«Как отрешенный я носился во Времени, до сих пор точно не знаю, сколько потратил мгновений для попытки не осознать. В какую — то секунду я остановил сам себя возле храма…»

Федор Петрович рассмеялся.

— Вы решили исповедаться? — искренний вопрос, поставленный с детской наивностью, смутил Федора Петровича немного.

— Исповедаться?… — он задумался, — Нет. Это не пришло мне в голову. Мне захотелось оказаться просто в месте, где никто бы и ничто не давил на меня. Я выбрал, то есть, не так. Мое подсознание выбрало за меня храм. Но я…

Старик, дрогнувшей рукой, дотронулся до лба, положил ладонь на глаза:

— Я стоял среди большого количества людей. Я внимал словам священника, не понятные мне даже по звучанию своему. Я. Боже мой, я кощунственно поступил в тот момент.

Молодой человек с испугом смотрел на старика. Он с каждой минутой удивлялся все сильнее, но, что самое удивительное, при этом Андрей не испытывал к нему каких — либо негативных эмоций. Старик не убирал руку с глаз. Андрей заметил за ним это — словно рука, закрывающая и без того не видящие глаза света, заслоняла, нет… Оттеняла прошлое.

Старик чувствовал его мысли.

— Вам интересно, Андрей, почему я прикрываю глаза рукой?

Андрей вздрогнул. Не ответил.

— Да, я закрываюсь от своего прошлого, пытаюсь. Так глупо. У меня не получается. Оно не дает мне уйти так просто, словно в тиски.

— Вас никогда не отпустит ваше прошлое и никакие исповеди и храмы. Вы сам, только сам должны сначала его себе простить. Лишь простив себе прошлое, человек получает прощение и от него и оно его отпускает.

— Вы в чем-то философ, — Федор Петрович заметил искренне, но получилось с иронией.

— Что было в храме? Вам стало легче?

Старик убрал ладонь с лица и, открыв глаза, посмотрел в сторону Андрея. ВСПОМНИЛ, что слеп. Улыбнулся горько.

— Жаль, что не могу видеть вашего лица, Андрей. Было бы интересно. А ваш вопрос… Я долго стоял посреди запаха церковных свечей. Да, кощунство, только так могу назвать я свое действие. Я поставил свечу за упокой Ее души. Я не хотел с этим мириться, но я поставил эту свечу. И знаешь, я осмотрел все вокруг. Сначала мне стало легче, глядя на молящихся и внимающих господу. Исступленно молящихся. Но в какой то момент я подумал, что все они, каждый из них, вот так внимая Богу, Добру, Любви, чему угодно, ЗДЕСЬ, выходят и продолжают поддаваться привычному течению Жизни ТАМ…

Каждый из них также, за дверями этого храма, отвечает грубостью на грубость, а то и сам. Не прощает, не уступает, не любит просто любовью, не несет в себе добра от чистой души. Приходя сюда, и отдаваясь нескольким, всего нескольким, но каким искренним моментам здесь, поклоняясь Добру, не несет в себе этого в ТОТ мир, а оставляет все в храме — Доме Господнем, чтобы потом к этому вернуться самому. И только.

— Вы не правы! Храм, это место…

— А вы стояли в этом месте? Наблюдали, Андрей? Я бы посоветовал вам встать у входа и посмотреть, как меняется выражение умиротворенности, искренней скорби и простоты, а то и радости, у кого что. Главное, искренней, на обычно обремененное от земного, доброго, выражения в глазах, лице. Сердце, душе, наконец! Человек выходит в мир жизни его тела совсем другим, закрыв за собой двери жизни его души. Я думал об этом, мне становилось все противнее. Мне захотелось ударить кого-нибудь ближнего.

— А как же люди, которым становится легче, когда они…

— Миру от этого легче не становится. — Федор Петрович отрезал. — И Богу тоже. Каждый выходящий должен оставлять двери своей души открытыми, а не захлопывать их с дверями храма, выносить частицу Бога в виде добра и любви к ближнему, ко всему сущему. И отдавать, нет, не просто отдавать, дарить. Это ощущение ближним своим, всему окружающему его, но не оставлять в глубине своего сердца. Вот, что я хочу сказать. Но сейчас не будем продолжать эту тему. Довольно на сегодня, Андрей. Оставьте меня.

«Она никогда не смотрела в глаза, когда говорила. Почему? Я так и не спросил Ее.

Я ждал, как я ждал, что Она мне признается, наконец, скажет о том, что мне так хотелось услышать. Она не сказала. Она всегда просто смотрела. Я ждал, а Она смотрела. Так еще хуже. Слова, слова….. Сколько их было в моей жизни: которые мне хотелось слышать, которых не хотелось, которых не ожидал, которых жаждал. Но эти, так и не сказанные, до сих пор сидят во мне открытой язвой.

Только потом понял я, что не стоит столько переживаний тратить на желания, желания слышать. Сейчас только понимаю, что лучше быть от рождения безумным, чем медленно в череде лет сойти с ума, сойти от того, что ожидаешь, но не слышишь…»

— Я не согласен с вами, Федор Петрович. Произнести слова, которые выражают самую главную часть твоего сердца это всегда сложно и, боясь натолкнуться на неё.

— Пустяки! — Федор перебил его с некоторой резкостью. — Пустяки! Ты хоть раз любил?

Андрей начал злиться на старика. Он делает вид, или действительно не понимает его? Федор Петрович не дал ему ответить.

— Как же, Ангелина. Безобразный ангел. Могу поспорить, ей ты не стесняешься говорить о своих чувствах? И это продиктовано, как бы самому тебе не было противно, сознанием, более того, уверенным, извращенным сознанием того, что твои чувства она поддержит в силу своей некрасивости, потому как найти другого спутника жизни ей будет сложно?

Андрей начал злиться, старик не думал сегодня над своими словами.

— Отвечай мне, молодой человек!

Андрей смотрел на слепого старика в инвалидном кресле и понимал, что ему жаль его до боли, даже слова его он проглотил. Всю жизнь отдавший, растративший неизвестно на что.

— И вам странным покажется, но я сам, сам не уверен…

— Нет, не смей думать, не смей думать так… — Федор Петрович вытянул вперед руку и схватил врача за ногу. — Я слышу твои мысли, я знаю о чем ты думаешь. Нет, это ты меня не понимаешь. Но как? Как?

Андрей Сергеевич понял, что у него приступ. К сожалению, не редкое явление за последнюю неделю. Он начал беспокоиться за душевное состояние старика по настоящему. Федор Петрович пришел в себя. Он долго сидел молча. Не знал, что сказать.

— Я не знаю, что делать. Не знаю, я осадил Филиппа тогда, в гостиной, но понимаю, что он был непростительно прав тогда. Да, я тоже в глубине души чувствую, что нет более стимулов к существованию, зачем. Все эти сборы с утра, все эти равнодушные завтраки.

Андрей разозлился.

— Боже мой, какие же вы все глупцы! Каждая минута жизни, каждый миг у вас есть, а вы тратите ее на свои нелепые выводы.

Старик рассмеялся.

— Когда ты слеп. Когда ты в инвалидном кресле. Когда ты одинок. Когда ты старик.

— Я не должен говорить этого, но Вера не простила бы вам этих слов!

Федор замолчал. Вера… Он тоже ей не простит до последнего своего вздоха. Никому не простит. Ни небу, которое не видит. Ни людям, которых только слышит. Ни себе.

«Семен и Она. Их отношения менялись заметно. Он выглядел плохо, мне было жаль его.

— Чего тебе хочется? спрашивал он Ее.

Отвечала резко:

— Зимы.

Я воспринимал Лиду более трепетно, казалось… Боялся, что Она рассыплется, от моего дыхания, и мне странно было видеть, как Семен ведет себя с Ней.

Однажды я не сдержался и спросил:

— Почему ты позволяешь ему таким быть с тобой?

— Ты все знаешь. У меня непростой взгляд на жизнь…

— Нет. Забудь про свой взгляд. Если он любит тебя и достоин быть рядом, он не…

Меня больно осек Ее взгляд.

«Достоин быть с тобой…» — Она повторила. «Достоин быть с тобой»… Отчего не спросишь, достойна ли быть с ним?

— От того что ты это Ты. А он Семен. Всего лишь. Не унижай себя своим присутствием рядом, прошу тебя.

— Он твой друг… Нет?

Жестокая. Она… Мне не хотелось более продолжать этот разговор.»

— Вы потеряли друга…

Федор Петрович ясно улыбнулся.

— Нет, Андрей. Я не мог его потерять. Понятие дружбы видоизменилось в смысле своем для моего осознания. Я мог бы сказать, что Семен перестал существовать для меня как друг, после того, как Она появилась в нашей жизни.

— Вы сами сказали, что ни смотря ни на что, продолжали любить Семена. Забота.

Старик взмахнул рукой устало.

— Да. Да. Знаю. Помню, — он тяжело откинул голову и закрыл глаза. — К друзьям своим с некоторого момента. А это, думаю явилось плодом моего хронического недоверия к натуре человеческой. Я стал причислять людей, которым с уверенностью мог сказать о дружбе только с позиции СЕБЯ. Не буду вдаваться в длинные философские рассуждения. Скажу так, друг для меня человек, не которого я считаю и уважаю за такового, а по отношению к которому без тени сомнения могу сказать, что он такой для меня.

— То есть, Федор Петрович, для вас дружба понятие одностороннее? Вы можете считать себя другом кого угодно. А если «друг» не испытывает того же?

Ответ старика его удивил.

— Мне все равно. Достаточно уверенности в своих чувствах. Достаточно представлять себе в полной мере, что ТЫ в силах сделать для близкого своего, а мысли о его отношении к тебе считаю откровенным и пошлым выражением эгоизма.

Андрей с восхищением смотрел на Федора Петровича. Слова понравились ему. Федор Петрович внимательно сложил руки в ожидании вопроса.

— Скажите… Я для вас друг, Федор Петрович?

— Я для вас друг, Андрей, — безо всякой паузы ответил старик и неприятно добавил, и Упаси Господи МЕНЯ РАЗОЧАРОВАТЬСЯ В ЭТОМ.