Вера грустила. Ей было жаль, что молодость далеко позади. Смущалась себя, когда Федор смотрел на нее.

— Вера, Вера, — говорил он, целуя ее морщинистые ладошки — посмотри на меня, я старик…

Она улыбалась в ответ. У самой дрожали губы. Сложно было держать в голове две вещи — любовь и старость. Хотелось вдыхать жизнь полной грудью, собственных сил едва хватало на самостоятельный подъем по лестнице. Федор смеялся над ее переживаниями: главное, была ВОЗМОЖНОСТЬ. Любить. Злость на жизнь, подарившей это чувство столь поздно, лишь сокращала минуты, месяцы, дни. Оставшиеся.

— Нет, Вера, нельзя сожалеть. Будь благодарна.

Она кивала, но продолжала плакать.

— Не буду. Не могу. Шутка глупая — все равно что калеке скакалку.

— Мне кажется… Кажется…

Она стояла у меня в дверях. Вся мокрая от дождя. И рыдала. Было поздно. Холодно. Я испугался за Нее очень, подхватил и обнял. Вся одежда просочилась водой, Ее липких волос и моего лица касались Ее губы.

Мне всегда казалось. Хотелось. Хотелось, чтобы Она нуждалась во мне. Опекать, обнимать, целовать Ее. Защищать. Это мне необходимо было до безобразия. Но я видел в этом определенное великолепие отношения мужчины к женщине.

Она сжимала крепко, обеими руками горячую чашку, и кажется, Ее нервное состояние менялось на привычное мне спокойное, в котором я находил некоторую мягкость поведения. Она смотрела в одну точку. Долго. Тряхнула головой так, что мокрые волосы коснулись полуобнаженной груди. Куталась в мой плед и не знаю, намеренно ли спустила край немного за пределы дозволенного приличиями.

— Федор. Некоторое время назад казалось, что умру. От страха.

Ее взгляд остановился на мне.

Она потянула край пледа к ногам. Я старался не смотреть.

— Кто тебя так испугал?

— Семен, — обронила коротко. — Не могу объяснить, но весь день думала о нем. Почему то вспомнила, что мне казалось, что с ним… Не все в порядке, — Она перешла на шепот.

Я не понимал до конца, что именно Она имеет в виду.

— Хочу сказать, что у меня уже появлялась мысль, что Семен не такой, как представляется мне. Тебе. Всем. Не спрашивай только, не знаю. Ощущение было такое.

Я вдруг с ужасом для себя понял, что начинаю уставать от Нее. Хотелось подойти и накрыть Ее пледом с головой. На Ее плечах мелькали капли воды. Наверное нет, не намеренно Она так волнующе окуталась пледом. Думаю, нравилась сама себе.

Любовалась сама собой. Боже, Она же НЕ любит НИКОГО. Ей НЕ нужен НИКТО!!!

Она опустила на пол босую ногу. Я подумал, какая белая у Нее кожа.

— Тебе все равно?! — Ее голос. Такой резкий.

Подняла ногу с пола.

— Ты не слушаешь меня, Федор. Ты…

Снова зарыдала. Я заметил, что Она много рыдает в последнее время. Хотел подойти к Ней, но не успел. Она встала сама. Плед упал к моими ногам.

Рыдающая обнаженная женщина. В глазах потемнело на мгновение. Шаг…Чтобы помочь Ей. Она принялась бить меня по лицу. Я не чувствовал боли, я вообще ничего не чувствовал. Стоял с закрытыми глазами, молча сносил удары Ее уродливых рук. Каждой клеткой своей проникся ощущением Ее прекрасного тела.

Я долго не мог успокоить Лиду. Отругал себя, помню, за мысль, что устал от Нее. Через минуту Она была снова спокойна. Теперь уже под пледом вся. Только глаза.

— Я боюсь за себя, Федор. Не знаю, что это. За некоторое время до приходя Семена, я стала рисовать себе картинки в уме как… Как он…

— Как он что? — я пытался направить Ее. Мягко поглаживал по руке. Она держала мои пальцы крепко. Как ребенок.

— Только не прими меня за умалишенную. Это как мечты. Или сны, которые вдруг вспоминаются.

— Как он что? — я был настойчив.

Этот разговор утомил меня. Я хотел бы просто слушать Ее, но чувствовал, что нужен Ей. Должен был поговорить с Ней, чтобы Она снова не впала в состояние истерики. ЭТО ОМЕРЗИТЕЛЬНОЕ ЧУВСТВО ОТВЕТСТВЕННОСТЬ…

— Убивает меня… — Она сипло произнесла. От меня не ускользнула перемена в голосе.

— Понимаешь, это очень тонкое состояние, когда картины все в твоей голове. А до его прихода остаются секунды, — Она вздохнула тяжело. Зачем-то ПОЦЕЛОВАЛА МНЕ РУКИ. Не заметила, что сделала это.

Поднесла мои руки к губам. Так близко. Я чувствовал Ее теплое дыхание. Отчего — то у меня всегда кружилась голова, когда я думал о теплоте Ее рта.

— Сама не знаю как, но когда Семен пришел, поняла, что боюсь его. Федор, я боюсь за себя. Мне кажется, Что он МОЖЕТ меня убить.

Легче стало бы, если бы Она сказала «хочет».

Не помню, когда заснул. В процессе Ее монолога.

Проснулся утром. В воздухе от открытого окна кружила сырость. Ее не было. Все вещи лежали на полу. Плед тоже. Она стояла возле открытого окна. Обнаженная. Чистая.

Не повернула головы даже, обернулась резко вся и прижалась ко мне телом.

Запах сонного тела…

— Я наверное, сумасшедшая. Стою обнаженная. Где моя стыдливость?

Да, стыдливости было больше во мне в то утро. В Ее взгляде промелькнуло что — то. Быстрое. Острое. Мне не понравилось.

— Хочу посмотреть на тебя, Федор.

— Смотри, — даже от меня не ускользнуло предательское глупое звучание моего голоса.

Мне совсем не хотелось делать того, о чем Она собиралась попросить. Приказать. Принудить меня. Заставить. Обнажаться я не хотел. Хотел.

— Ступай домой. — сказал я резко.

Она стояла неловко. Ей стало неудобно. Я не смотрел на Нее. Словно ребенок, не умеющий выдержать паузы, но страстно не желающий испытывать чувство неловкости, стояла. Я чувствовал внутреннюю борьбу между желанием нарушить молчание и незнанием, что делать.

Она криво улыбнулась. Боже, какой жалкой показалась мне Она. Жалкой и отвратительно глупой. Действительно, в чем Ее ум? Как, как удается Ей контролировать мой рассудок, не пойму. Я не мог остановить поток своих мыслей. Меня раздражало все — голос. Тело. Волосы. Руки. Вся Она. Такая, какая есть.»

— Вы ничего не сделали Ей? — Андрей Сергеевич утомленно спросил.

Федор Петрович улыбнулся мрачно:

— Мог бы. Но нет. Подумал, что Ее тело без жизни сольется с окружающим миром, и нечем будет любоваться моей душе. Не волнуйтесь, Андрей. Это было лишь секундное завладение раздражительностью моим рассудком. Мне хотелось остановить время. Я боялся старости. Не морщины пугали меня, не близость исхода. Она пугала меня своими мыслями о Семене. Я так боялся, что он может навредить Ей, что не было даже и маленькой мысли, насколько может навредить ему Она.

— Она сходила с ума, я правильно понял, Федор Петрович?

Старик улыбнулся болезненно.

— Не смейте, Андрей, — Федор скривил больно губы.

— Она сходила с ума. На самом деле. Ей не нравилась Ее жизнь, Она не знала, как смириться. Мириться бы и не стала. Я боялся за Нее, когда думал, что рядом Семен. Он сели, позволял селиться дурным мыслям в Ее дурной головке, что могло привести к трагедии.

— Почему. Почему вы не лечили ее?

— Зачем? Она сходила с ума, но ума не лишилась. Семен был «рядом»…

— Мое мнение как врача…

Федор с силой ударил кулаком по ручке кресла.

— Как врача вас эта история не касается.

Андрей Сергеевич выдержал паузу.

— Простите. Это не мое дело, вы правы.

Федор Петрович болезненно улыбнулся:

— Найдите главу 8, Андрей. Про буран.

— Чаю, Федор Петрович?

— Нет. Нет…