Андрей Сергеевич заставлял себя через силу каждое утро навещать Веру. Так было не всегда, эта женщина нравилась ему. Своей светлой энергией, своей искренностью и добротой. Но с каждым годом ей становилось все хуже. Он никогда не говорил об этом ей. И не нужно было. Человек так устроен по глупому — держится и крепится изо всех сил, зная, что стоит на краю пропасти и в любой момент полетит в бесконечность. Сразу становится ясным, сколько еще всего несказанного, не увиденного, не прочувствованного. Ожидание смерти отдаляет, но как бы странно это не звучало, еще больше приближает к жизни.

Вера умирала медленно и мучительно. Не от старости. Забавно было называть ее старушкой, она была живым воплощением той мысли, что там, где нет равнодушия в жизни, не может быть ощущения близящейся смерти и старения. На самом деле, старость это полное равнодушие, и старость тела ничто, если в нем обитает по настоящему юная душа. Каждое утро, в одно и то же время он стучал к ней в двери, испытывая при этом внутренний ужас и боязнь, что не услышит милое и привычное:

— Входи, родной.

Она угощала его шоколадом, а он приносил ей цветы. Странное было отношение к этой женщине. Не раз говорил себе, что хотел бы видеть свою мать именно такой, как она. Она тоже испытывала к этому молодому человеку подобные чувства, тем более, что своих детей у нее не было.

— Мальчик мой, зачем ты сегодня такой грустный? — спрашивала, когда его мысли не в силах было отогнать, и он едва не со слезами на глазах смотрел на эту женщину.

Он ссылался на плохое самочувствие, но прямой и искренний взгляд не позволял говорить неправду.

Вера гладила его ссохшейся от времени ладошкой по щеке.

— У вас есть дети? — как — то он спросил ее, и ту же минуту об этом пожалел.

Она грустно улыбнулась в ответ.

— Могли быть. Мог быть сын.

Андрей Сергеевич виновато поцеловал ей руку.

— Простите, это не мое дело.

— Нет, нет… Ничего ненужного в вашем вопросе нет. Просто я устала от него. Задавать себе его каждое утро, день, вечер, ночь… Постоянно… Это выше моих сил!

Андрей Сергеевич понимал и не понимал ее.

— Вы… Вы потеряли ребенка?

— Да… Можно и так сказать. Потеряла. Простите мне, мой родной, но я хочу отдохнуть.

Она приподнялась с кресла и вышла из комнаты, не оборачиваясь. Разговор не давал покоя молодому человеку и он решил закончить его, сказать ей что-нибудь, чтобы искоренить появившееся в душе отвратительное ощущение.

Веру он нашел в комнате Федора Петровича. Старики сидели обнявшись и плакали. Он понимал, что здесь лишний, но не мог заставить себя выйти. Вера подняла голову с плеча Федора Петровича, погладила его по щеке, и прошептав слабое, но душевное «спасибо», вышла из комнаты. Андрея в дверях она не заметила.

— Давно вы здесь? — Федор Петрович отвернулся к окну, чтобы не показывать слез молодому человеку. Он не ответил. Подошел, сел на кровать.

— Почему она такая? Это выше моих сил.

Федор Петрович не сдержал больной улыбки.

— Она напоминает вам мать.

— Я никогда не видел свою мать. Почему вы все приземляете?

— Потому что люди должны ходить ногами по земле, а не мыслями по облакам, подобно вам. Всему есть объяснение. Абсолютно всему.

Андрей Сергеевич не ответил Федору Петровичу. Но это стоило ему очень больших усилий. Старик прочувствовал напряжение, ему стало немного совестно.

— Я хотел вас подбодрить. Не думайте, что я без души. Простите, забыл. Про вашу мать.

Врач устало улыбнулся. Непонятно как, но они сблизились с этим стариком. И он точно знал, что извинения в тот момент были искренними.

— Знаете, я никогда не видел мать. Но однажды она мне приснилась, и я еще подумал во сне: глаза как у мертвой…

Федор Петрович дотронулся рукой до рта, чтобы смягчить дрожь, исказившую его губы.

— То, что вы ее не видели, еще ни о чем ни говорит. Я прожил со своей матерью около двадцати лет, но… Я просто был у нее сыном и все. Я даже ее не помню. Нет, не внешность. Это очень отчетливо. Но ее саму. Ее привычки, причуды, странности. Словно этого всего не было. Была женщина, которую я звал матерью. Когда она умерла, я даже не смог заплакать. Я не знал о ней ничего. И сейчас. Когда я одинок и стар, у меня нет даже ни одной мысли о ней. Грустно.

Нет, есть одна. Но очень больно о ней думать. Я похоронил ее в глубине своей памяти и не хочу бередить.

— Что вам мешает?

Старик удивленно посмотрел на врача.

— Ничего.

Он развернул коляску к окну и замолчал. Молчал долго, но решился сказать о том, что почти забыл.

— Самое глупое, что вся моя жизнь прошла под гнетом чего-то. Это постоянно давило на душу. Либо какое-нибудь незаконченное дела, либо несказанные слова. Либо сказанные. Однажды мать сильно обожгла себе руку и плакала в голос. Я бежал к ней и громко кричал: «мама не умирай». Мне было всего шесть, но я помню ее взгляд. Она произнесла тихо «моя смерть наступила с твоим рождением». Я… Я не понимал тогда смысла ее слов, конечно. Но запомнил. И затаил на нее обиду. Пока не остался один. Вот так.

«В один из летних вечеров мы пошли «пройтись». Небо было отличное, даже насекомые его не портили. Листва падала. Я любил и не любил осень. Безумно хотелось, чтобы как опадающая листва, душа моя очистилась от навязчивых и пустых мыслей, засоривших мой рассудок. Но деревья уже стояли голые, а омерзительное чувство не чистоты глубоко внутри, не проходило.

Мы обсуждали проходящие мимо пары. Сколько было молодых людей, восторженно смотрящих друг на друга, увлеченно беседующих, или молчащих. Было ужасно интересно, но в то же время больно на них смотреть. Какими они будут через несколько лет?

Мимо прошла молодая пара. Девушка держала в руках розу. Желтую. Она обернулась и долго еще смотрела им вслед.

— Знаешь, иногда мне безумно жаль, что женщина становится равной по статусу мужчине.

Было странно слышать подобную мысль от Нее, такой независимой и непреклонной в данном вопросе.

— На самом деле непонятно, почему в свое время было больше прав у некоторой «мужской» (Она так произнесла неприятно) половины, а у женской и ни прав, и ни возможности рассказать о своих взглядах не было. Просто сейчас все такие равные, независимые. Прошли времена благородных рыцарей. Мне кажется, чем больше женщина утверждается как личность, тем больше мужчина расслабляется. Независимость пугает, что ли?

Меня удивил Ее вопрос.

— Понимаю, конечно, что глупо претендовать на равные права и свободы, в то же время пытаясь оставаться слабым полом. И не самой делать первый шаг, а быть у кого — то в сердце прекрасным образом. Любимым, робко хранимым. И ждать в глубине души, что настоящий рыцарь рядом, и готов отдать за тебя жизнь?

Я разволновался. Ну как можно всем своим видом давать понять, что нет надобности воспринимать ее как слабый пол, и, в то же время жить в ожидании, что сильный представитель мужской половины человечества завоюет ее неприступное сердце, в то же время, ранимое, и с трепетом этого ожидающее? Мне непонятно!

Она часто смешила меня выводами, но откровенно смеяться я позволить себе не мог в виду сильнейшего Уважения.

— Лида у каждого мужчины есть дама своего сердца.

— У тебя она есть?

Я немного смутился. Наверное, если сейчас я Ей скажу, припав к коленям: «Вы дама моего сердца», Она еще раз про себя отметит, что я не воспринимаю всерьез все сказанное Ей от души.

— Не надо, пожалуйста, припадать к моим ногам со словами, что ты рыцарь моего сердца. Это, конечно, было бы забавно, когда бы ни было так грустно. Я говорю вполне серьезно. Очень пусто от мысли, что все боятся. Боли, не взаимности. Настоящие рыцари не боялись быть отвергнутыми. Они даже не думали, малейшей мыслишки не допускали о том, что их могут отвергнуть.

— А ЕСЛИ его отвергнут? — я не мог заставить себя успокоится, начал злиться. — И, между прочим, многие из них поклонялись дамам, которые даже не знали об их существовании!

Она кивнула утвердительно.

— «Дон Кихот». Знаю, читала. Я о реальных рыцарях, Федор.

— А откуда, откуда ты знаешь, как вели себя рыцари на самом деле? Что они не были насильниками, психологическими и моральными извращенцами?

Она мечтательно улыбнулась.

— Само слово рыцарь звучит совсем по другому, чем мужчина… Хочется очень думать (именно так и сказала — «очень думать»), что пока живы подобные мечты и желания в женщинах, живы и рыцари. Гораздо проще жить иллюзиями, чем… — взмахнула рукой и пошла прочь.

Я схватил Ее выше локтя. И развернул к себе лицом. Ее проницательный взгляд внимательно и сосредоточено изучал мои глаза. И вдруг я подумал: Дурак…

Я хотел Ее поцеловать, но не поцеловал. Потому что, на самом деле НЕ БЫЛ рыцарем. Я действительно боялся отказа, разочарования, Ее реакции. Самому стало тошно в тот момент. Она аккуратно высвободила руку. И произнесла свое пресное и родное «пройдемся?».

Мы долго ходили в тот день по улицам. Уже молча. Первый раз в жизни я безумно пожалел, что на дворе 21 век.»

— Знаете, Андрей, как бывает сложно заставить себя открыть рот и произнести вслух что-либо внятное. Болото, сплошное болото. Болото мозгов, мыслей, тела. Болото людей вокруг…

Андрей Сергеевич смотрел озадаченно.

— Сейчас, Федор Петрович, вы тоже… Ощущаете… Болото?

— Не знаю. Сейчас нет, но через некоторое время смогу подумать…

Андрей остановил его жестом.

— «Могу подумать», «могу представить». У вас ключевое слово «могу», Федор Петрович. Вы только представляете, все время представляете.

Старик рассмеялся неприятно. Как он умел.

— Интересно, Андрей, вы сейчас со мной как с пациентом… беседуете?

— Расскажите мне какую — либо историю своей жизни, Федор Петрович. Историю, в которой вы ощущали это свое болото. Расскажите так подробно, чтобы я понял без дополнительных ваших пояснений, ЧТО ИМЕННО вы ощущаете.

— Вы не ответили на мой вопрос. Я для вас пациент в данный момент?

Андрей подошел близко к старику. Наклонился, опершись руками о подлокотники кресла и спокойно глядя ему в глаза, повторил.

— Расскажите историю из своей жизни, детально. Детально ее описывая. Чтобы я понял, ЧТО ИМЕННО значит болото, о котором вы говорите.

Старик вздохнул.

— Гипнотизирует. И думает, я не замечаю, — посмеялся над чем — то тихо. Сидел молча, не двигаясь некоторое время.

— А знаете, я расскажу вам такую историю. Будет лучше, если вы сами увидите ее со стороны. Анализируйте, сколько хотите. Только помните, молодой человек, убедительно прошу вас, помните, это мои чувства, моя боль, моя жизнь. Холодные суждения рассудка могут разрушить все это вмиг. Подождите.

Федор Петрович развернул коляску и покинул комнату. Вернулся с тетрадью в руках. Той самой тетрадью, которая извела Андрея до изнеможения в его любопытстве. Бросил на стол.

— Вы обязательно спросите себя, для чего я записываю все это. Я думал об этом, могу сказать, что это вся моя жизнь. Никому ненужная, не интересная, не нужная даже мне по сути. Так что сам точно не знаю для чего, может, ошибки? Зачем мне осознание всех этих ошибок теперь? Для осознания всей их ничтожности и не совершать впредь? Смешно звучит. Я уже старик, и все сделанное сегодня не будет уже остро ставить вопрос о смысле своем в завтрашнем дне, либо когда-нибудь вообще. Не ошибки, думаю. Понимание. Время придает некоторую трезвость мышлению. И. Все же, понимание приводит к осознанию ошибок. Из которых состояло прошлое.

Федор Петрович замолчал после произнесенного странного монолога. Андрей хотел сказать что-то, но старик не стал его слушать. Оставил одного.