«Я не пошел на встречу с Ней через месяц. Мне до боли этого хотелось, но я себя превозмог. Я не хотел видеть Ее глаза, самые красивые глаза, я не хотел слышать Ее голос, самый желаемый голос, я не хотел… Нет, хотел… Боже, отчего же тогда было так больно мучительно? Прошел, наконец, тот томительно долгий назначенный день, я даже не был уверен, что Она про него вспомнит. Прошел еще один…

Семен появился неожиданно. Он загадочно посмотрел на меня и попросил закрыть глаза. Я предчувствовал, что последует за всем этим, но я этого безумно боялся, неправда. Не боялся, но… Я был не готов. Жизнь не спрашивает, к сожалению, готовы мы или нет, к чему бы то ни было. Просто ставит перед фактом.

Да, он привел ко мне Лиду. Этот день выпал из памяти как множество других, связанных с Ней. Не оттого, что был пуст и совершенно лишен какого либо смысла, нет. Это все я. Глупые блуждания моего рассудка не давали возможности полностью сосуществовать моему внутреннему «я» и моей памяти.

Она спросила, почему не пришел, и я сослался на нездоровье. На что еще мог сослаться? На свои больные фантазии относительно Ее? Говорили много. О чем не помню, это было уже совершенно не важно для меня.

Сейчас я думаю, как сумел не сойти с ума… Настолько тяжелые мысли, настолько тяжело мне начало даваться мое проявившееся особенно остро одиночество.

Странно, раньше я этого и не замечал. Самое гадкое, наверное, то, что остался один вешне. Я так решил, по крайней мере. Одно дело внутреннее одиночество, но прикрытое близостью друзей, которые не замечают (или только делают вид?), что делать вид, что все отлично на самом деле почти невыносимо. И другое, когда они слишком заняты собой, чтобы создавать своего рода подсознательную защиту для пустоты и боли, рвущейся наружу. Я мог бы сказать, что потерял Семена, но еще больше, наверное, потерял самого себя.

Как часто я говорил, что свобода мой удел, в тот момент я начал понимать, что одиночество мое клеймо. Я понял, что полюбил эту женщину. Да, с первой минуты, когда увидел Ее впервые в электричке. «Рисуя некрасивыми пальцами бесконечность»…

Мне часто представлялась картина — Она возле окна, водящая руками по грязному стеклу. Красивые пальчики были бы неспособны дотронуться до необъятного. Безобразность открывает двери и новые дороги в мир прекрасного.

Семен был окрылен. Не знаю, что именно у него с Ней происходило. Я же старался запоминать каждую секунду наших с Ней встреч. Теперь у меня было больше возможности представлять Лиду. Она была полностью моя, но только «во мне». Не со мной. Она вжилась в мои мысли. Ел, спал, работал, писал я только с Ней.

Бывало, мы гуляли вдвоем. Лида говорила, что с Семеном не ощущает такой близости непонятно чего, как со мной. Непонятно чего… Это нельзя было назвать близостью душ, потому что я совершенно Ее не понимал, а Она даже не старалась понять меня. Это нельзя было назвать близостью умов, потому что Она говорила очень много глупостей, которые казались мне смешными, а мои мысли Она считала слишком банальными и лишенными жизни. Близость тел? Нет, естественно нет. Я думал об этом постоянно, а Она… Казалось, что Ей было все равно.

Чего тогда? Странно бывает, все — таки. Я не мог сказать, что держит Лиду со мной. Я знал и не знал, что испытываю к Ней. Что — то держало нас вместе. Мечтатель и Его мечта. Живая мечта. Странно звучит, но на самом деле как мечтатель не может без своих фантазий, также и фантазии без мечтателя теряют свою форму, огранку, блекнут со временем и умирают. Нет, не в прямом смысле, от них остается только лишь оболочка. Пустая, холодная и никому ненужная. Я мог ДОТРОНУТЬСЯ до своей мечты и наблюдать за Ней.

Эволюция мечты звучит нездорово, но на самом деле, живая мечта самое гениальное, что может быть в жизни. Временами мне казалось, что я совсем ее не знаю. И никогда не узнаю.

Одним летним вечером мы сидели в отвратительно душном доме. Вдвоем. Это был первый разговор, который я хорошо помню. Где был Семен, не отложилось в памяти, это меня волновало меньше всего. Ее красивое лицо лежало на руках, волосы безысходно пропитались атмосферой духоты. Свечи… Она зажгла свечи.

— Часто смотрю в окно, и безумно хочется забыть весь этот мир вокруг. — горько улыбнулась. Я заметил за Ней это — улыбка в никуда. Такая страдальческая.

— И еще в эти моменты хочется плакать. У тебя так было?

В тот вечер Она была вся в черном. Бледная как смерть. Настолько страшным показалось Ее лицо мне в свете свечи. Но я не мог отвести от Нее глаз. Жуткое и восхищающее. Как получалось у этой женщины вызывать во мне противоречивые чувства одновременно?

— Ты напоминаешь мне Маргариту. Сегодня.

Она не улыбнулась.

— Я не могу тебе ее напоминать. У меня никогда не было того, что было у нее. И не будет.

— Чего же? Ты обладаешь такой магической красотой. Такая странная. Сейчас в свете свечи, увидев тебя, Булгаков поразился бы, насколько велико сходство.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Такими впавшими и усталыми они мне показались.

— Любви. Я никогда никого не любила. Это самое ужасное, что только можно не испытать из человеческих эмоций. Знаешь, часто чувствовала холодную дрожь, застывала, ждала, надеялась, боялась чего-то. А потом понимала, что настолько хотела все это испытывать, что воспринимала за правду. Я играла сама перед собой. Так глупо. Для чего? Для кого? Чувства придуманные…А боль настоящая!

Отвернулась от меня. В стекле отражались Ее глаза большие и блестящие. Она не моргала.

— Еще, я знаю, что могла бы полюбить. Сама себе не давала. Скажи, чего ты больше всего боишься в отношениях?

— Охлаждения, наверное.

— Глупости. Какие все это глупости… — снова сочла меня за банального, столько горечи было в словах.

— Охлаждение это не страшно, это ни капли не страшно. Самое плохое разочарование. Когда сильно любишь человека и сильно в нем разочаровываешься, можно умереть от боли. Я так боялась разочаровать кого — то, а еще больше разочароваться сама, что глупые страхи победили и не позволили мне испытать это чувство.

Какая глупость. Вот только что сказанное и есть глупость.

— Ты сама себе не даешь жить полной жизнью, Лида.

— Как ты думаешь, куда попадает человеческая душа после смерти?

Она не дождалась моего ответа. Он Ей был и не нужен.

— Я думаю, после физической смерти души людей встречаются. Всех людей, связанных между собой, я имею в виду. Связанных душами. Знаешь, чего я боюсь? Того, что однажды словно очнувшись, я пойму, что уже где — то. Вокруг много людей… — Она поправилась, — душ… Но нет человека по-настоящему близкого, того, которого не успела полюбить, потому что не видела, или нет, лучше будет сказать, не встретила. Опущу вниз глаза и… в толпе узнаю его. А он будет тем, скорее всего, кого я знала очень много лет, но сама себя не отпускала УВИДЕТЬ, действительно увидеть, осознать, что это ОН. И в тот момент я пойму что такое настоящая боль.

— Как ты может говорить так? Если ты поймешь, что был человек, которого ты могла любить. Твой человек! Какая боль? Ты сможешь смотреть на него и радоваться тому, что он жив. И к тому же, если ты говоришь, что люди, связанные духовно на земле, потом встречаются, будешь ожидать того момента. С радостью, надеждой, но никак не болью! — я закончил на радостной ноте, думалось, такие слова должны были подбодрить Ее.

Лида посмотрела на меня грустно.

— Ожидание может затянуться на десятки лет. Но самое ужасное в тот момент будет осознание того, что обратно вниз пути нет.

За окном забрезжил рассвет. Отражение Ее глаз стало медленно стираться с глади стекол. Мне не хотелось, чтобы они исчезали. Я поднес свечу к окну. Снова запотевший налет. Снова глаза. Такие же большие и страшные. Она. Я. И наше общее одиночество. Помню, представил в тот момент, как однажды посмотрю сверху вниз и заплачу, оттого что Она так и не успеет понять… Показалось тогда, что умру раньше.»

Странные складывались отношения между людьми в этом большом Доме. Его нельзя было назвать уютным. Нет, он был просто домом, вбиравшим в себя осколки душ — одиноких, больных, скучающих…

Несколько лет назад молодой человек совершенно осознанно вошел в него и совершенно осознанно в нем остался — душа, добровольно заточившая себя в монастырь. Он полнотой своего большого и юного сердца чувствовал одиночество, сочившееся из каждой щели и трещины, но не в его силах было это изменить. Когда — то он думал, что сможет помочь людям. В том, в чем не нужно было помогать… Именно, никто не нуждался в помощи. Это странное ощущение — последний этап, можно сказать, — во всей полноте испытывать гниение эмоций и воспринимать это за естественное. Старые люди настолько, казалось, привыкли к своим ненужным, совершенно не свойственным человеческой природе ощущениям, что не думали это искоренять, навязав себе самым откровенным образом. И не оставляли в этом шанса другим.

Все они были разные, но настолько похожие Старость делает всех одинаковыми, и не только внешне. К сожалению. Андрей Сергеевич не умел воспринимать все, как есть. Знал, будет очень сложно, но насколько просто сначала укоренить в себе определенные мысли, настолько сложно потом от них отречь рассудок и заставить себя думать по другому. Никто не встретил его с особенными эмоциями. И лишь упорство молодого человека помогло со временем открыть лазейки в душах пока еще живых (только оттого, что дышали?) людей, о многих из которых эти люди сами уже давно забыли.