— Сергей Иванович.

Саша в растерянности остановилась возле пожилого мужчины. Старик не мог уже больше сдерживать своих слез. Его руки дрожали, сжимая фотографию. Он не стал прятать ее, как сделал бы, скорее всего, каждый в Доме, окажись на его месте. Он протянул ее Саше. У Саши сжалось сердце. Внуки? Дети? Кого оплакивает этот человек, и что именно кроется за этими слезами — обида на их равнодушие, скорбь по ним…Что?

— Его звали Пират.

Саша удивилась и даже почувствовала небольшое облегчение, увидев на старом фотоснимке собаку. Сергей Иванович улыбнулся.

— Да, вот такие мы, люди. Оставшись наедине с собой, животных оплакиваем, а людей ненавидим. Знаешь, а вот точно так, держа фотографию сына сидел я много лет назад на этом же самом диване. В этих же самых тапочках.

— Вы… Рассердились на него?

Саша осторожно подбирала слова. Какой еще вопрос можно было задать, чтобы понять, отчего снимок собаки теперь в его руках?

— Нет. Конечно нет, как могу я сердиться на своего мальчика? Довольно глупо называть его уже мальчиком, скорее дедушка. Он умер этой зимой. Паралич. Знаешь, Саша, самое ужасное это переживать своих детей. Когда ты молод, ты ждешь с ужасом, что скоро твои родители покинут мир иной, и желаешь всячески умереть раньше их. А став взрослым, и родив своих. Боже мой, как это жестоко.

Он провел ладонью по лицу:

— У тебя есть дети, Саша?

Она вздохнула и присела рядом.

— Да. И еще внуки. Но я не видела их никогда и не увижу. Они не хотят. Нет, я им в обузу.

Сергей Иванович понимающе на нее посмотрел.

— Они поймут свою ошибку. Обязательно поймут!

— Знаешь, каждый праздник вяжу своим внукам вещи. У меня их уже много, на целый детский сад хватит, — Саша попыталась рассмеяться, но сорвалась на крик. Быстро взяла себя в руки.

— Сейчас уже это не важно, они не настолько маленькие. Думаю, скоро у них свои дети появятся.

— Саша, скажи… А внуки твои о тебе знают?

— Сомневаюсь. Но это не важно уже, ни капли не важно.

— Как же, не важно? Ты должна написать им о себе!

Саша посмеялась, погладила его по плечу и вышла молча.

Сергей Иванович знал, нет, скорее был уверен непонятной уверенностью, что все ошибки детей не должны отпечатываться на внуках и созревшая в его голове идея уже была не в состоянии остановиться. В отличие от Саши, он прекрасно понимал, что когда человеку на самом деле нечего терять, он может позволить себе действия, лишенные человеческой гордыни.

«Кем только Лида не была для меня в моих мечтах. У каждого есть свое прошлое. У меня были лишь представления о будущем. Постоянно представлялись наши с Ней отношения в совершенно не типичных ситуациях для нашего общения. Может и нужна Она была мне лишь для того, чтобы иметь постоянную возможность представления, не мешавшая своим вмешиванием, не делавшая ровно ничего для перемены отношений?

Порой я поражался ее поведению, и совершенно не понимал, почему Она со мной общается. Я не видел в Ней ни интереса, ни страсти, ни зарождения Любви. Ничего.

Иногда я думаю, может, только в моей голове столько ненужных надуманных мыслей, а все вокруг просто живут. Все живут В МОЕМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ. Обретая черты, нравившиеся и раздражавшие меня. Все лишь плод моего сознания, моих желаний, комплексов, все лишь искаженные копии реальности. И заставив себя перестать смотреть на мир сквозь стекло моих фантазий, добродетелей и пороков я увижу окружающих меня людей в реальном, земном проявлении. Когда я подумал об этом, я испугался. Мне нравились копии моих друзей и знакомых, копии меня рядом с ними. Да, я тоже был всего лишь копией самого себя. Жалкой, искаженной, подстроенной под созданные копии людей, составлявших круг моего общения.

Кто я на самом деле? Мир, созданный моим сознанием устраивал меня, но со временем становился все уже, и часто мне казалось, я задыхаюсь от собственных иллюзий. К тому же, часто воссозданные в воображении представления о людях не всегда совпадали с действительным положением вещей. И я страшно боялся что Она не такая, какой виделась мне. Я сомневался, наблюдал, пытался наблюдать за Ней более пристально. Нет, не видел в Ней изъянов. Она была чудовищным скоплением совершенно несопоставимых человеческих эмоций, мудрая, наивная, ненормальная, ясно мыслящая. Она была идеальна.

Семен… В какой то момент я начал понимать, что забываю, как он выглядит. Я не ходил к нему в дом. Перестал ходить. Я знал, что встречу там Ее. Конечно, это принесло бы мне нескончаемую искреннюю радость, но видеть Ее в объятиях друга было невыносимо.

Однажды, правда, я решил, что пора прекратить глупые свои, упертые и никому ненужные страхи и просто зашел. К нему. К ним. Да, сразу не сказал, на улице было сказочно, просто сказочно. По-другому не назовешь. Зима…

Она мечтательно смотрела на каскад снежинок сквозь стекло, которое украшали бездарные занавески. Видела в них что-то величественное.

— Пойдем же! Смотри сколько их!

Семен копался в своих бумагах и аккуратно раскладывал листы. Она ходила вокруг как ребенок. Меня они не замечали. Встретили, поприветствовали, усадили в кресло.

— Только представь, Семен! Холодное, такое приятное, освежающее. Будем ходить под ночным снегом. Семен? — Она дотронулась до его плеча.

Он обернулся, потрепал Ее по щеке.

— Понимаешь ты, или нет, что сегодняшний вечер решает очень многое? Я осознаю, конечно, что все мы в душе дети и периодически проявляется желание натворить нечто совершенно бессмысленное.

Я почувствовал к нему самое настоящее злорадство — нет, Семен, не понимаешь!

Лида резко его прервала:

— Это не бессмысленно! Это возможность, та редкая возможность поймать миг. Ну, как объяснить тебе, я уже не знаю!

Он устало посмотрел Ей прямо в глаза.

— Скажи мне, что происходит? Нет, молчи. Я знаю, ты постоянно держишь у себя в голове что-нибудь бредовое, но сегодня, в данную минуту, я прошу тебя, оставь меня в покое? У меня нет ни времени, ни желания идти на улицу и тем более мокнуть в сугробах НА САМОМ ДЕЛЕ!

— Семен, Семен! Просто бывает, когда идешь по заснеженным снегом улицам и еще падает море снега из ниоткуда, отражаясь многочисленными бликами в фонарях — Она раскраснелась.

— Так все тихо вокруг. Только хруст под ногами. Такое все застывшее. Пойми наконец, я просто хочу поймать мгновение. Этого не объяснить словами!!!

Семен не поднимая головы, ответил ей довольно резко:

— Так пойди и посмотри!

— Семен, не понимаешь, я хочу поймать этот момент с тобой, я просто представила, как это все будет, и захотелось. До безумия. Только с тобой.

Ее взгляд преобразился, глаза покрыла прозрачная пленка слез. Она провела рукой по его щеке. Как по моей, когда-то…

— Все это глупости. Глупости.

Семен обнял Ее за плечи.

— В следующий раз мы обязательно сходим, хорошо?

Она горько улыбнулась и кивнула головой. Тихо сказала:

— Хорошо. В следующий раз. У меня заболит горло, я знаю. Либо побьют все лампочки в фонарях. Во всем городе, дураков и реалистов.

Семен. Что же ты делаешь с ней, Семен?

Некоторое время спустя Она нарушила возникшую между мной и Семеном «дружескую» беседу ни о чем. В шубке, которая удивительно ей не шла. В глупой смешной шапке, которая Ее удивительно уродовала.

— Ты куда? — Семен спросил несколько даже резко.

Она удивилась вопросу.

— Прогуляться. Ты не хочешь, а я решила, что с тобой или без тебя, но должна быть на улице.

Тоже говорила без свойственной Ей мягкости. Назревала ссора, я это почувствовал прежде, чем Семен успел ей ответить.

— Я пойду, пожалуй. Рад был встрече.

Я сказал неправду, конечно. Чего радостного в наблюдении того, как обижают друг друга близкие тебе люди. Я вышел на улицу, и лицо окропило сразу настоящей свежестью зимней ночи. Боже, как Она была права! Такая чарующая красота не оставила равнодушной даже мою атрофированную от реальности натуру.

Все, как Она говорила — фонари, каскад снега …

Я увидел Ее. Глаза блестели, и вдруг я подумал, что эта шубка Ей очень идет, а эта глупая шапка… В общем, назвал бы ее какой угодно, но точно не глупой.

— Я же говорила. Ты тоже чувствуешь?

Я вопросительно повернулся в сторону подъезда. Она покачала своей хорошенькой головкой.

— Нет, Семен не выйдет. А ты правда хочешь домой?

Ну что мог я ответить Ей? Той, которая была напротив, так близко. Одна. Наконец, одна. В окружении сказочной зимы.

Снег под ногами хрустел, казалось не как обычно. Мне нравился той ночью этот хруст. И еще ощущение ее руки на себе. Она постоянно падала, цепляясь за меня, а я глупо цеплялся за эти кратковременные секунды. Нас разделяло молчание. Я думал о Ней, о Она… о Семене, наверное. Но я не заметил тени печали или грусти на ее личике.

— Знаешь, я… Не люблю Семена.

Сказала внезапно. Сказала, подняв глаза к звездам. Обычно глаза поднимают вверх, чтобы произнести совершенно противоположное. Мне даже стало немного совестно. Я почувствовал маленькое зарождение великой Надежды в глубине себя.

— Без него пустота… С ним — та же пропасть… Лечу вниз, но не могу свалить это на него…

Я вспомнил наш с ней разговор и ее рассуждения о любви. Тогда, когда она была Маргарита.

— Опять притворяешься, хочешь, чтобы все это было…

Перебила меня. Подошла вплотную. Серьезность Ее взгляда меня смутила. Эта женщина извела мою душу полностью, измотала.

— Я жалею, что он не ты.

И пошла вперед.

Как я не любил, нет, просто ненавидел это в Ней — фразы, имеющие для меня смысл, а для Нее… Ничего для Нее они не значили. Я дернул Ее за рукав. Развернул к себе лицом.

— Поясни. Первый раз прошу тебя об этом, — я презирал себя в тот момент за то, что голос глупо срывался.

— А нечего пояснять. Я хочу любить его, но таким, как ты. Он не такой. Поэтому я его не люблю.

Как я хотел сказать, нет… Спросить. Нет, закричать. Ну почему же тогда, почему?

— Почему я не могу любить тебя? — Она сама задала вопрос, который я еле мог сдерживать в себе.

— Потому что я хочу любить именно этого мужчину, а не другого. Вся эта картина, которую ты наблюдал у нас — это всего лишь от бессилия. — Она приложила теплую ладонь к моим губам: — Нет, помолчи. Я безумно хотела, чтобы он сказал о том, о чем я ему говорю весь этот вечер. Я знала, с самого начала знала, что он не поймет. Но, боже как мне хотелось, что бы он сам сказал. САМ. Даже заплакала от бессилия перед этим. Не хочу быть с ним. Но хочу, чтобы он был таким, каким я хочу, чтобы он был…

— Ты глупая, какая ты глупая, — я не смог сдержать себя.

— Что я могу поделать?

Она тряхнула своей шапочкой. Глупая женщина в глупой шапочке. С нее посыпался снег. Что-то во мне словно оборвалось в ту секунду. Я понял, что совершу глупость, но было уже все равно. Подозрительно спокойно и все равно.

— Не слушай меня Федор.

Я и не слушал. Я лишь смотрел на Нее. Я… Ну как на бумаге передать все это? Боже, как?!!!!!!!!!

— На самом деле, я люблю его. Наверное, просто он не такой, как хотелось. Пусти.

Она вырвала руку. Нагнулась, подхватила горсть снега с земли. И приложила его к лицу.

— Ты что? Он грязный! — я оттолкнул Ее.

Она потеряла равновесие и села в сугроб. Говорила тихо. Но я слышал эти слова. И мне было жаль Ее как никогда.

— Скажи, что за глупые шутки? Я не выбирала его. То есть, выбрала его какая — то часть меня, но я не хочу этого. Не хочу его любить. Я это уже не я. Не могу заставить себя не думать о нем. Не злиться на него из-за его примитивности. Мне небезразлично, понимаешь, что он такой? Я не хочу обращать на это внимание, просто очень хочу отпустить его, как и всех до него когда-то, с недостатками и изъянами, которые мне не нужны совершенно.

Я попытался поднять Ее за воротник. Шапка соскочила. Волосы. Ее волосы покрылись бесконечным количеством снежинок. Ее ресницы утонули в их количестве. Ее губы. Ее губы… Какие они влажные. Какие теплые. Я задрожал от их теплоты. Боже, какие они родные. Я сейчас умру, наверное… Нет, я даже готов на это, лишь бы все не заканчивалось… Нет, я уже умер и попал в рай. Скорее ад. Неважно, неважно!

Она… Она молча отодвинула меня. Вытянула вперед руку, жестом давая понять, чтобы я не смел более. Ушла.

Просто затерялась в водовороте снега. Я сам набрал этой белой массы и приложил к своим вискам. Не горячим, огненным он мне показался. Ее шапка лежала у меня под ногами, я поднял ее и прижал к груди как самое родное в жизни. Она никогда не спрашивала о ней. А я все храню, и она истерлась от моих прикосновений за столькие годы.

Думаю — счастье только со стороны наблюдается. Отчего-то оно настолько явно настолько близко. И глупо, и больно от того, что люди его не видят.

И когда сам, в минуты ощущения полного одиночества и боли, где — то внутри себя думаешь, под каким углом нужно повернутся, чтобы увидеть?

Лида не видела своего счастья. Не потому что не хотела, а потому что просто не способна на это. Сейчас я это понимаю.»