— Давно не помню я такого лета, — вздохнул Яниц. — Надо же, конец сентября, а какая жарища! Чувствуешь себя как выжатый лимон.

Он поднес к спекшимся от огненного жара губам горлышко бутылки с газированной водой; вода была теплой, солоноватой, противной на вкус и жажды не утоляла, но хоть на время приносила некоторое облегчение. Тыльной стороной ладони Яниц отер лицо и поставил бутылку в ящик.

— Леону на пользу пойдет, а то, гляди, у него уже живот расти начал, как у бабы, — засмеялся Зенек Лис.

Леон Вальчак ничего не ответил и только надвинул ему на глаза защитную шляпу с широкими полями и торчащими спереди очками из кобальтового стекла. Он тоже изрядно устал — только что стальной пикой, казавшейся при этой жаре раза в два тяжелее, он разделал выпускное отверстие, чтобы потом, когда Гурный даст сигнал, не возиться с прожиганием его кислородом, а выпустить сталь из печи несколькими энергичными ударами.

«У Леона есть горести посерьезнее», — хотел было оказать Яниц, но решил, что здесь не место для таких разговоров, да, по совести говоря, и не его это дело, во всяком случае до тех пор, пока оно не отражается на работе. А до этого, к счастью, еще не дошло, хотя и могло бы дойти. Живя с Вальчаком по соседству, Яниц заметил явные проявления той болезни, от которой Леон пытался излечиться в «Металлурге» или у пивной будки. «Не мое собачье дело», — думал Яниц, с искренней озабоченностью глядя на своего подручного, у того же на лице, кроме обычной усталости, заметна была печать отрешенности, а в глубоких морщинах у губ затаилась горечь.

Ядвига настояла на своем. Это вызвало очередную бурю, после чего она перебралась к родителям, и хотя Леон по-прежнему считал, что все это бабские причуды, однако никак не мог избавиться от тревоги: неужели это конец их семейной жизни. Он хорошо понимал, что ее родители всячески будут настраивать Ядвигу против него, тут у него сомнений не было, эти торгаши с самого начала считали его неподходящим кандидатом в зятья. И это даже после первого неудачного замужества, ее первый муж, конторщик из стройтреста, спился бы вконец, если бы его вовремя не отправили на принудительное лечение.

«Тяжело парню, — сокрушается Яниц, — при такой работе у человека должна быть нормальная семья, чтобы он мог и хорошо поесть, и спокойно отдохнуть. И нервы должны быть в порядке, и голова свежая — тут ведь недолго и под завалочную машину угодить или еще в какую дыру провалиться... Иначе не справиться ему. Намается человек, изведется вконец, а потом сникнет начисто и сойдет с круга, как другие».

Яницу, а он всегда старался сохранять осмотрительность в суждениях, на этот раз кажется, что дело это требует вмешательства: как-никак Вальчак все-таки его ученик, у него он начинал третьим сталеваром, а теперь, когда он, Яниц, берет, скажем, отгул за отработанное воскресенье или уходит в отпуск, Вальчак остается за «первого» и справляется у печи не хуже его самого. Да и силы, без нее ведь тоже не обойдешься, когда надо, скажем, быстро и ловко взять первую пробу, так вот и силы у Леона, спору нет, побольше будет, чем у самого Яница.

Но времени на такие размышления сейчас нет — это не период плавления, когда газ шпарит из газогенераторной, а ты можешь посидеть на лавочке и поболтать, сейчас доводка, того и гляди, придет мастер с результатом последней пробы и, проверив температуру плавки, даст команду выпускать сталь.

— Ребята, — обращается он к Лису и Бялому, так как эту операцию делают они, — заваливай марганец!

Потом он подходит к оператору завалочной машины Кузьнику, сидящему на стальном балконе, где хранят мульды с ломом. Тот только что закончил загрузку четвертой печи и сейчас отдыхает. Свою шляпу с очками, такую же, как и у них, бросил рядом и вытирает платком пот с лысого черепа. Лицо у него красноватое, болезненно опаленное, как у большинства рабочих, особенно с белой чувствительной к жару кожей.

— Вицек, подкинь-ка нам мульду, — говорит он, улыбаясь; бросающаяся в глаза усталость оператора в какой-то мере смягчает неприятное ощущение собственной усталости. — Мы подбросим немного марганца, пусть будет под рукой.

— И куда ты всегда торопишься, угомону на тебя нет!

— Пусть будет под рукой, — спокойно повторил Яниц. — Люблю, чтобы все, что нужно, было под рукой.

— Тебе б только погонять, — зло сверкнул глазами Кузьник. — Я чуть не два вагона мусора завалил в четвертую. Не дашь человеку минуты передохнуть.

— Не знал я, что ты такая старая кляча, — добродушно проговорил Яниц, повернулся и медленно пошел к своей полуоткрытой кабине, где находился пульт управления печью, измерительные приборы и телефон, соединенный с газогенераторной станцией.

Кузьник поддел его, и Яниц отплатил ему той же монетой, но без всякой злобы. Слишком много было здесь разных столкновений и неофициальных взаимосвязей, чтобы по каждому пустяковому поводу допекать друг друга. Но и спуску давать тоже не годится. А с Кузьником нередко приходилось конфликтовать, особенно во время завалки печи, когда каждая минута на счету, да еще под конец смены, когда надо полностью закончить цикл плавки, чтобы сменщики потом не затягивали его до бесконечности, всегда находя какие-нибудь оправдания. А ведь доля участия смены в плавке превращается в итоге в злотые пропорционально времени загрузки. Стычки эти особенно часто случались в период, когда Яниц был еще мастером и несколько раз Кузьника прижал. Но тогда Кузьник был у него в подчинении и спорить ему не приходилось, а сейчас те времена как бы тяготели над ними, с той лишь разницей, что теперь Кузьник ему не подчинен и мог делать назло, хорошо понимая: что бы там ни было, Яниц не станет жаловаться мастеру, особенно такому желторотому молокососу, как этот инженеришка Гурный, который и всего-то неполных три месяца как назначен мастером правой секции смены «Б».

Яниц, вспоминая времена, когда был мастером, доволен происшедшими переменами. Он никогда особенно не обольщался насчет того, что сумеет надолго пригреться на теплом месте мастера печного пролета. Такие, как он, знают свое дело не хуже образованных техников, которые стали заправлять делами после них. Да и брака у них бывало не больше, а может, даже и меньше, и неудачных плавок тоже — тогда по-другому смотрели на эти вещи, — но у Яница хватало ума понять простой закон развития: поскольку образования у тебя нет, надо уступить дорогу другим. Ведь теперь приходится варить все более сложные сорта стали. Знаний, полученных на краткосрочных курсах, уже недостаточно. Мало уметь сделать, надо еще знать, почему делается именно так, а не иначе. А для этого мало промусолить несколько страниц из громадной и трудной области науки, именуемой металлургией, надо впитать ее в себя целиком, постичь и разумом, и на опыте. И Яниц не стал ерепениться, не в пример старому Вандоху, который продержался дольше их всех и только после плавки, целиком пошедшей в брак, согласился перейти на более низкую должность.

Сейчас Яниц даже не посмотрел в сторону Кузьника, знал, что тот побурчит себе под нос, а мульду все-таки подбросит. Да и Бялый с Лисом шли уже к своим местам. Яниц подошел к печи. Через смотровое окно, наклонившись, морща лицо от жара, осмотрел свод. Держится хорошо. Сквозь кобальтовые стекла вогнутая чаша светилась яркими фиолетовыми переливами, на которые словно наброшена была темная сетка швов. Их он осматривал особенно внимательно.

«Выдержит еще плавок тридцать до капитального ремонта, бояться нечего, — подумал он с уважением о бригаде ремонтников, которые довольно давно закончили эту печь, и она была все еще как новенькая. — Надо только с ней поаккуратнее...»

Он направился к своей кабине, дав знак Леону, который стоял пока без дела, опершись о пульт управления. Этого одного выразительного жеста оказалось достаточно. Вальчак нажал кнопку и почти до половины открыл среднюю заслонку.

Яниц, согнувшись, быстро прошел перед печью, преодолевая вырвавшийся, словно взрывная волна, тугой поток горячего воздуха, и внимательно осмотрел поверхность ванны. Наконец он отступил назад и отвернулся от печи. Потер рукой утомленные глаза. На какое-то мгновенье прикрыл их растопыренными пальцами, словно стараясь удержать в памяти увиденное, сравнить с тем, что встречалось ему не раз.

— Ну что?! — крикнул Вальчак, не получив знака опустить заслонку. — Держать что ли открытой? — засмеялся он, блеснув белыми крепкими зубами на опаленном лице.

— Иди сюда, — махнул рукой Яниц, — посмотри сам, — попросил он, когда Леон подошел ближе. — Не нравится что-то мне... с левой стороны. Металл сильно бурлит. Похоже, вроде бы разъедает подину.

— Да ну! — ахнул Леон и, повторив тот же маневр, что и Яниц минуту назад, подошел к нему с растерянным лицом.

Ему не хотелось соглашаться с невысказанным еще мнением, но все-таки он сказал:

— Черт, что же там такое? — Он сдвинул на затылок защитную шляпу. — Похоже, будто разъело глубокую яму и подбрасывает металл вверх.

— Зенек! — крикнул Яниц Лису, апатично швырявшему в мульду завалочной машины куски тяжелого марганца. — Пулей лети за мастером! Что они там копаются с этой пробой, сучьи дети, — буркнул он, зная, что никакая проба теперь уже не поможет делу.

Минуту спустя пришел, а точнее, прибежал Гурный. Вид у него был не лучше, чем у них, хотя он не работал с лопатой у печи, не двигал рычаги механизмов и не долбил чуть ли не до полного изнеможения стальным ломом неподатливую, спекшуюся в камень груду доломита. Восьмичасовая непрерывная беготня среди неустанного движения, десятки указаний и распоряжений, отдаваемых одновременно трем бригадам, перебранки с крановщиками и операторами загрузочных машин, стычка с мастером копрового двора и бессмысленный спор с бригадиром разливочного пролета — все это так ясно отразилось на его лице, отпечаталось в резких морщинах усталости.

— Что случилось, Яниц? — спросил Гжегож с показным спокойствием, хотя уже в тесной каморке лаборатории почувствовал, что встревоженное лицо Лиса, его прерывистое дыхание от быстрого бега не сулят ничего хорошего.

— Вы посмотрите сами, — буркнул Яниц и сделал рукой выразительный жест, как бы показывая нечто уже непоправимо свершившееся.

Гурный заглянул в печь и остолбенел. Он понимал, что это значит. Теперь на счету каждая секунда. Эти двое, Яниц и Вальчак, ждали его указаний, готовые к действию, четкому и быстрому, как автоматы, но привести их в движение должен был он своим решением.

— Мой совет — выпустить плавку, — проговорил Яниц, заметив, что Гжегож колеблется, но по лицу его понял, что тот ищет иное и не простейшее решение.

— Лучше бы вызвать начальника смены Борецкого, пусть будет при этом, — сказал Вальчак, выразив именно ту мысль, которая с самого начала вертелась в голове у Гурного.

— И пусть решает, да?! — Гурный смотрел на них исподлобья, тяжело и зло, пока они не отвели глаза в сторону. — Ковш готов? — стряхнул он с себя это минутное гневное помрачение.

— Готов, стоит у печи.

— Выпускное отверстие разделали?

— Ясное дело!

— Сера еще держится, больше восьмидесяти, — будто самому себе сказал Гжегож, — не выпускать же такое дерьмо. — И было непонятно, убеждает он в этом себя или их.

«Что делать? — задумался он, не видя, в сущности, никакого выхода, и действительно, любой из них был плох и рискован. — У меня уже пять неудачных плавок в этом месяце. Правда, из нормы пока не вышел. Но эта плавка вся пойдет в лом. К тому же сейчас, кажется, даже в левом пролете нет ни одной свободной печи, чтобы залить обратно... А может, не прорвет? Неужели такое невезение, хуже которого и не придумаешь. Я ведь осматривал под, и он был в порядке, не могли мы не заметить... Не может прорвать! — Он ухватился за эту мысль, и все его последующие решения вытекали из той, ничем не обоснованной убежденности, что под в порядке. — Не может прорвать, — повторил он про себя. — А я не могу прятаться за чужую спину. Самому, черт побери, самому, наконец, надо решать».

— Вальчак, перекинь клапана! Яниц, загружай полмульды флюорита!

— Рискованно, инженер. — Яниц не двигался с места.

— Я хочу сделать сталь, а не лом! Действуй! — крикнул Гжегож возбужденным голосом.

Он знал, что этого будет для них достаточно, и быстро направился за печь. Одним движением руки увлек за собой Бялого. Ковш действительно стоял на своем месте, лётка была разделана. На дне углубления, казалось, светился уже огненный глаз пламени, но это был лишь обман зрения — просвечивался только тонкий слой спекшегося огнеупорного порошка.

— Загрузи в ковш килограммов пятьдесят. — Гжегож указал на небольшую кучу мелкого марганца, напоминающего по виду простую щебенку.

— Контролер. — Бялый едва заметным кивком головы указал на Малицкого, стоявшего в проходе и внимательно за ними наблюдавшего.

— Не мне тебя учить, как это делается. — Гжегож невольно улыбнулся и похлопал его по плечу. — Да и вообще, — он махнул рукой, — пусть записывает.

В такие минуты, невзирая на те или иные противоречия между людьми, солидарность брала верх. Начинала действовать некая магия соучастия, высшего накала спайки в событии, единственном в своем роде и действительно неповторимом.

— Ладно, будет сделано, — буркнул Бялый, — выберу момент.

«Нужно всего десять-пятнадцать минут. Сера всплывет и сойдет в ковш вместе со сталью! И притом с хорошей сталью».

Гжегож вернулся на прежнее место. Флюорит был уже заброшен в печь. Ванна забурлила еще сильнее, но это кипение распространялось равномерно по всей поверхности. С левой стороны по-прежнему тревожно клокотало, над поверхностью шлака, смешанного со сталью, выбивался как бы небольшой гейзер, толкаемый какой-то неведомой силой.

«Еще десять минут, — Гжегож взглянул на часы, было пятнадцать минут второго, — каких-нибудь десять минут, и все будет в порядке. Иначе я не могу, другого решения быть не может. Это дьявольский риск, но кто здесь не рискует». — Он закусывает губы и в который уже раз обходит печь кругом, проверяет состояние свода, потом на пульте — давление газа и температуру.

Друг на друга они стараются не смотреть, Яниц отводит глаза. На нем уже запятнанный и потертый асбестовый фартук, сильно обтрепанный внизу. Он обстукивает о площадку стальную ложку для отбирания проб, сбивая с нее остатки шлаковой корки, пристывшей от предыдущей пробы. Стоит рядом как привязанный, значит, волнуется, потому что знает, надо ждать еще эти несколько минут, когда добавка флюорита сделает свое дело. Стоит молча — они оба знают, что происходит, и никакие слова, никакие жесты здесь не нужны.

«Прет парень напролом, черт побери, — нервничает Яниц не меньше своего начальника, — Не следовало бы так рисковать, прорвет под. Плавка все равно коту под хвост, а сколько потом будет работы, чтобы этого проклятого «козла» из-под печи вытащить. Ладно, это меня не касается! Он решает — он и отвечает, а я делаю свое дело. — Он морщится, эти мысли его ничуть не убеждают, не успокаивают. Как бы складно он все себе ни объяснял, одно остается ясным: это их дело, общее дело. — Инженер прав: Борецкий ни черта бы здесь не помог. Он только и умеет просматривать графики плавок да кривить при этом физиономию, насмехаться над человеком». — Яниц хорошо знает это по тому времени, когда сам был мастером, а тот — металлургом цеха.

— Что случилось, инженер? — Подходит контролер Малицкий. — Сера встала, и до двух трудно будет выпустить.

— Трудно, — повторяет Гурный больше для себя, чем для него. — Вас это очень огорчает? — добавляет он едко.

— Извините, не мое дело, — бурчит тот опешив, он вообще враждебно настроен к инженеру Гурному, которого все они из отдела технического контроля по странному стечению обстоятельств недолюбливали.

Гжегож искоса смотрит на худощавое бледное лицо в очках. Такие, как этот, хоть и снуют по заводу в таких же спецовках, как и сталевары, а некоторые в кармашке носят даже смотровые стекла в деревянной оправе, но умудряются, однако, уберегать свои физии от огня и стоят всегда там, куда жар уже не доходит, где не сыпятся крупные, величиной с горох, искры, способные мгновенно, стоит зазеваться, прожечь тело до самой кости. Но главная причина антипатии к этим людям — их безразличие. И это самое отвратительное. Именно это, а не то, что они ходят за тобой по пятам как тень и записывают каждый твой промах: то перегрузил, то недогрузил присадку, то просрочил или не выдержал время плавки, и с этим их безразличием труднее всего мириться. В тебе все кипит, напряжен каждый нерв, а они ходят себе сторонними наблюдателями и знай только регистрируют факты.

Гжегож невольно улыбается своим мыслям — на какой-то миг он представляет себя в шкуре одного из них. Ведь поначалу и ему предлагали отдел технического контроля, но он решительно отказался и даже в самые тяжкие для него минуты не возвращался мысленно к этому предложению.

— Ну, Яниц, отбирайте пробу, увидим, какова температура ванны.

— Похоже, обойдется, — отзывается наконец Яниц. — Повезло, — он улыбается, — еще несколько минут, и плавка готова. Хорошо, что не дали себя запутать. — Яниц показывает рукой на печь.

И в этот момент, когда средняя заслонка поднялась уже на нужную высоту и Яниц сделал первый шаг к завалочному отверстию, а Гжегож облегченно отер с лица пот, в этот момент до них донесся крик Вальчака из-за печи. Один взгляд на поверхность ванны, которая как-то странно, неведомым ему доселе образом взвихрилась, — и Гжегож, преодолев в несколько прыжков волну раскаленного, бьющего по ногам воздуха, бегом бросился за печь.

Слова здесь были уже не нужны. Из-под печи выбивалось красное зарево, будто там внезапно что-то вспыхнуло ярким пламенем, потом дым, и несколько коротких взрывов сотрясли воздух.

— Пускай! — крикнул Гжегож Вальчаку и сам вслед за ним бросился к лому.

Страх, парализующий и тупой, не успел еще охватить его целиком и сковать, он продолжал еще действовать автоматически, по инерции. Общими усилиями натруженных до предела мышц они пробили лётку и отскочили назад, сталь хлынула по желобу тугим потоком.

— Марганец загрузил? — на ходу окликнул он Бялого.

— Загрузил. — Лицо Казика было серым от ужаса.

Отовсюду сбегались люди, не обращая внимания на предостерегающие звонки завалочной машины. Гжегож был уже возле оператора и тормошил его за плечо.

— Давай мульду с огнеупорами, попробуем забросать левую сторону. Может, удастся заделать пробоину.

Но было уже поздно. Яниц отрицательно помахал им рукой, он был совершенно подавлен. Гжегож тяжело спустился с завалочной машины и медленно, с трудом переставляя ноги, как старик, подошел к Вальчаку.

Стали в ковше было чуть больше половины. Гжегож дал знак крановщику разливочного пролета отъехать от печи.

— Тонн пятьдесят все-таки спасли, — проговорил Вальчак как бы в утешение. — Ну, сейчас начнется катавасия.

По разливочному пролету, внизу, к шестой печи бежали люди. Здесь были и начальник пролета, и сменный мастер Врубель. Они пытались остановить людей, кричали, размахивали руками, но это не помогало. Ему дали знак спуститься вниз. Гжегож повернулся — за ним стоял Борецкий с таким же, как и у всех, застывшим лицом.

— Прорвало под, — тихо проговорил Гурный, — я пытался спасти плавку, не получилось... — Он безнадежно махнул рукой и хотел уйти, чтобы не видеть выражения этого лица, на котором бешенство стерло страх и укор, только пока еще было непонятно, на чью голову он его обрушит.

И тут вдруг внизу раздался отчаянный вопль. Душераздирающий, заглушивший грохот разливочного крана, дыхание мерно посапывающих печей и весь монотонный мощный гул пролета.

— Убит! Сгорел! Умер!

Кто-то включил аварийную сирену. Она завыла пронзительно и грозно, подавив на минуту всю мешанину звуков. Гжегож застыл на месте будто пронзенный током, не в силах оторвать рук от стального поручня. Он перегнулся вниз, но толком не мог ничего рассмотреть. Двое каких-то людей в замасленных комбинезонах бежали с носилками. Перед ними расступился и снова сомкнулся людской круг.

В одно мгновение они с Борецким были внизу и, как куклу, трясли Врубеля, пытаясь допытаться у него, что произошло.

— Гживна этот ваш, — выдавил он наконец из себя, — куда его черти понесли перед самым пуском. Боже мой, от него остались одни угли.

Появилась машина «скорой помощи» и новая толпа людей. Из-за печи выбежал крановщик. Они остановили его.

— Жив, но сильно обожжен. Наверно, не выкарабкается... — ответил тот.

Они взглянули друг на друга и потом старались больше не встречаться взглядами. Гурный не мог здесь оставаться. Пока еще он держал себя в руках, но нервы начинали понемногу сдавать. Внизу, под печью, разлившаяся сталь напоминала огненную вулканическую лаву. Он даже не взглянул туда — сама по себе авария потеряла теперь всякое значение, угроза человеческой жизни отодвинула ее на второй план. Теперь он становился виновником катастрофы.

Но проходя мимо шестой печи, ему пришлось все-таки остановиться. Вся бригада в растерянности собралась возле пульта управления, окружив Яница.

— Газ отключили? — спросил Гжегож, просто чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Будем останавливать печь?

— Конечно. Сейчас сюда сбежится все начальство. Ну ничего, не робейте. — Он пытается подбодрить их с неестественной улыбкой на лице и знает, что слова эти адресует прежде всего самому себе.

Ему следовало бы забраться на завалочную машину, приказать поднять заслонки завалочных окон, держать факел на малом газу, меняя его направление, чтобы тщательно осмотреть повреждение, первым составить ясное представление о случившемся и толково доложить начальству о причинах. Но в голове у него сейчас полный ералаш. Если в момент аварии он не растерялся, делал все, что было положено, и не потерял голову, но тогда он что-то здесь собой представлял, мог навязать людям свою волю, заставить их действовать. Теперь же он совершенно подавлен.

«Лучше бы мне оказаться на месте Гживны, — приходит ему в голову мысль, — это легче, чем смотреть теперь в глаза людям».