Она знала, что скоро умрет. Она бы уничтожила, поверьте.

Повисла тишина. Филипп поднялся.

— Позову Андрея Сергеевича.

Молодой человек ворвался в комнату. Он долго смотрел на серую тетрадь, сел за стол с остальными. Саша вытерла слезы. Наконец.

— У меня нехорошее предчувствие…

Филипп положил руку ей на плечо:

— Хуже смерти уже нечему быть, Саша.

Сергей Иванович надел очки и перевернул первый лист.

«Сегодня я познакомилась с людьми, с которыми мне придется жить всю оставшуюся жизнь. И если я им не понравлюсь, с этим уже ничего не поделаешь.

Я подарила им всем по цветку — на самом деле, каждый из этих цветков часть моей души, никому об этом не сказала, было интересно, как с ней поступят. Филипп выбросил, я видела (улыбаюсь), серей Иванович поставил в вазу (только лишь, чтобы не обидеть). Саша забыла на кресле, нет, просто забыла (жаль ее почему то больше, чем кусочек своей забытой души). Андрей — милый мальчик, и что забыл он посреди нас, старых людей, которых не интересует уже ничего и молодость меньше всего? Его цветок висит на стене его кабинета, желтое на зеленом. Замечательный мальчик.

А этот старик в кресле, я не знаю что он сделал с ним… Но не выбросил.» Сергей Иванович остановился.

— Нет-нет, продолжай, — Филипп расстроено произнес. — Почему она решила, что я выкидываю куски душ? Она ошибалась! (что он произнес, вопрос или утверждение, так никто и не понял). Это все нам урок…

— Кому нужны эти уроки?!! — Саша с силой бросила спицы на пол. — Неужели никогда, никогда все не может быть так, как он есть? Обязательно уроки какие-то, — ее бурная реакция всех немного смутила. Такой Сашу видели впервые.

— Нет, я не могу так больше, — Саша говорила с чувством впервые в жизни. Жизни в этом Доме:

— Что потом еще выяснится? Кто что о ком думает, кто что думает о себе, кто кого не замечает, кто кидается душами других людей/ Кто кого любит, наконец?! Кто…

— Ты о чем, милая Саша?! Любовь? — Филипп перешел на крик — человек умер, понимаешь ты или нет, любимый всеми человек. А ты — любовь! Боже, ну почему ты не молчишь как всегда, СТАРУХА!

Пауза. Длинная слишком. Злая слишком. И от нее всем стало вдруг очень больно. Саша медленно поднялась с дивана и подошла прямо к Филиппу. У нее начался тик — она прикрыла глаз ладонью.

— Я бы могла ответить тебе грубостью, Филипп. Но я не стану. Смерть ближнего самый мудрый урок, как это ни злит меня. Я. Ты очень близок мне, не смотря на то, что постоянно меня обижаешь, и о любви я буду говорить, что бы ты мне не отвечал. Хочу, чтобы ты знал. Хочу, чтобы все знали.

Она не вышла, нет. Она села снова на свое место, как Филипп не желал обратного. Он взял себя в руки и ничего ей не ответил, и глупо было бы, наверное, сейчас говорить что-то. Сергей Иванович открыл тетрадь снова. Руки его дрожали.

«Я чувствую боль каждого из этих людей. Они странные, никогда не разговаривают друг с другом, не ругаются, кажется, сначала, что это просто идеально, а потом понимаешь, что нет. Это все равнодушие.»

— Прекрати! — Филипп не выдержал. Он поднялся и вышел из-за стола. Остановился возле окна. Долго смотрел вроде на улицу, но больше в никуда. Подошел к Саше и тихо произнес.

— Прости меня, Саша. Я плохо себя веду. Простите меня все. Я не достоин вашего общества.

Никто не остановил его. Каждый думал о своем. А Федору Петровичу хотелось кричать, что есть сил.

«Я часто думаю о моем мальчике. N — город моих надежд» — Андрея затрясло, она назвала город его первых минут — Вера тоже жила в нем, но узнал ее только в старости.

«И моего горя. Боже, как молода и глупа я была когда-то. Испугалась своих мыслей, и теперь расплачиваюсь ими же. Андрей, кажется, похож на моего мальчика. Я бы хотела, чтобы он был им. Нет, не хотела. Я не смогла бы посмотреть в его глаза. Я бы не простила себе. Он сегодня спросил, отчего я плакала. Я не смогла ему сказать, мне кажется, он меня не поймет. Я бросила ребенка, своего ребенка, который даже еще ничего не понимал. Я плачу сейчас. Так и надо мне, так и надо. Боже мой, как это все тяжело, все это безумно тяжело».

«Она напоминает вам мать», запульсировало в мозгу Андрея. Кровь отхлынула и все пожелтело перед глазами, он вспомнил разговор с Федором Петровичем. Вскочил со стула и выбежал из комнаты. Федор Петрович еще не успел ничего почувствовать, но уже все понял. Что должен найти его, вслед за ним, он не знал, не видел, не чувствовал, куда, но твердо был уверен, что найдет.

Андрей наскочил на него в коридоре — доктор носился взад-вперед, не находя себе места, полный сумбур в голове раздирал, просто убивал мышление.

«Она напоминает вам мать…» повторял словно в забытьи. Федор Петрович схватил его за руку и притянул к себе. Молодой человек разрыдался на его плече.

— Лучше бы я не узнал…

— Лучше бы вы узнали.

Андрей лег на холодный пол. Стало много легче сразу.

— Кому лучше?!! Вы всю жизнь думали только об одной женщине, едва с ума не сошли из-за нее. И скажите теперь, кому все это было нужно?

— Лучше так. Чем если бы мы поженились, родили детей, и наши чувства умерли в череде повседневных дней слишком скоро. Самое страшное, пожалуй, что я всю жизнь думал о Ней. Писал о ней, желал ее. Но я не мог себе представить с ней жизни. Она была для меня чем-то недосягаемым, до чего безумно хотелось подняться. И только. И Она поняла это раньше, чем я. Она была умнее, чище, наивнее.

— Так все это только из чувства вины? Вы вините себя за то, что позволили ей понять раньше то, что поняли сами? Вам приятнее было думать, что вы одержимы любовью, а не желанием покорить строптивость натуры. Не просто натуры, а натуры глубокой. Удобно. Только она настолько верила в глубину ваших чувств, что ее сердце не выдержала всей фальши правды.

Федор Петрович закрыл лицо руками. Да, этот молодой человек прав. Как легко ему судить обо всем со стороны. Все становиться ясным, когда смотришь на все, словно держа это на своей ладони. К сожалению, это возможно, только если наблюдать за всем со стороны с самого начала. Либо годы. Чем больше проходит времени, тем дальше отодвигается назад все имевшее место быть. Тускнеет, блекнет, стирается частями под покрытием пелены, имя которому Прошлое.

— Неужели я настолько бесчувственен. Словно и не было никогда этого человека в моей жизни. Я даже ловил себя на мысли, что, пытался много раз заставить себя заплакать. Потом понял, что все это лишь для оправдания своей черствости и как-то заплакал от бессилия перед самим собой. Просто Она была мертва для меня. Не просто. Моя душа Ее забыла, однажды вычеркнув из себя, стерла как глупую ошибку.

— Но сердце не дает покоя до сих пор?

Андрей Сергеевич понимал, насколько тяжело сейчас было старику. Встал с пола и понимающе погладил по плечу.

— Вы странный человек Андрей. Вам плохо сейчас как никому, и вы утешаете меня.

Андрей ответил медленно:

— Я знал об этом. Я чувствовал, что именно она, но все равно это было как удар среди ясного неба. Жаль, что она сама.

— Нет, не жаль. Она бы с собой сделала что-нибудь. И вам было бы еще хуже.

— Но я не понимаю отчего, зачем она это сделала?

Федор Петрович вздохнул.

— Этого нам уже не узнать.