Яниц заметил, как Леон Вальчак в самый последний момент все-таки успел вскочить на подножку трамвая, но в вагоне была такая давка, что пробраться к нему не смог, хотя и пустил в ход локти. Только на остановке у главных ворот комбината, когда почти все высыпали из вагона, он догнал его и хлопнул сзади по плечу:

— О чем задумался, Леон, я глотку надорвал, а ты не слышишь, будто оглох.

— Да так, ничего, — буркнул в ответ Леон, поправляя тощую сумку со снедью, завернутой в промасленную пергаментную бумагу.

Они подошли к проходной, предъявили пропуска и двинулись, сокращая дорогу, по путям мимо шлаковых отвалов. Они обычно всегда ходили здесь, когда оставалось мало времени. А сейчас стрелка часов подходила уже к половине второго. Теперь, после понижения в должности Гживны, Леон тоже, как и все сталевары, приходил пораньше, чтобы за пятнадцать минут до смены быть в конторке начальника на летучке. Держа перед собой номера печей, все они в таком порядке и рассаживались на длинной скамейке у стены. За столом напротив сидели начальник смены и мастера: два из печного пролета, по одному из шихтового и разливочного, а иногда, если планировалась остановка какого-нибудь важного агрегата, еще и диспетчер. Леон хотя и знал, что через месяц опять вернется на прежнее место, но все равно эта временно оказанная ему честь являлась, с одной стороны, пробой его сил, а с другой — вызывала в нем глубоко скрываемую гордость за оказанное доверие. И все было бы как нельзя лучше, если бы...

— Ты что такой кислый? Заболел что ли? — не отставал Яниц.

— Вы же знаете, — пробурчал Леон и пнул со злостью комок шлака.

— Еще не вернулась?

— Нет! Да и поговаривают о ней нехорошо.

— А ты меньше слушай всякую болтовню.

— Я и не слушаю, но зря болтать не будут... Я сам видел, как она выходила из кафе.

— А что в этом плохого?

— Но и хорошего мало. Ее место при мне, а мое — при ней и при сынишке.

— Тогда возьми ее за косу и приведи домой. Какой-то ты тюфяк стал, Леон. А будет упираться, брось ее ко всем чертям. Не пропадешь. Я бы такого не стерпел. Так недолго вконец известись. Я давно к тебе присматриваюсь и вижу — неладное с тобой творится. Возьми и поставь вопрос ребром: или — или... И не таскайся по пивным, кончай с этим, если ты не кончишь, то водка тебя, брат, прикончит. При нашей работе враз прикончит. И вылетишь за ворота, как когда-то Бялый. Да еще товарищей осрамишь, которые тебя выбрали, почет тебе оказали. А ты куда катишься?

— О Бялом лучше не поминайте, — едва не скрипнул зубами Леон, пропуская мимо ушей последние слова Яница.

Один знакомый как-то сказал ему: «Ты приглядывай за Бялым, что-то он частенько крутится возле лавки твоего тестя, смотри, брат, я тебе по-дружески говорю». Хотелось ему тогда за этот дружеский совет съездить доброжелателю по морде. А вдруг правда?.. Да и Мизера на что-то, помнится, намекал, нередко замечал Леон и насмешливые взгляды знакомых, слышал двусмысленные фразы, обрываемые на полуслове.

Леон все чаще возвращается мыслями в прошлое, пытаясь отыскать, вспомнить тот поворотный момент, с которого все стало портиться, но никак не может определить его временные рамки, связать с каким-то конкретным событием. Путь, которым он старается пробраться, нечеток, как на широкой дороге, где отпечаталось слишком много человеческих следов. Когда это началось? Через два, три года после свадьбы? Нет, тогда он еще не чувствовал теперешней враждебности, постоянно напряженной атмосферы в доме. Если возникали ссоры, он винил себя. Он часто уставал и, приходя со смены домой, нередко сразу же валился на кушетку в кухне и забывался тяжелым сном. Он полагал, что дом есть дом в полном смысле этого слова, если в нем находишь спокойный, теплый угол, огражденный от повседневных забот. Да и она поначалу, кажется, разделяла этот его взгляд. Но с течением времени мнение ее на этот счет стало меняться. В голову ей приходили совершенно неожиданные идеи, росли претензии, которыми она допекала его как могла. Ей постоянно не хватало денег: то нужна была новая мебель, то большая квартира. Но сама, имея специальность лаборантки, работать не пошла. Правда, она помогала родителям в лавке, но это трудно было назвать работой — там одной матери-то делать было нечего.

«Наверно, безделье так на нее повлияло, — продолжает доискиваться Леон, — никаких интересов, только телевизор да радио. Хоть бы книгу какую-нибудь прочитала, ребенку помогла уроки выучить. Где там... Только и знает с соседками во дворе судачить, кости всем перемывать. Это ей по вкусу. Ну и понесло бабу, от скуки не знала куда себя деть, а теперь вот и ухажера подыскала... Нет, надо и правда поставить вопрос ребром: если не вернется, не переменится, брошу к чертям и уеду отсюда».

Он смотрит теперь на Яница другими глазами и понимает, что старик хочет ему добра, потому и заговорил с ним, а вовсе не лезет к нему в душу с грязными сапогами. Леон смотрит на Яница и понимает, что последняя мысль — все бросить — была случайной. Не может он с легкой душой все это бросить. Равнодушно, холодно решиться уйти отсюда, ведь место, куда они сейчас с Яницом торопливо идут, означает намного больше, чем заключено в прозаическом определении: «место работы». В нем все или почти все — и он, Леон Вальчак, воспринимает это всем своим нутром, хотя и не может выразить словами.

Из бокового прохода со стороны электроцеха вышел Гживна. Железнодорожная ветка, уходящая вперед, в этом месте дугой огибает мартеновский цех с южной стороны. И тут надо сойти с отвала на дорогу — по ней теперь ближе. Леон сбавляет шаг, но Яниц тянет его за собой. Он заметил Гживну и улыбнулся.

— Привет! Куда спешишь, Юзек?

«Ну зачем старик придуривается, — думает Леон. — Гживна, как обычно, пришел раньше, чтобы успеть на летучку. Ничего странного — привычка. В первый день я тоже пошел сначала к своей шестой печи, на старое место... Глупая шутка».

— Привет! — ворчливо отзывается Гживна.

Они на ходу пожимают друг другу руки.

— Ну и как? — неопределенно спрашивает Яниц, но все трое понимают, что он имеет в виду.

— Не ерепенься, Франек, подожди, Гурный еще и тебя подсадит, будешь, как и я, в канаве пыхтеть.

— Все возможно, — смеется Яниц, — я тоже могу другой раз не сдержаться.

— Ну это уж на тебя не похоже, — парирует Гживна. — Ты со всеми готов соглашаться, Яниц. Научился гнуть шею. А я этому негодяю сказал все, что думаю, и не жалею ничего, будет еще и на моей улице праздник. Этот сопляк далеко не пойдет, если будет так с людьми обращаться. Вот увидишь, вспомнишь еще мои слова.

— А Яниц-то причем? — не сдержался Леон, хотя поначалу решил молчать и не вмешиваться в разговор.

— Ты, дело ясное, будешь обоих защищать. А, я-то и позабыл совсем поздравить тебя с повышением. Смотри только печь мне не запори, — спокойнее добавил Гживна, — а то придется иметь дело со мной. И людей зря не мордуй... хотя и не распускай тоже. Делай, что положено, а увидишь, тяжело хлопцам — помоги.

— Не беспокойтесь, — улыбнулся Леон, сдержав на этот раз вспыхнувший вдруг протест, — за печью я присмотрю. Правда, к новым головкам вот еще не привык, но... А что касается Гурного, тут вы неправы, он парень толковый и с самолюбием. Ему тоже нелегко пришлось, не все просто давалось. Да и не наше дело судить его. Ему доверили и все, а наше дело выполнять, что скажет.

— И что вы за люди, — вскипел опять Гживна, — для вас любой сопляк, если начальник, то и хорош! А вот случись что, да если работу завалит, или окажется дрянью, тут вы сразу хором запоете: «Мы, мол, давно знали, что это за тип». А у меня свое мнение о таких людях, как вы!.. Особенно тебе удивляюсь, Леон, ты как-никак в активистах ходишь, черт побери. Яниц — другое дело, он старой закваски.

— Ты злишься, вот все это и говоришь, — миролюбиво ответил Яниц, — а успокоишься и согласишься с нами. Всяк человек должен сам разобраться в другом человеке. Так я прикидываю своим умом. А время потом покажет, кто прав. Может, выйдет и по-твоему, Юзек, но я что-то сомневаюсь.

Они проходили мимо миксерного цеха. Это было высокое квадратное здание из красного кирпича. В него как раз въезжал небольшой паровоз. Пыхтя изо всех сил, он толкал перед собой грушеобразный ковш с жидким чугуном, доставленным с доменных печей. По крутой стальной лестнице, будто приклеенной к огромной туше миксера, спускались Гурный и Пёнтек. Они тоже шли вместе от проходной, и по дороге Гжегож решил проверить уровень чугуна в миксере и положение дел здесь, чтобы потом об этом больше не думать. У входа в мартеновский цех все они и встретились.

— Здравствуйте, — сказал Гурный. — Надо поторапливаться, уже без двадцати.

— Здравствуйте, — ответили Леон и Яниц.

— Видел, — выразительно подмигнул Пёнтеку Гжегож, чуть придержав его за локоть, — как Гживна на меня глянул, будто я его отца родного угробил... А что бы ты на моем месте сделал?..

— Что ты мучаешься, Гжегож! То же самое, конечно. Дай один раз поблажку, на голову сядут. Не делай ты из этого проблемы.

— А я не могу.

— Ничего, пройдет.

— Боюсь, что нет, — вздохнул Гурный. — Ты слишком все упрощаешь.

— Ну, Гжегож, — рассмеялся Пёнтек, — ты тут не первый уже день, а все никак не научишься. Посмотри, что Томза и Мисевич с нами вытворяют. Разве у них дрогнет рука, когда надо кому-то всыпать.

— Думаю, что это не доставляет им удовольствия, но порядок, конечно, должен быть.

— Ну вот, видишь. Там, где решают другой раз секунды, все должно быть идеально отлажено. А если об этом забыл — получи, что положено. И нечего себя попусту терзать, главное, чтобы все было по справедливости. И не иначе.

«Нет, никогда я с этим не смирюсь. Этого не хочу я сам, не говоря уж о них. Надо искать какой-то выход, чтобы исключить это «по справедливости», чтобы можно было договариваться с людьми совсем на другой основе... Если бы, к примеру, я тогда не вспылил сразу, а терпеливо разъяснил Гживне, что так нельзя, что надо как следует взять первую пробу, и это крайне важно, да еще и пошутил бы при этом, возможно, дело и не дошло бы до стычки, не нужной ни ему, ни мне. А так я хожу теперь в негодяях, а он моя жертва... Черт побери, но здесь все-таки не детский сад», — он вспоминает поведение Гживны в ресторане. Пройдя мимо длинного ряда печей, вокруг которых суетилась перед сдачей смена «А», несколько успокоившись, Гжегож вошел в конторку. За диспетчерским пультом сидел Томза и просматривал графики. Он не ответил на приветствие. Гжегож забросил свой портфель на шкафчики для одежды и собрался было пройти в соседнюю комнату, где проводились совещания, но тут вдруг увидел на столе возле пульта кусок обожженной скрученной трубы. Сбоку на ней кто-то небрежно, как бы впопыхах вывел мелом: Инж. Гурный. Ничего больше, только его фамилия, но остальное и так понятно: такой вид приобрела труба после пробной вальцовки стали, которую он варил и которая, как видно, пополнила гору лома перед их цехом.

Томза поднял чисто выбритое лицо с плотно сжатыми губами и с минуту молча рассматривал Гжегожа.

— Любуетесь плодами своих трудов, — сказал он наконец, — неплохо, не так ли, инженер Гурный? После двух зайдите к главному металлургу цеха, мне вам больше нечего сказать...

— Но ведь... — у Гжегожа пересохло вдруг в горле от волнения, — я...

— Что вы мне опять скажете? Это не по вашей вине, так? Просмотрите внимательно карточку плавки... Мне нужны мастера, умеющие варить сталь любой марки, а не только кровельное железо или другое дерьмо.

Гжегож тяжело опустился на скамью рядом с Пёнтеком, пытаясь слушать, что говорил Борецкий, перечислявший, в каких печах какие марки стали будут сегодня вариться.

Очнулся он, только когда заговорил Пёнтек.

— Я уже пятый раз буду варить эту марку. Верно я говорю? — повернулся он к своим сталеварам.

Те дружным хором поддержали его. Эту марку варить было трудно, к ней предъявлялись жесткие требования, особенно в отношении содержания серы, увеличивался период плавления, а в итоге сталевары теряли в заработке. Трудная марка требовала не только больших усилий и хлопот, но и давала часто к тому же меньший заработок. Все понимали, что это абсурд, но никто никогда не пытался с ним покончить. Оставалось лишь по мере возможности откручиваться от невыгодного задания.

— Хорошо, я сделаю, — сказал Гжегож, — запишите ее за пятой печью. — Он взглянул на Вальчака, не будучи уверенным в его реакции, но Леон вместо ожидаемых возражений лишь понимающе улыбнулся и согласно кивнул головой.

— Идет, — подумав, согласился Борецкий.

Он был не в восторге от предложения Гурного, поскольку его смена была последней. Первой считалась ночная смена. И если эта марка у Гурного не получится, суточный план по ассортименту окажется невыполненным, а это неотвратимо грозит визитом в кабинет Мисевича. Ему вполне могут поставить в упрек, что он как начальник смены несерьезно отнесся к делу и доверил самую сложную марку малоопытному мастеру. А еще хуже, если этот парень не справится еще и с серой и получится не просто «неудачная плавка», а настоящий лом, потому что ни в какую другую марку эту сталь уже не переделаешь.

«Черт с ним, надо же ему когда-то начинать варить и эти марки. Тут ничего не поделаешь. А если уж не получится, пусть ищет себе другую работу, но это уж дело начальства и этого выскочки».

— Только не получилось бы как с трубами, — пробурчал Борецкий, однако достаточно громко, чтобы Гурный услышал.

Гжегож покраснел, но промолчал — сказать было нечего. Борецкий сейчас, а заместитель начальника цеха чуть раньше били его фактами, против которых не возразишь. Он был виноват, и ему оставалось только терзаться да анализировать вновь и вновь карточку плавки, воспроизводя в памяти все детали вчерашней работы на этой печи, ну и делать выводы на будущее. Порадовала его, правда, реакция Вальчака. Леон, не колеблясь взял вместе с ним на свои плечи лишнюю обузу.

«Ему тоже хочется попробовать, показать, что он сумеет справиться с такой плавкой, хотя и понимает, что можно натворить гору лома или при столь ничтожном содержании серы выпустить холодную плавку, которая не выльется в изложницы, и тогда ее придется снова вливать в какую-нибудь печь, чтобы не испортить разливочного ковша».

— Ну, Леон, иди организуй завалку, — сказал Гжегож, выходя из конторки. — Для начала покинь мульду руды. А лучше, подождите меня, я только схожу к главному металлургу.

Инженеру Хаберу скоро на пенсию. Лицо у него усталое, но очень приятное. В свое время он был руководителем производственной практики Гжегожа и, пожалуй, единственным человеком, небезразличным к его судьбе. И не потому только, что являлся его руководителем. Наблюдая за первыми шагами Гжегожа в цеху, он дал ему мудрый совет, который Гжегож тогда так до конца и не понял, но зато теперь, по прошествии времени, в полной мере оценил и считал для себя непреложным.

«Знаете, коллега, — сказал тогда Хабер, — я постоянно наблюдаю за вами. И должен сказать следующее. Если эта работа не станет для вас жизнью, если вы не будете в нее вгрызаться, без преувеличения — до одержимости вгрызаться в суть каждого мельчайшего вопроса, не будете пытаться понять его, сопоставить с теорией, а теорию, наоборот, сопоставить с практикой, то вы попусту тратите время. Полтора года вашей стажировки промелькнут быстро, и вы останетесь столь же мудры, как и пришли... Я знаю это по собственному опыту, ибо тоже когда-то был молодым, неоперившимся инженером. К тому же, поверьте, тогда не было такой роскоши — стажировки. Тебя ставили на должность, и работай».

Эта «нравоучительная речь», как они тогда ее окрестили, частенько приходит теперь Гжегожу на память. Вот и сейчас они вместе склонились над карточкой неудавшейся плавки. Хабер, хотя ему часто и крепко доставалось от начальника цеха, не имел обыкновения все эти громы и молнии обрушивать на головы подчиненных. Только основные предложения Мисевича, словно прошедшие через фильтр тонкой очистки, доходили до провинившегося.

«Как ему удалось остаться таким среди всей этой публики, — задумывался порой Гжегож, всматриваясь в спокойные глаза своего наставника, закрытые толстыми стеклами очков. — Как случилось, что такой добрый и отзывчивый человек сумел так высоко подняться по служебной лестнице мартеновского цеха, не карабкаясь по спинам других... Как хорошо, что он есть, хотя и мало чем может мне помочь».

Хабер принялся терпеливо объяснять Гурному, какие он допустил ошибки. Раскрывал инструкции, приводил в пример другие удачные плавки, делился своим опытом.

— Если бы не подскочил фосфор, все бы было в порядке, — оправдывался Гурный, — но ждать я не мог, иначе снизился бы углерод. А вы сами знаете, что значит добавлять угольную пыль в ковш... Тут уж настоящая лотерея.

— Не надо этого бояться, инженер Гурный. Посмотрите, какое низкое содержание углерода было у Плуценника при последней пробе, но он все-таки не вышел из нормы.

«Он прав, — соглашается Гжегож, — я боялся выйти из нормы. Думал, фосфор сам упадет, а печь оказалась недостаточно горячей, и фосфор остался. Все правильно, но вот вопрос: сколько этой чертовой угольной пыли давать? Вес расплава точно никогда не известен, а значит, никакая теория тут не поможет... Нужно просто чувствовать... А это приходит только с опытом. Да, когда варишь сложные марки, нехватка опыта сразу дает себя знать. Отсюда и страх ошибиться и отсутствие уверенности в себе».

— Ну, а вообще как?

— Да идет помаленьку.

— Ну ничего, дальше будет легче, — подбадривает его Хабер. — Здесь почти все мастера прошли через мои руки, и я знаю, как они поначалу тоже портачили, — он улыбается снисходительно, но не обидно.

— Утешаете?

— Совсем нет, говорю как было... Правда, тогда все портачили. Только начинали, учились, зато сейчас... Сами видите, — он разводит руками, — все стали крупными специалистами. А вообще-то усовершенствовалась технология, мы стали варить высококачественную сталь, все более трудные марки. И...

— ... и одной паршивой овце в этом стаде приходится тяжко. Да еще у всех на виду.

— Тут вы, пожалуй, правы, коллега.

Прежде чем вернуться на пятую печь, Гжегож заглянул в конторку. Он хотел еще раз посмотреть инструкцию по плавке той марки стали, которую предстояло варить. Здесь он стал невольным свидетелем разговора Томзы с Борецким.

Борецкий стоял с опущенной головой, но глаза его так и горели от злости.

— Только попробуйте не сварить этой марки! — гремел заместитель начальника цеха. — Сходите на стрепперный двор и посмотрите на те девяносто тонн лома, который сотворил Ковалик. Посмотрите и запомните это зрелище... Удивляете вы меня, а еще начальник смены!

— Вы же сами попросили, не так ли, инженер Гурный? — повернулся Борецкий к Гжегожу, пытаясь раздражение Томзы направить и на него.

— Только об этом и мечтал. — Гжегож вынул из портфеля инструкцию и, не думая, что поступил бестактно по отношению к своему непосредственному начальнику, вышел из конторки, хлопнув дверью сильнее, чем бы следовало.

«Интересно, — размышлял Гжегож над сложившейся ситуацией. — Ведь Борецкий мог и не дать мне эту марку. Незачем ему было и упрашивать Пёнтека — он мог ему просто приказать. Да и Томза вполне мог потом отменить решение начальника смены, настоять на своем и со спокойной душой пойти домой. Однако они поступили иначе, не значит ли это, что оба они на словах недовольны, а на деле полагают, что так должно и быть, а значит, все-таки доверяют мне?.. Пожалуй, так оно и есть, потому что обоих обвинить можно в чем угодно, но только не в избытке деликатности».

Бригадир по завалке не отходил от печи. Первую порцию руды добавили. Гжегожу показали излом пробы чугуна, взятого из миксера. Структура казалась идеальной. Но Гжегож теперь не доверял ни своему глазу, ни опыту других.

— Я знаю, туда повезли ковш с чугуном, давайте возьмем его. Позвони доменщикам, узнай анализ: получим более точные данные, — ознакомление с положением дел на миксере перед сменой начинало давать первый эффект. — Если хорошо проведем плавление, потом будет значительно легче, — сказал Гжегож Леону, — и вам не придется надрываться с добавками.

Тут же подбежал бригадир.

— Содержание серы в ковше годится, можно заливать.

— Хорошо, пусть подгоняют его под кран.

«С трубами у меня не получилось, — пришло Гжегожу в голову, — если и на этот раз выйдет конфуз, житья не будет... Спасибо Борецкому, что согласился. А ведь мог... Я должен сварить эту чертову марку! Должен, должно у меня получиться».

Он подошел к Яницу. Шестую печь смена приняла на заключительном этапе доводки, то есть в последней, самой ответственной фазе плавки, когда мастер и вся бригада должны были выложиться полностью.

— Выпускайте сами, Яниц, — сказал Гжегож. — У меня нет времени возле вас вертеться.

— Хорошо, все понятно... Как только закончим завалку, я подойду к Леону взгляну, ладно?

Гжегож посмотрел на него с благодарностью, похлопал по плечу, но промолчал, а про себя подумал:

«Ты, брат, не можешь мне помочь. Это моя забота. Я должен сделать все сам. И через это должен пройти, и через другие более тяжкие испытания — сам, иначе никогда не встану твердо на ноги и всякий раз, сталкиваясь с трудностями, буду испытывать неуверенность».

— Не надо, Яниц, — наконец ответил он сухо. — Смотрите здесь за своей печью. — Он повернулся и торопливо отошел, не думая, что может обидеть этим старика. Сейчас ему не нужны были ничьи замечания, сомнения, советы — он вошел в определенный ритм работы.

На четвертой ситуация была труднее. Здесь готовились брать первую пробу, и, хотя бригада в целом была не из плохих, Гжегожу пришлось подключиться, поскольку сталевар не отличался мастерством, скажем, Яница. Он был какой-то безликий, со всем соглашался и не имел собственного мнения, слепо выполняя все указания мастера. И дело тут было даже не в опыте, а скорее в каком-то сознательном разделении того, что должен делать он сам, а что — мастер. Поэтому Гжегожу пришлось быть при нем, лишь издали наблюдая за происходящим у остальных печей, и особенно у пятой, где готовилась основная атака.

Плавление шихты прошло хорошо. И углерод, и сера были в норме. Приступили к доводке. Теперь Гжегож не отходил уже от пятой, хотя и проверил прежде все этапы, в том числе и введение флюсов для наводки шлака. Он доверял всем этим ребятам, но за взвешиванием проследил. А еще раньше, до завалки, он сходил в газогенераторную. Вообще он редко сюда заглядывал, пользуясь обычно при необходимости телефоном. На этот раз он проверил засыпку пятой батареи, качество угля.

— Братцы, — обратился он к генераторщикам, угощая их сигаретами, — сегодня мне как никогда нужен хороший газ. Когда позвоню, дайте на всю катушку. Забудьте бога ради об экономии угля до другого случая. — Последняя фраза вызвала общий смех.

— Ладно, инженер, — ответил за всех бригадир, — два раза просить не придется. Считайте, мы вас поняли.

Печь держали на сильном газу, то и дело меняя направление подачи, чтобы не сжечь горелки. Свод и пороги держались хорошо. Сера поначалу убывала нормально, но потом вдруг остановилась на одном уровне. Пробу повторили — результат тот же. Гжегож распорядился загрузить двойную порцию флюорита. Вместе с бригадой он и сам швырнул в печь несколько лопат. В этом не было нужды, они справились бы и без него, но он знал, что сталеварам это нравится и воспринимается как некое символическое выражение того, что он не только руководит ими, но и сам участвует в общем деле, одним словом, они вместе варят сталь.

Потом он дежурил у окна экспресс-лаборатории, наблюдая, как лаборантка Зося взвешивает пробу на аптекарских весах, испытывает ее кислотой, переливает жидкость из колбы в пробирку. Через минуту пляшущий красный столбик в трубочке остановился на довольно низком уровне.

— Ну, сколько? — С его места плохо было видно.

— Без изменений, — повернулась лаборантка с расстроенным выражением лица.

Сзади подошел Борецкий.

— Это пятая? — взглянул он на Гурного, но лаборантка услышала вопрос и ответила раньше Гжегожа.

— Да, пятая.

 — А, черт побери!

— А вы хотели бы получить такую марку за шесть часов? — Гжегож улыбнулся. — Пойдемте, посмотрим печь.

— Да, кажется, вы сделали все, что положено, и тем не менее... — заметил Борецкий, когда они стояли уже у печи.

— Может быть, плохо взяли пробу, — проговорил Гжегож, обращаясь как бы сам к себе. — Да нет, я видел, как Вальчак ее брал.

— Возьмем еще раз? — спросил Леон, надевая фартук.

«А вдруг эта девица делает мне назло? — пришла Гжегожу в голову дикая мысль. — Не могу же я стоять у нее за спиной, когда она делает анализ. А тут достаточно любой, малейшей неточности, ну хотя бы при взвешивании, и сразу меняются все пропорции... Тьфу, черт! Нет, невероятно, чтобы таким способом она решила сводить со мной счеты! Чушь какая-то... Я, кажется, совсем теряю голову...» — отбрасывает он это несправедливое и необоснованное подозрение.

Лаборантку Зосю все в цехе любили. Она появлялась у печей редко, но всегда охотно отзывалась на шутку, на доброе слово. Мастера работали с ней почти в постоянном контакте. Для них важен был результат каждого анализа, на их основании они принимали решения, подправляли ранее принятые или просто убеждались в их правильности. Таким образом, она являлась как бы первым свидетелем их поражений и неудач, так и участницей успехов, когда сообщала о получении ожидаемого эффекта.

Гжегож частенько разговаривал с ней. Она была хорошенькой блондинкой с игривыми глазками и манящей улыбкой. Зося не скрывала своей симпатии к нему, что поначалу выражалось в невинных, туманных и ни к чему не обязывающих шутках. Но однажды, в одну из ночных смен в конце мая, она попросила Гжегожа проводить ее в лабораторию: кружным путем идти ей не хотелось, а напрямик, через неосвещенные железнодорожные пути, она, мол, боится. Присутствовавший при разговоре начальник смены отпустил Гжегожа, шутливо посоветовав по дороге не заблудиться. Обстановка на печах была спокойной, и он мог себе позволить этот ничего не стоящий жест.

Стояла теплая, тихая ночь. Темноту рассеивали фонари, тянущиеся вдоль главной аллеи. Громада мартеновского цеха светилась бесконечным рядом узких длинных окон из бронестекла. Небо было затянуто тучами, но порой сквозь них проглядывала луна, освещая высокую насыпь и блестящие рельсы. Зося замедлила шаг.

— Присядем на минутку, — предложила она, показав на пологий откос отвала, поросший травой и кустарником.

— Мы же идем в...

— Ничего, дело не срочное. Если на то пошло, я могу туда и завтра сходить, — засмеялась Зося. — Мне просто захотелось подышать свежим воздухом. Вы бы никогда не догадались пригласить меня прогуляться.

— Действительно, такая идея не пришла бы мне в голову, — ответил он с иронией. — Я всегда думал, что прихожу сюда с иной целью.

— Ну, не сердитесь. — Она взяла его за руку.

— Что вы, не вижу повода. Собственно, у меня и самого частенько появляется желание махнуть на все рукой и пойти куда глаза глядят. Пойти и больше не вернуться.

Они вскарабкались по откосу и сели на траву. Гжегож достал сигареты. Он сидел, молча глядя на бесконечное переплетение рельсов, беспорядочно разбросанные строения, вслушивался в тихий, неумолчный шум сталелитейного цеха, в едва уловимое дыхание мартенов, в приглушенное шипение трубопроводов на старой доменной печи.

— Хорошо здесь, правда? — сказал он.

— Сейчас, с вами — да, а вообще-то эти ночные смены мне боком выходят. Я с полгода уже прошусь перевести меня в центральную лабораторию.

— А я понемногу привыкаю. Вначале, действительно, было трудно. Все норовил где-нибудь присесть и хоть пару минут вздремнуть.

— Не верю, чтобы к этому можно было привыкнуть.

— И тем не менее...

— Странный вы человек...

— В чем же эта странность? — спросил он, заинтригованный.

— В том, что я не побоялась завернуть с вами сюда, — засмеялась Зося кокетливо.

— Просто я воспитанный человек, — резко оборвал он ее.

— Увы, — рассмеялась она громко, но с явными нотками разочарования.

— Не волнуйтесь, Зося, я умею понимать шутки, хотя и удивляюсь, почему это я не попытался раньше приударить за вами. — Его начала забавлять создавшаяся ситуация, хотя и по другому поводу. — Не умею я использовать благоприятных обстоятельств, и вообще...

Гжегож чувствовал, что смешон, но не мог придумать, как выйти из создавшегося положения.

— Жаль мне вас, — с деланной заботой проговорила Зося. — Ну пошли, а то Борецкий, наверно, уже беспокоится, куда это мы пропали.

Он встал и подал ей руку. Она схватила ее и ловко вскочила на ноги.

— Нравится мне все это, — сказал он.

— Что? — удивилась она. — Что нравится?

Он привлек ее к себе, преодолевая сопротивление, вызванное скорее непониманием его слов, чем нежеланием, и поцеловал в губы.

Зося попыталась оттолкнуть его, а когда ей это наконец удалось, посмотрела на него с еще большим удивлением и потом уже покорно позволила поцеловать себя еще раз. Долгим крепким поцелуем, до головокружения.

«Так Кристине и надо, я правильно сделал, что пошел с этой девушкой, воспользовался случаем... Давно надо было придумать что-нибудь подобное и стряхнуть с себя Кристинины чары. Это и справедливо и скорее приведет к какому-то разумному решению».

Он чуть отстранил Зосю, стараясь получше рассмотреть ее лицо и глаза. Потом улыбнулся, но улыбка получилась грустной.

— Есть кое-какие помехи, Зося, не сердись и не считай меня круглым дураком.

— Я догадываюсь, — прошептала она тихо. — Действительно, пора возвращаться.

...Гурный даже вздрогнул. Голос Борецкого вывел его из задумчивости, совершенно оторвавшей его от действительности. И это было тем более странно, что та мимолетная встреча была первой и последней. Она ничего не значила и не могла иметь никаких последствий. И нынешние их обычные отношения лишний раз это доказывали.

— Ну, все в порядке. Можно выпускать.

— Я возьму еще одну пробу, надо проверить.

— Не понимаю вас. То вы торопились, гнали как на пожар, а теперь медлите.

— Все ясно, — поддержал его Пёнтек, подошедший в этот момент к начальнику смены с каким-то своим делом, а может, и просто посмотреть, как все кончится; а возможно, в нем заговорила совесть — ведь как-никак эту марку планировалось варить на одной из его печей.

Гжегож поручил Леону взять еще одну пробу, но результатов ждать не стал. Он прошел за печь и дал команду выпускать. Леон стоял рядом и улыбался.

— Не прошло и семи часов, как мы утерли им нос, — проговорил он с деланным равнодушием.

Гурный взглянул на него и неодобрительно поморщился — дескать, не такое уж это великое дело, но тут же заговорщически подмигнул и ткнул в бок.

Сталь лилась в ковш тугой струей. Гжегож смотрел через синее стекло, ожидая, когда появятся более светлые блики, означающие появление шлака, и тогда надо будет дать команду пробить желоб, чтобы остатки шлака стекли непосредственно в шлаковый ковш, установленный под печью.

— Добавь еще марганца, — сказал Пёнтек, — мне что-то кажется маловато.

— Думаю, хватит. — Гжегож не смотрел ему в глаза. — Там видно будет. Вальчак, присмотри тут.

Проблема потеряла для него остроту и всякий интерес. Сильное перенапряжение обычно всегда приносит безразличие к исходу дела. Когда слишком долго ждешь желаемого результата, наступающее удовлетворение всегда представляется совершенно ничтожным — слишком поздно оно пришло. Гжегож направился в конторку. Теперь оставалось только ждать результатов анализа последней пробы. Появился Борецкий. Он шел от двери и улыбался, ни слова не говоря, хлопнул Гжегожа по плечу. Гурный ни о чем не спросил.

— Звоню Томзе, инженер Гурный, — бросил Борецкий. — Пусть этот тип спит себе спокойно. — И он принялся набирать номер телефона заместителя начальника цеха.