Вера грустила. Ей было жаль, что молодость далеко позади. Смущалась себя, когда Федор смотрел на нее.

— Вера, Вера, — говорил он, целуя ее морщинистые ладошки — Посмотри на меня, я старик…

Она улыбалась в ответ. У самой дрожали губы. Сложно было держать в голове две вещи — любовь и старость. Хотелось вдыхать жизнь полной грудью, собственных сил едва хватала на самостоятельный подъем по лестнице. Федор смеялся над ее переживаниями: главное, была ВОЗМОЖНОСТЬ. Любить. Злость на жизнь, подарившей это чувство столь поздно, лишь сокращала минуты, месяцы, дни. Оставшиеся.

— Нет, Вера, нельзя сожалеть. Будь благодарна.

Она кивала, но продолжала плакать.

— Не буду. Не могу. Шутка глупая — все равно что калеке скакалку.

«Семен был уравновешенным человеком, но тем страшнее было играть с его терпением. Он шел до определенной черты. Потом. Бежал за пределы ее и уже не в силах был остановиться. Лида вызывала жалость. У меня. У Семена злость. На себя, за непонимание. Я видел, отчетливо видел, что он у черты. Она высосала его. Полностью…»

Федор Петрович закашлялся и сделал жест рукой, давая понять Андрею, чтобы он замолчал.

— Давайте чаю. Я решил продолжить сам.

Андрей не возражал. Комната вокруг была полна серого уюта, еще теплее и уютнее становилось от осознания того, насколько беспокойно, мокро, холодно где-то там, за стенами. Чмоканье старика тоже вносило некоторый уют в атмосферу.

— Семен взорвался. Однажды. Она… Не разговаривала со мной после последней встречи. Прятала от меня глаза, всячески сторонилась, что вселяло в меня еще большую надежду. От Семена Она тоже несколько отстранилась. Он не мучался. Нет, не мучался этой отстраненностью, как мне казалось. Он был озабочен случившейся переменой с Лидой. Да, он был гораздо примитивнее Ее, в каком то смысле. Он твердо стояла на ногах, он не понимал Ее капризов (или черт Ее характера?) нет. Но он любил Ее. Любил так, насколько был способен. Человек вообще. Да, на самом деле человека характеризует не его способность мыслить оригинально или неоригинально, его отличие от окружающих, его. Не знаю что еще, настоящие чувства, пусть даже самого обыденного возносят в ранг непосредственности и достойны восхищения.

Я же все отдалялся от Семена. Беспричинная злость овладевала мной, когда я просто думал о нем. Зарождаясь внутри и растекаясь ядовитой волной по всему телу. Каждая клетка моего существа испытывала раздражение. Что было это? Ревность?

Временами, к моему стыду, я чувствовал, что готов убить Семена.

Я раздражался и на Нее. Она отвернула от меня свою головку. Семен стоял неподвижно. Боялся спугнуть Ее, наверное. С ним Она не разговаривала.

— «Помнишь, я сказала, что хочу любить Семена таким, какой он есть? Так вот, у меня не получается. Я не могу заставить себя, мне проще придумать, понимаешь, придумать ему недостающие мне черты и лазейки его души, поведения его существа. Но… Это уже не он, он слишком другой, слишком другой. Это как конвейер. С бесконечным количеством звеньев. Они упорядоченно движутся в заданном направлении, с заданной скоростью, на одном уровне. Но вдруг, один из них смещает свое положение. Он продолжает свое движение, и скорость та же, вот только. А Семен. Я не хочу его любить. Я просто хочу быть счастливой, но я не смогу. С ним. Он не на той позиции, он в нормальном направлении, как то звено, а я выпавшее. Это ужасно, ужасно…»

Она рыдала навзрыд. Я сидел и смотрел на нее. Я не знал, как помочь ей. Мне было даже немного радостно от сознания того, что Она безумна. Хотелось заботиться о Ней. А так Она бы не позволила, ни за что бы не позволила.

Я забыл о Семене. Семен слышал. Стоял черный возле окна и смотрел в ночь.

Она была в очередном бредовом приступе, но даже в ту минуту, наверное, почувствовала тяжесть его боли. Семен оттолкнул Ее от себя.

Холодно и равнодушно. Когда Она упала, мне показалось, что нить, связавшая их вместе, натянулась до предела и порвалась с треском. Семен ушел. В буран. В чем был… Я не стал останавливать его, бесполезно.

Федор Петрович тяжело вздохнул:

— Воспаление легких. Мы нашли его в подъезде. Он грелся сжавшись у грязной стены. Весь горячий. В его сердце потухла любовь в ту ночь. Я понял тогда, что он перестал считать меня своим другом.

Андрей Сергеевич отгонял от себя неприятные липкие мысли:

— Семен… Он…?

Старик избавил его от тяжелых фраз.

— Нет, не умер. Долго прибывал в критическом состоянии. Не хотел помощи врачей. Она ухаживала за ним. Семену лучше не становилось. Она искала во мне поддержки. Хваталась, как за спасительную соломинку.

— Вы…

— Я сломался. Читайте дальше, Андрей, мне сложно рассказывать.

«Что мы делаем с близкими нашими. Я смотрел на спящего Семена. Побледнел, осунулся страшно. Она обняла меня со спины руками, гладила волосы на голове. Раздражение. Нарастало в какой-то точке мозга — медленно. Очень медленно. Хотелось откинуть Ее руки. Разломать их на куски, порвать. Были неприятны прикосновения.

— Мы живы, Федор. Вне зависимости ни от чего. Ни от кого.

Я тогда понял, что жалею, в который раз, что Она не умалишенная. Тогда бы не хотелось Ее ударить. Так явно».

Андрей Сергеевич изменился в выражении лица.

Старик чувствовал настроение врача. Паузы о многом говорили.

— Нет, Андрей. Милый Андрей. Она была здорова совершенно. Это и смущало. Сначала и мне казалось, что некоторое психическое расстройство окутало Ее мозг, но…

— Не понятно тогда…

— Мне не понятно. Тоже непонятно. Зачем осознанно. Она так жестоко. Говорила. Любила. Жила?

— Она, она понимала, что по ее вине?

— Читайте, читайте…

«Я стал избегать с Ней встреч. Порой, правда, казалось, что Она ждет от меня чего — то, но откуда было знать, чего? В какой то момент я подумал, что все бы отдал, чтобы мечты испарились, оставив место лишь голой реальности. Которая была бы так близка сердцу. Что не хотелось бы более никогда предаваться иллюзиям. Но болезнь, которую я сам себе придумал, надолго укоренилась во мне. И не мог от нее избавиться, как не хотел.

Она странной мне показалась когда услышал в окно Ее голос. Стояла у меня под балконом, раскидывая руками в разные стороны, смешно морщила нос и кричала, что есть силы:

— Федор! Выходи! Сей — час — же!

Сначала я решил, что Она пьяна. Какая то женщина сделала Ей замечание, в ответ на что Она закатилась таким заразительным смехом, что я подумал: точно сошла с ума.

Она сидела на коленях на пыльном асфальте и рыдала в голос. Из окон смотрели люди. Я ничего не успел сообразить, Она подняла на меня глаза и остановила взгляд на мне. Дико, но мне показалось сначала, что Ее глаза улыбаются, более того, они вот лопнут от смеха. Она вытянула руки вперед и разразилась в рыданиях еще более сильных.

Мне стало не по себе, я приблизился к Ней, совершенно не зная, что предпринять. Притянуть, прижать Ее к себе? Духу не хватило.

Она поднялась и подошла ко мне сама. На расстоянии вытянутой руки остановилась. Я стоял словно дерево, неподвижное, скованное точкой опоры, подобно корням вросли в землю мои ноги. Не знал, совершенно не знал, чего от Нее ждать, на самом деле произошло что то серьезное, или это очередная ее бредовая выходка, в которой Она не видит ничего предрассудительного? Она улыбнулась и протянула мне руку. Не дождавшись поцелуя (пожатия, чего именно?) дала себе пощечину. САМА СЕБЕ.

Снова расплакалась. На этот раз Ее слезы показались мне искренними.

— Ненормальная! — сказал кто-то.

Она взяла камень под ногами и бросила в первое попавшееся окно.

— Да что ты знаешь?! Кто ТЫ такой, чтобы судить о моей нормальности? — так кричала, что голос сорвался на сип. — Кто вы все такие, чтобы вот так судить на меня с высоты своей примитивности? На меня?!! Кто нибудь из вас хоть мысль допустил, почему так? Я не навязываю свои проблемы, имейте совесть!! — у Нее подогнулись колени и Она рухнула на землю, оцарапав себе ноги.

Дальше все происходящее приняло настолько нелепые обороты, что походило на глупый сон.

Появился бледный мужчина, он возмущенно кричал, что Она разбила ему окно, на что Она с сожалением отметила, что безумно жалеет о том, что камень не угодил ему в рот, потому как слушать его смердящий голос Она не в состоянии.

— Ваш голос смердит. Смердит!! — повторяла в забытьи, и искала глазами еще камень у себя под ногами. Мужчина полностью отдался выражению негодований, не придал особого значения Ее действий.

Она подошла к нему осторожно. Приложила указательный палец к его губам.

— Тсс…

Он удивленно на Нее посмотрел. Но промолчал. Она вплотную приблизилась влажными губами к его уху. У меня мурашки пробежали по телу. Боюсь предположить, что чувствовал он. Ее волосы слиплись на лице. Полураскрытые губы, обнажающие верхний ряд зубов. Шепот. У меня закружилась голова. Она шептала что то ему на ухо. Он стоял, оторопевший.

— Отвечайте! — взвизгнула Она неприятно.

Он молчал, ничего не понимая. Она ударила его по лицу. Потом еще раз.

Мужчина схвати Ее запястья и сильно встряхнул. Я дернулся всем телом. Остановила меня жестом. Высвободилась от его рук. И уже совершенно спокойно спросила:

— Почему вы так расстроились, что я вам окно разбила?

Он едва сдержался, чтобы не ударить Ее, наверное. Вел себя уже осторожнее. Безумство пугало.

— Потому что оно разбито! Ты понимаешь, что натворила, зачем мне разбитое окно?

Она с интересом на него посмотрела. Обошла вокруг, словно обдумывая важное. Остановилась.

— Вас печалит то, что в одной комнате разбитое окно?

— ДА!!!

Быстро нагнулась, подняла камень и бросила его в соседнее окно разбитому.

У мужчины началась истерика.

— Это не мое окно…, - простонал он.

Дальше началась полная нелепица: появилась женщина. Она громко кричала и брызгала слюной. Меня затошнило. Я не мог смотреть на ее рот, но не мог не смотреть. Мужчину, видимо тоже тошнило, потому, как он так же смотрел на нее как завороженный, но выражение его лица превратилось в явно выраженное понятие рвотного инстинкта.

Моя Лида долго и проницательно смотрела на образ интеллектуальной простоты, склонив голову набок.

— Простите, — произнесла просто с улыбкой. — Это его окно должно было быть, а не ваше.

Женщина не успокоилась после услышанных объяснений. Она гневно сообщила, что разбитое окно это только половина всех бед, обрушившихся так внезапно и незаслуженно. Камень поранил собачку.

Услышав последнее, первая жертва моей Лиды (которая все это время находилась в шоковом состоянии, ибо так и стояла, не проронив ни слова) разразилась радостным смехом. Я испугался, что мужчина перешел в невменяемое состояние.

— Вы?! Смеетесь, лысый ирод?

Мужчина замолчал резко.

— Почему лысый?

На самом деле, странно было бы относить его к числу мужчин страдающих недостаточной волосатостью головы — довольно густые волосы, и никаких намеков на их усиленное выпадение.

Лида, с которой в тот день творилось не бог весть что, запустила руку в его волосы и дернула, что есть сил. Он закричал во весь голос, образ на время забыл весь свой словарный запас. Я же не знал, смеяться мне или плакать. Хотелось думать, что все лишь дурной сон. Все-таки сон.

— Нет, он не лысый. Вы ошибаетесь. — Она с улыбкой обратилась к образу. Посмотрела наверх, перевела взгляд на меня и вдруг Ее опять словно что-то осенило Ее. Она схватилась за воротник рубашки и начала его трясти:

— Женщина всегда права. Женщина всегда права, если она назвала вас лысым, значит, вы обязаны быть лысым, — оттолкнула мужчину от себя и разразилась в рыданиях. Легла на асфальт. Женщина устало прокомментировала:

— Она пьет…

Мужчина, испытавший особенно сильный стресс за этот день, ударил по дереву.

Ладонь попала на подлый сук. Мне было жаль его больше всех.

— Врача… — простонал он.

Кровь текла быстро. Он сел на землю, ноги не держали трясущееся от боли и шока тело:

— И ей врача!

— Окно кто будет вставлять, собаку лечить? Нет уж, пусть пьяная, чем ненормальная.

Женщина больше всех меня удивила своими рассуждениями, практичность вполне похвальная черта характера. Мужчина, с трудом сдерживаясь, прошептал (думаю, чтобы Она не услышала и снова не предложила своего решения ситуации):

— Собачку вашу жаль… Что не убило. Похороны я оплатил бы.

Трудно описать, на что стало похоже лицо женщины.

— Есть люди, гораздо хуже собак, к ним на похороны точно никто не придет.

Мужчина поднялся. Сжал больную руку. Застонал от боли. Поднял лицо — его глаза были неистовы. Он подошел к женщине и схватил крепко руками шею. Собака образа несколько раз пыталась укусить мужчину и неоднократно пачкала ему двери (по моему мнению, хозяйка уговорила пса сделать это, если конечно сама не…) так что, будь я на его месте, обрадовался бы кончине четвероногого мерзавца тоже. Женщина, куда-то растерявшая храбрость, завыла в голос, призывая на помощь стражей порядка.

Откуда-то сверху выплеснули воду, чтобы привести мужчину в трезвое чувство, наверное. Это ужасно развеселило Лиду.

Я, стоящий в глупом оцепенении все это время, наконец спохватился, и схватив Ее на руки решил как можно быстрее отнести к себе.

Она пришла в себя у меня на кресле. Приступ истерического смеха продолжался очень долго, и я ничего не мог с Ней поделать. Я налил ей чаю. Покачала отрицательно головой.

— Мне покрепче.

Я отказал.

— Сначала чай. Ты…

— Я не пьяна! — сказала это с такой горечью, что мне самому горько стало. Ее ясные глаза смотрели сквозь меня несколько секунд. Потом, словно выдернув взгляд из «ничто», Она положила его на меня. Долго молчала. В какой то момент разразилась снова больным смехом. Я не стал мешать Ее истерике на этот раз.

Успокоилась совершенно внезапно. На долю секунды. Только лишь чтобы произнести убийственное:

— Семен. Умер.

Я не совсем уяснил себе Ее слова сначала. Опять истерический хохот, ставший той каплей, которая очерчивает границу между туманной сознательностью и ужасающим пониманием действительности. Я дал ей пощечину. Она ударила меня по лицу. У меня потемнело в глазах от злости и бессилия перед смертью. Я ударил Ее снова. Потом еще. И еще. И еще… В себя я пришел уже на улице, в совершенно незнакомой мне местности. Моя душа была невменяема. Мои руки были в крови…»