Федор Петрович пересиливал себя очень много часов подряд. На самом деле несколько минут, но какими длинными они ему казались. Он чувствовал (более того, знал прекрасно), что в тетради Веры есть много мыслей о нем. Он хотел и не хотел знать о них.

Эта та грань, перед которой человек борется сам с собой, когда воспитанность у ступает с непреодолимым желанием знания того, что знать не надобно. Понимание того, что существует некоторое право на личные эмоции у других людей и не способность обуздать свое любопытство перед возможностью вникнуть в них.

Он перелистывал страницы трясущимися пальцами, он чувствовал на них свое имя.

Попросил Сашу прочитать ему. Саша не стала отказывать. Выглядел он плохо.

«Сегодня я непростительно себя повела. У Андрея на столе увидела листы, и не сдержалась, сначала мне просто было интересно, что это и решила себя занять, пока ждала его. Это так странно, когда только увидела эти листы, почему то сердце застучало бешено и я подумала о Федоре. Я взяла их и прочитала. Мне нескончаемо стыдно сейчас за это, я вторглась в его жизнь, не спросив разрешения. Все равно что, если бы сейчас он читал эти мои строки. Нет, со стыда бы умерла, наверное, и ему не простила. Ни за что не простила бы, я знаю.»

Федор почувствовал, что в горле у него пересохло, и голова закружилась. Она читала. Читала…

«Я поняла, что это вроде его дневника, автобиография. Да, у этого человек очень большая душа, атмосфера его души окутывала пространство над бумагой, тронутой его рукой. Меня поразило прочитанное, он не такой совсем, каким кажется. Способность на такие чувства… Конечно, это глупо, вот так отдать всю жизнь, как он, на мечты и представления, но. Как завидую ему… Жаль таких людей, лишенных жизни благодаря своим бредовым воспаленным пережиткам памяти и рассудка. Но они достойны восхищения, по настоящему влюбленный только не марает чувствами возлюбленных своих. Непростительно звучит, я знаю, но не прочитала до конца, мне хочется еще. А попросить я его не могу, он откажет.»

Федор закрыл глаза — он мог их и не закрывать, но мрак просто перешел в ощущение того, его глаза закрыты. Боже, она читала… Он не злился на нее за это, ему вдруг стало грустно. Он почувствовал себя по настоящему одиноким. И ему стало холодно от этого. Безумно захотелось вернуть Веру и все рассказать ей самому.

«Сегодня я решилась. Я знаю, что Андрей читал записи Федора. Мне больно было задавать этот вопрос, но если бы я не попросила его мне объяснить. Меня бы съела моя собственная глупость, моя ревность, моя злость на его прошлое. Я была поражена. Единственное, то сказал мне Андрей, только, что это история двух сумасшедших… И что Федору требуется помощь. Я не поверила ему. Он врач, он знает, он учился этому. Но мое сердце, любящее его и любимое им говорит мне, что он здоров умственно как никто из нас. Я сказала ему об этом. Андрей задумался, посмотрел на меня грустно и тихо сказал — «мне вас жаль…»

Федор ощутил легкое прикосновение тумана к своему рассудку. Андрей считает его своим пациентом и только. Все его откровения этому человеку как близкому Другу, на самом дела лишь консультации и длинные тяжкие приемы. Он обхватил руками голову, но как можно так заставить поверить в то, что ему на самом деле не безразлична была его боль прошлого? История двух сумасшедших… Как больно била эта фраза по мозгам!

История всей жизни, история всего сердца, история глубокой души, питающая жизнь в его теле все это время, всего лишь сумасшедшая история двух умалишенных людей… Федор выхватил у Саши тетрадь, бросил в ярости ее на пол и выехал в свою комнату. Оставшись один, в полном мраке, громко завыл. Именно завыл. Страшно.

Вера. Вера. Вера. Куда делась? Ни в свежее утро после здорового сна, ни в теплые сумерки дня уходящего, венчающих страницу прошедшую Жизни. Ни взгляды добрых людей, слова и поступки их. Ни минуты простого необъяснимого счастья, внезапно охватывающего, без причин, ничто. Ничто не было более пронизано Верою в Жизнь.

Все перемешалось в темноте зрения. Андрей Сергеевич отметил некоторую перемену в поведении старика. Внезапная слепота сломила его, как думалось молодому человеку. Связь, которую он так долго пытался наладить между ними, она медленно таяла, и он чувствовал. Был уверен, что возврата уже не будет.

Они продолжались, их беседы и встречи. Все было как обычно, но один из них перестал относится ко всему искренне и от души. Боль обиды, негодования, боль просто злости человеческой закрыла наглухо двери для чужих мыслей и выводов.

Старик играл словами, сам предоставляя возможность доктору (он стал воспринимать его только так) делать свои неоднозначные или (впрочем, Федору было все равно) выводы относительно него.

Месть. Он знал, что отомстит. Жестоко и больно, но при всей своей внутренней уверенности и покое боялся. Дико боялся своих мыслей. Они страшные…

Лучше бы он не мог понимать их смысла и давать трезвую оценку им, проклиная себя за бесчеловечность. Всего лишь старик. Немощный, еще более ослабленный слепотой, был могуч в своем презрении. Он презирал.

Саша продолжала читать Федору. По его просьбе она ничего не говорила Андрею Сергеевичу. Она видела только переживания старого человека. Ненависть Федора выпала за рамки ее жалости.

Саше было сложно выступать в роли простого чтеца. Она не смела разговаривать с ним о Вере. Боялась убить и без того ослабленное болью сердце.

— Я задаюсь вопросом, Саша. О чем это все?… Тебя оно пугает… А мне непонятно теперь…

Саша неуверенно открыла тетрадь.

— Ты несчастный человек, Федор. Я боюсь за тебя, мне жаль тебя.

Старик поднял руку, на ощупь нашел ее ладонь. Крепко сжал.

— Жалость оскорбительна. Но я нуждаюсь в ней. Самому себя жалеть больно. Читай, прошу, читай.

«Я боюсь его. Мне кажется, с ним на самом деле не все в порядке. Федор смотрит на меня, но я чувствую, чувствую, что рядом рисует ее образ… Сравнивает…»

Федор похолодел от услышанного. Вера не могла. Или на самом деле он так ЯВНО проводил подобные сравнения? Из этих женщин он любил… Веру?

Федору сложно стало после смерти Веры однозначно отвечать на подобные вопросы. Грань между земной и надуманной любовью (как сам он определили для себя!) стиралась, оставляя нечеткие границы. Казалось временами что и не было чувств к Вере вовсе.

Мысли о том, что не было ничего, а лишь временное замешательство (мозгов, сердца)? Но только не души, в этом он стал все более уверен. Иначе, не возникло бы ощущение такого.

Он ничего особенного не испытывал, ни скорби, ни сожаления. Пусто… Пусто? Было ему внутри. Странно. Любил умом и сердцем. А пустота образовалась в душе.

Саша продолжала:

«Кто из них боялся больше? Чего боялся? Когда начинаю думать об этом, мне кажется, не здоровы они оба. По записям Федора ясно в полной мере, что Она любил его, я уверена в этом».

Саша прервалась.

— Вера… Написала с большой буквы «Она».

Федор усилием воли сдержал слезы, его Вера чувствовала. Она все знала.

«Но придумать глупое оправдание такому своему поведению, поведению влюбленной (зачеркнуто), любящей женщины, вместо того, чтобы… Бред. Федор, я думаю, я знаю его хорошо… Смущает, что он другой. Столько больных страхов нет в его душе более, с уверенностью могу сказать — вызывала их она.»

— Саша, постой, Федор остановил женщину, — скажи мне, как написано слово?

— Она? Как обычно все писали бы…

— Продолжай, — сказал резко. Он ошибся. Вера не могла до конца понимать и чувствовать, ее собственные эмоции перебивали истину.

«Боже, мне стыдно за свои мысли. Но я презираю ее. Она заставила его страдать. Она вынудила поток гнусных мыслей вырваться из его мозга. Сумасшедшая женщина…»

Федору все больнее было. Многое передумывала Вера. Он не узнал от нее ни одного слова, ни одной мысли. Нет, Вера ошибалась. Она не вынуждала — он сам так хотел. Она не была сумасшедшей. Непозволительно несчастной.