Квартира была, что называется, старинной, какие теперь увидишь разве что на гравюрах конца прошлого века. Хорошо еще, в ней не было всех этих допотопных аксессуаров: почерневших буфетов с матовыми стеклами, стульев с потертой бархатной обивкой, старых потемневших картин. Ощущалась лишь атмосфера старого жилища, давно покинутого живыми людьми. Это был даже не запах в обычном понимании, как, скажем, запах смолы, птицефермы или крахмального белья — просто это была очень старая квартира с давно не менявшимися обоями, залежами пыли и окнами, которые годами не открывались.

Была ночь, душная июньская ночь, от которой не отгородиться ни напитанными сыростью стенами, ни плотными обветшалыми шторами. Рядом разметалась на постели Кристина, она чем-то похожа на небрежно брошенный манекен, дышащую теплом куклу. Временами она мечется, то и дело меняя позы, с ногами, заброшенными на перину, истлевшее содержимое которой они, едва успев лечь, сразу сбили. Гжегож никак не может уснуть и лежит с открытыми глазами, хотя вечером они много пили, и при других обстоятельствах ему достаточно было бы прикоснуться головой к подушке.

Он садится на край кровати. Думает о холодном душе и других совершенно для этой поры ночи невероятных занятиях. Наконец он переходит к окну и садится в плетеное кресло на колесиках. Закуривает. Окно сейчас широко раскрыто, но это мало помогает — ни малейшего дуновенья ветерка.

Все началось так, как он и предполагал.

— Вот ваша комната. — Марта направляет их из захламленного коридорчика в первую дверь налево. — Окна выходят на улицу. Тетка Леокадия любит сидеть здесь в кресле и наблюдать за прохожими. Думаю, вы найдете себе занятие поинтереснее.

Это было преждевременное предположение и, как оказалось позже, совершенно безосновательное. Вскоре вслед за ними пришел из магазина Ромек, навьюченный покупками, ему тут же досталось от Марты за то, что он не смолол кофе и не купил какой-то приправы к салату.

Чуть позже пришла Иола с Кшиштофом. Марта, как обычно, взяла власть в свои руки. Мужчинам велела снять пиджаки и галстуки и отправляться на кухню. Сомнения у нее возникли лишь в отношении Кристины, но та сама предложила свою помощь.

— А ты — человек трудящийся, — сказала она Гжегожу, — иди ложись на тахту и спи, пока мы все тут приготовим. Эти два лодыря пройдут у меня сегодня полный курс домоводства.

Гжегож готов ее обнять, но для приличия пытается отнекиваться, однако все дружно поддерживают Марту, и он отправляется в комнату.

«Неужели по мне так уж видно, что я устал? Или это только она заметила?.. Да, эта ночь здорово меня вымотала. Впрочем, не только эта. Теперь я мастер, а не какой-то практикант, и приходится работать как часы. Мне надо быть добрым, надо быть лучше других, тогда только, возможно, меня будут терпеть... До поры до времени, конечно, — утешает он себя, но тут же вспоминает о телефонном звонке диспетчера. — Опять эти чертовы пороги. Очень уж большая была сутолока, не успел проследить за этими лоботрясами с мельницы. Наверняка мало дали порошка, торопясь закончить поскорее работу и — упаси бог — не задержаться на несколько минут. Зря взял я свои печи, надо было сбагрить их Борецкому. Нет, не уснуть мне сегодня». — Он встает и надевает ботинки.

Телефон-автомат находится на следующем перекрестке. Сломив сопротивление сонной телефонистки на коммутаторе комбината, Гжегож соединяется наконец с мартеновским цехом. Диспетчер на месте.

— Это не ваша вина, — говорит он, сообразив наконец, о чем идет речь. — Заместитель начальника цеха проводил тут целое расследование... Поначалу думали, что эта ваша смена, но к сожалению...

— К сожалению?.. — смеется Гурный, но тут же смолкает, чтобы не ставить диспетчера в неловкое положение. — Ну, а как там наша наварка? — спрашивает он в заключение, хотя, собственно, за этим только и звонил, не в силах сдержать нетерпение.

— Все в порядке, — смеется диспетчер, — подина наварена что надо. Только что выпустили плавку, сам начальник смены был. Он вас тут хвалил, все собрались, ведь это интересно. Сами знаете, как бывает...

— Знаю, знаю, спасибо. — И Гжегож с облегчением повесил трубку.

«Сколько же это будет продолжаться?» — думает он, возвращаясь назад.

Он уже совершенно спокоен. Итак, этот день остался позади, день, несмотря ни на что, все-таки удачный и, значит, в понедельник можно выходить на работу, не опасаясь встретить насупленное лицо Томзы или Борецкого. Его тревожит отсутствие уверенности в себе: отсутствие убежденности, что дело свое сделал хорошо и можно спокойно идти домой, не думая до конца дня, какой эффект дала его работа. Как многие другие, даже его одногодки, не имеющие дипломов инженера, но за плечами у которых зато пять-семь лет работы в цеху на разных должностях, начиная от грузчика лома. Сколько же раз предстоит ему еще бегать к телефону, чтобы себя успокаивать? Чтобы отключаться от работы и вести себя как нормальный человек, который хочет по-настоящему отдохнуть. А прежде всего, когда же он научится испытывать удовлетворение от работы, от сознания добросовестно исполненного долга?

Вечеринка у Марты была задумана давно. Днем встречи назначили первую субботу после защиты диплома Ромеком и Кшиштофом. Марта, наиболее из них энергичная и деятельная, всю организацию взяла на себя, включая и самое трудное: спровадить теток на несколько дней к родственникам в деревню.

Гжегож согласился принять. участие в вечеринке поспешно, но как-то без особой охоты. Обстановка, в которой они окажутся, слишком назойливо будет напоминать ему все те случайные дома, в которых им с Кристиной доводилось встречаться во время учебы в институте. Но все же это лучше, чем рабочее общежитие в N., потому хотя бы, что не придется вечером расставаться. Радовала и встреча с Ромеком, с которым его связывали два года дружбы на первых курсах института. А вынужденная потом разлука как бы сблизила их еще больше. Гжегожу, правда, повезло — удалось перевестись в Краков и не потерять года, а Роман, не перейдя на второй курс, загремел на два года в армию. В результате и диплом инженера он получил на два года позже Гжегожа.

«Жаль, что Кристина опять отложила защиту своего диплома на осень. А может, и лучше?» — Но он недолго над этим размышляет, вспомнив не без удовольствия, как проходило подобное торжество, на котором главным действующим лицом был он сам.

Но тогда все было совсем иначе. Он держал в тайне от Кристины дату защиты. И только вечером пригласил ее в ресторан, когда уже был завершен ритуал в форме традиционного торжественного, с обилием тостов, обеда, на котором присутствовала вся экзаменационная комиссия. Он выдерживал тайну до самого кофе, подсчитывая в уме, насколько балансируется содержимое его бумажника с суммой предполагаемого счета. А когда Кристина поинтересовалась, не ограбил ли он случайно банк, с показной беззаботностью смеялся.

— Мне не хотелось понапрасну тебя волновать, — оправдывался Гжегож в ответ на взрыв ее возмущения и радости.

— Ну что ты за человек, — все повторяла Кристина, и злясь, и смеясь.

— А вдруг бы провалился, — смущенно улыбался Гжегож, сжимая под столом ее руку. — И вообще, не будем преувеличивать, не такое уж это важное событие.

— Ты чудак и больше ничего, и не спорь, пожалуйста.

Сейчас, когда они сели за стол, его охватывает знакомое чувство значимости самого факта.

«Как все для них сложится? — думает он. — Ведь они настоящие маменькины сынки. Чем завершится для них столкновение извечных юношеских иллюзий с суровой действительностью? А может, им повезет, они устроятся лучше, и минуют их все те горести, что выпали на мою долю. Дай-то им бог».

Так было, например, с Каролем и Анджеем, которые вместе с ним начинали стажировку на заводе. Те быстро сориентировались, чем здесь пахнет, и перешли на работу в небольшую металлургическую мастерскую, не лишив себя удовольствия отметить, что позиция Гжегожа предельно глупа. Этим, правда, они его не переубедили, но дальнейший ход событий свидетельствовал отнюдь не в его пользу. Они лишь понимающе перемигивались, когда он говорил: «Не затем я пять лет зубрил все эти премудрости, чтобы поставить потом перед своей фамилией слово «магистр». Я хочу работать по своей специальности, хочу стать специалистом, а не чинушей, хочу уметь делать что-то по-настоящему и обеспечить себе тем самым не только соответствующее положение, но и чистую совесть».

«К черту такую профессию, — отбивали они, как мячик, его аргументы. — Мы поступили на металлургический потому, что на этом факультете меньше был конкурс. Цели мы добились: дипломы получили. А теперь-то уж как-нибудь устроимся, будь спокоен. Оглянись и посмотри, много ли людей работают по своей специальности? Нет смысла всю жизнь расплачиваться за ошибки молодости».

Частично он был с ними согласен, но решительно отметал предлагаемый выход. Он всегда, как ему казалось, принадлежал к числу тех людей, которые не останавливаются на полпути.

Никто из них не знал, как все это выглядит в жизни. Металлургический комбинат на экономической карте страны привлекал взоры молодежи, а пропаганда профессии металлурга доделала остальное. Все это очень красиво выглядело в кинохронике: выпуск стали или чугуна из огромных печей. Крепкие, опаленные мужчины на фоне разлетающихся искр в иллюстрированных журналах. Ну а практика? Она только теоретически приобщала к профессии. Но никак не в действительности. Сами они, получая направления на заводы, над которыми всегда висело дымное небо, считали каникулы потерянными и защищались по-своему: то играли в карты на копровом дворе, то ударяли за девушками из управления комбината. Ну а после хорошего «мероприятия» находилась добрая душа, которая делала отметку: «Практику прошел...» И вот теперь, когда диплом инженера в кармане, приходится начинать, собственно, с нуля, кончается игра, настает время давать отдачу. Надо засучивать рукава и браться за лопату...

Кароль и Анджей спасовали на первых же порах. Согласно программе стажировки, они обязаны были поработать на всех основных должностях. Иначе им никогда не научиться руководить даже бригадой простых грузчиков на копровом дворе, не говоря уж о руководстве сменой на мартеновских печах.

«Чтобы махать лопатой, не обязательно институт кончать, — возмущался Кароль, самый сильный из них троих, — пусть ищут себе других дураков. Да еще за такую плату».

И хотя Гжегож в минуты слабости готов был согласиться с ним, мужская гордость не позволяла.

«Если не справлюсь, — говорил он себе, — и не дотянусь до уровня хотя бы третьего подручного, а ребята эти тоже не здоровяки, — перестану себя уважать. Пусть нас используют. Все надо стерпеть, но поддаваться — никогда!»

В отделе кадров их пытались удержать, уговаривали, но безуспешно. Гжегож в связи с их уходом и выиграл, и проиграл. Выиграл, поскольку он все-таки остался в мартеновском цехе. Проиграл, поскольку как бы там ни было он один из них, и мнение об их группе невольно легло пятном и на него. К нему какое-то время присматривались, будто ждали, что вслед за теми сбежит и он. А он лишь крепче сжимал зубы, сам задавал тон в работе. И это постоянное сознание, что за ним наблюдают и все лишь ждут момента, когда он сдастся, в значительной мере помогло ему выстоять.

Гжегож хотел рассказать эту историю, но побоялся, что она будет воспринята как неуместное нравоучение и чего доброго испортит всем хорошее настроение, царившее за столом. Тем не менее он все же спросил сидящего напротив Кшиштофа:

— Где ты решил осесть?

— Нигде, — беззаботно рассмеялся тот, — надо сначала как следует отдохнуть. А когда надоест без дела болтаться, что-нибудь присмотрю.

— Не болтай глупостей, — прервала его Иола, моему старику не найти себе лучшего помощника, а в будущем и компаньона. — Она самодовольно улыбнулась. — Мастерская у него большая, и человек с дипломом и головой на плечах там пригодится.

— Ах вот оно что... — Гжегож выразительно посмотрел на Кшиштофа.

Он никогда не считал его своим приятелем и терпел только ради Романа, а сейчас равнодушие в его взгляде сменилось неприкрытой неприязнью и чуть ли не презрением.

— Разве это для тебя открытие? — ответил Кшиштоф, натянуто улыбаясь.

— Ну почему, — неискренне возразил Гжегож, — это твое дело. Я просто так спросил. Разве нельзя? Ну а ты? — обратился он к Роману, с напряженным вниманием следившему за их разговором.

— Меня уже ждет место в проектном бюро.

— Ну, вы просто счастливчики. Вам предстоит сладкая жизнь.

Он не скрывает иронии и чувствует необъяснимую — с учетом его предшествующего горького опыта — уверенность, что совсем не завидует им. И случись ему сейчас выбирать между какой-то частной мастерской будущего тестя, проектным бюро или институтом — он без колебаний отклонил бы все это. Больше того, он испытывает даже некую гордость от того, что обрел такого рода опыт, науку жизни, которой у него теперь никому не отнять. Но ведь тяжело? Да, тяжело, зато дольше будет помниться и дороже цениться обретенное. Как все, что не дается само собой.

— Почему ты не пьешь?

— Завтра мне заступать во вторую смену, — солгал он, надеясь, что с учетом этого его не станут особо принуждать.

Он вообще не очень-то любил спиртное, а с некоторых пор, когда неудачи стали сыпаться на него одна за другой, держался особенно настороже, слишком много у него перед глазами было примеров того, как некоторые искали в рюмке утешение и к каким печальным результатам это приводило.

— Ведь завтра же воскресенье.

— Ну и что, печи на воскресенье не гасят.

— Идем потанцуем, ты разрешишь, Кристина? — Марта, чтобы на Гжегожа не наседали, вытаскивает его на середину комнаты.

Из магнитофона, стоящего на книжной полке среди всякой рухляди, плывет мелодия блюза.

— Под эту музыку не танцуют, — не очень деликатно пытается он отказаться.

— Они же все равно не дадут послушать, — смеется Марта.

— Как и не дадут сказать ничего, что могло бы испортить сегодня их радостное настроение.

— Ты, я вижу, нынче не в духе, Гжегож.

— Не в том дело.

— А в чем?

— Мне здесь как-то не по себе. Хотя, честно говоря, вообще мало таких мест, где я чувствовал бы себя хорошо. Всюду за лакированной показухой кроются вещи, которых лучше бы не видеть.

— Не понимаю?

— Ну, это трудно так сразу объяснить. Возьмем, к примеру, нас, всех здесь присутствующих. Порой мне кажется, что мы очень друг на друга похожи. А во время учебы в институте нас вообще никто бы не отличил в общей массе. Но потом каждый из нас выбирает свою дорогу, и между нами образуется пропасть, которая все углубляется и углубляется. Мы становимся совершенно чужими и оказываемся на противоположных полюсах. Не знаю, — добавляет он к нескрываемым недоумением, — радоваться этому или огорчаться?

— Ты имеешь в виду Кшиштофа?

— Не только.

— Мне кажется, ты не можешь понять одной простой вещи, Гжегож. Я, как и ты, воспитывалась в трудных условиях. Ты знаешь, что мои тетки живут на скромную пенсию. Почти все годы учебы в институте мне самой приходилось зарабатывать на жизнь. А ведь каждому человеку хочется жить с удобствами, в достатке, спокойно, а порой даже и чего-то большего. И не так-то легко выбрать: взбираться ли ступенька за ступенькой, или сразу же прийти на все готовое... Возможности, открывшиеся перед Кшиштофом, — соблазн, перед которым редко кто бы устоял.

— Но я не могу этому аплодировать, хотя и признаю твою правоту: подвернись мне такое, немало пришлось бы поломать голову.

— Мы с тобой заранее обречены остаться порядочными людьми... — Марте не хочется подливать масла в огонь. — Я тоже могу ошибаться, но и мне Кшиштоф не нравится. Он какой-то слишком уж удобный, хотя это еще не беда, пока не перерастет в норму его жизни, пока он не упрощает и не обходит стороной трудные проблемы. Диплом они делали вдвоем. Вроде бы сообща, понимаешь?

— Догадываюсь, каков был его вклад. Меня удивляет только Роман — зачем он на это пошел?

— Я и сама не пойму, есть же какая-то разумная граница солидарности, товарищества...

— Порядочности, — добавил он.

— Ну, это, пожалуй, слишком, Гжегож. Мы ведь только строим домыслы.

— Мне тоже трудно доказать, что у меня идеальный характер, но во всяком случае кошмары мне не снятся.

— Не сбивайся с ритма, — прикрикнула на него Марта, смешно морща брови.

— Вы слишком много выпили, дорогая.

— Да, постой-ка, — спохватилась вдруг Марта, — а ведь твой будущий тесть тоже, кажется, какая-то фигура... Прости. — Она умолкла на полуслове, видя, как изменилось его лицо. — Кстати, как у вас дела? — уже серьезным тоном спросила она. — Кристина сегодня тоже, кажется, не брызжет весельем.

— Все по-старому, — пробурчал он. — Ждем, сами не знаем чего.

— Откровенно говоря, Гжегож, Кристина — девушка на зависть всем мужчинам. Ты должен верить в нее. Я мало ее знаю, но она сразу расположила меня.

— Больше мне ничего и не остается, — пожал он плечами. — Спасибо.

— За что?

— За то, что ты такая, как всегда.

— Меняемся! — выкрикнул Роман, и Гжегож тотчас попал в объятия Иолы.

Она, должно быть, выпила больше Марты или была просто слабее, во всяком случае, показалась Гжегожу совсем пьяной.

— Наши мальчишки начисто сопьются, — заливалась она звонким смехом, — и тебе одному придется всех нас развлекать, Гжегож!

— Сегодня их торжество, — пытался он защитить друзей. — А как твоя учеба?

— Плевать мне на нее, — фыркнула Иола пренебрежительно. — Мучиться столько лет. Ради чего, скажи?

«Ну, конечно, — подумал он, внимательно приглядываясь к ней, — по-своему она права. Зачем ей мучиться? Папаша вполне в состоянии купить ей мужа-инженера. Сто лет назад он мог бы купить дворянское звание, титул барона, а сейчас вынужден довольствоваться зятем-инженером».

— Идем к столу, выпьем, — неожиданно предложил он, беря ее под руку.

— Вот это уже другой разговор!

Он выпил большую рюмку коньяку, никого не дожидаясь и не обращая внимания даже на недовольный взгляд Кристины. Ему стало как-то все равно, что будет завтра. Вечер покатился, как и следовало ожидать: хуже, чем скверно.

К ним подошел Кшиштоф.

— Я уже набрался, — серьезно заявил он.

— Посмотрите, какое откровение! — всплеснула руками Иола.

— Но я усек, что вы секретничаете. — Его бросило на валик дивана. — Нет ничего хуже, когда в компании непьющий.

— Наливай! — Гжегож подсунул рюмку и, прежде чем осушить ее одним глотком, воскликнул: — За свободную конкуренцию — двигатель общественного развития!

— Это ты за меня?

— Ты чертовски догадлив или сверх меры впечатлителен. Выбирай: что больше по вкусу?

Кшиштоф с минуту молча смотрел на Гжегожа. Лицо его исказилось от злости и раздражения. Потом он поставил рюмку и шагнул к Гжегожу.

— Ты, приятель, смеяться смейся, — процедил он сквозь зубы, — но не забывай: хорошо смеется тот, кто смеется последним. Я через год буду раскатывать в автомобиле, а ты и через пять лет не выберешься из своей конуры в рабочем общежитии.

— Перестань, Кшиштоф. — Роман дернул друга за руку, он стоял рядом и прислушивался к разговору. — Что ты пристаешь к нему, он же наш гость. Ничего такого он тебе не сказал!

— Сказал, не сказал, но я знаю, что он думает, — вспылил Кшиштоф. — Он считает себя лучше не только потому, что варит сталь. Герой, видишь ли, нашелся, социализм строит. А мне на это наплевать. Понятно, товарищ Гурный, принципиально и категорически начхать! Вот и все!

— Смотри, какой громовержец, — спокойно усмехнулся Гжегож, хотя секундой раньше едва сдержался, чтобы не съездить со всего размаху по этой наглой, пьяной роже. — А мне, собственно, и не нужно, чтобы ты признавал мою правоту, — продолжал он уже совершенно спокойно. — Это было бы даже подозрительно, тут уж я действительно не знал бы что и думать. Сплошное огорчение. Да на кой черт мне твое согласие? Мне вполне достаточно своего.

— Ну, хватит петушиться, — встал между ними Роман, — Это годилось для студентов, а теперь мы солидные люди, и оставим дискуссии для первокурсников.

«Ладно, не стоит портить им вечер, хотя во имя справедливости не мешало бы съездить ему по роже...» — Гжегож взял себя в руки, общее напряжение спало.

Девушки, почуяв неладное, поспешили пригласить своих кавалеров танцевать.

— Ты становишься совершенно невыносимым, Гжегож, — тихо сказала Кристина, но в тоне ее он не почувствовал осуждения, — настоящий дикарь, тебя просто нельзя приглашать в цивилизованное общество.

— Ты права. — Он крепче прижал ее к себе, хотя магнитофон изрыгал какие-то буги-вуги. — Очень уж он меня допек, этот надутый индюк. Но чего не сделаешь ради друзей, — шутовски вздохнул он. — Однако Ромек меня все-таки удивляет. Ты знаешь, они, оказывается, вместе делали дипломную работу. Представляешь себе, какой вклад внес каждый из них? Нет. Так слушай. Кшиштофу надо было сделать около ста чертежей. Это обошлось ему меньше тысячи злотых. Да, есть у нас еще и такие инженеры...

— Ты, по-моему, несправедлив, Гжегож, — серьезно сказала Кристина, — меня всегда огорчают крайности в твоих суждениях о людях, твоя нетерпимость.

— Я и тебя люблю до крайности, чересчур, — попытался он отделаться шуткой, но получилось как-то неубедительно.

«Да, Кристина права, — мысленно согласился он с ней, — я и Ромека осудил слишком поспешно. Взял и упростил: ах так, идешь в проектное бюро — значит, ловкач, ищешь теплое местечко. Наденет белый халат и будет сидеть за доской, а таким, как я, всю жизнь месить грязь... Из одной крайности я бросаюсь в другую. Примитив. В проектном бюро тоже нужны хорошие инженеры. Да еще как, а у Романа голова на плечах».

...Несмотря на усталость, сон не приходил. Гжегож сел на кровать, нащупал в пиджаке, висящем на стуле, пачку сигарет. Пламя спички осветило свернувшуюся теперь клубком Кристину. Он встал, подошел к окну, вдохнул полной грудью свежий воздух.

Еще до прихода сюда они были в кафе в центре города. За столиками на открытом воздухе, под сенью раскидистых деревьев, можно было приятно отдохнуть, съесть мороженое, выпить воды. Но не это для них было главным. Они пришли туда, потому что это было удобное место, где они могли сесть друг против друга и спокойно поговорить. Его последнее письмо, подробное и обстоятельное, где он объяснял и обосновывал принятое им решение, не могло заменить прямого, непосредственного разговора, хотя, правда, оно подготовило почву для этого разговора, но в какой-то мере и затруднило его. Затруднило, поскольку и Гжегожу и Кристине ясны теперь были позиции, а время, прошедшее с момента написания и прочтения этого письма до сегодняшней встречи, каждым из них использовалось в целях прямо противоположных. Кристина собирала аргументы против его решения и находила их все больше, а он как бы ходил по кругу, убеждая самого себя в своей правоте, ведя войну с тенями, в которой не мог выявиться победитель. И действительно, все, что он мог противопоставить Кристине, не имело под собой никакой рациональной основы, а было просто конгломератом мимолетных впечатлений, эмоций, уязвленного самолюбия и неясных замыслов, которые реальная действительность душила в зародыше.

— Это абсурд, — заговорила наконец Кристина сухим, жестким голосом, как всегда, когда речь заходила о делах для нее действительно важных, и она не намеревалась отступать ни на йоту. — Иначе я не могу этого назвать, Гжегож. Достаточно провести элементарный расчет, подытожить все, что есть и на что ты в ближайшее или даже в не столь отдаленное будущее можешь рассчитывать. Давай просто возьмем несколько фактов и ничего больше: в течение полутора лет у тебя не сложились здесь отношения, это факт. Правда? Пока ты проходил стажировку, с тобой, конечно, ничего не могли сделать. Но сейчас ты уже несешь полную ответственность за свою работу, за людей, за печи, за машины и за итоги всего труда. Ты сам говорил, что в мартеновском цеху нет неуязвимых, что любого даже самого опытного доку, человека, выкованного из железа, могут сломать. И с тобой это сделают. Я, конечно, не знаю, по каким причинам, но в этом есть какой-то логический смысл. Быть может, оттого, что ты единственный мастер с высшим образованием. Быть может, ради утехи, за которой таится элементарный человеческий страх, чтобы такие, как ты, не путали им карты... И лучше будет для тебя и для тех, кто придет на твое место, чтобы отказался ты, а не от тебя. В Катовицах начнешь все сначала, там не будет предвзятого к тебе отношения, сложившегося здесь. Начнешь, имея уже приобретенный на производстве опыт, у тебя есть уже свой подход и к начальству, и к подчиненным. Тебе легче будет найти взаимопонимание и с одними, и с другими, тогда как здесь, на комбинате, все знают твои слабости, ошибки, разного рода промахи, неизбежные, конечно, когда человек делает первые шаги, но которые здесь запомнились надолго. И много воды утечет, прежде чем ты завоюешь доверие и на тебя перестанут смотреть как на ученика, который уже не учится, а работает так же, как и все.

Она умолкла.

Гжегож тоже не спешил с возражениями. Она была права, права в каждом слове, правота ее была беспощадна и воспринималась болезненно. Он никогда не скрывал от нее своих трудностей. Все, что она знала о нем и о людях, с которыми он работал, исходило от него. Она лишь построила все это в логичную систему, сокрушающую своей очевидностью. Она была права в каждом слове, могла эту правоту при необходимости подкрепить еще и другими аргументами, но...

«Это моя вина, — подумал он. — Я сам приучил ее к мысли, что после стажировки вернусь, мы поженимся и будем жить в Катовицах. Я этого хотел, поскольку с родным городом меня ничто не связывало... Родители? Они здесь ни при чем... Таковы были мои дальние планы, а теперь вдруг оказывается, что все это не так просто. Мне не удалось прожить этот период, рассматривая его как временный, необходимый только для зачета стажировки. Меня они крепко втянули в очень серьезные проблемы, в важнейшую для человека борьбу, мне устроили такое испытание огнем, что я не могу теперь бежать отсюда, хотя и считается, что я испытания не выдержал. Да и много здесь дел, которые должны быть до конца распутаны такими людьми, как я... Наверное, поэтому я и не хочу уезжать? А иначе я не могу! Неужели Кристина не сможет понять, что я, как уважающий себя человек, не могу отсюда бежать, иначе это мое бегство будет преследовать меня всю жизнь. И даже если я твердо встану потом на ноги и докажу всем, что я собой представляю, это бегство не даст мне покоя в трудные минуты. Когда необходимы будут твердая уверенность в правильности принимаемого решения и вера в себя, воспоминание о позорном бегстве будет выбивать из моих рук оружие, превратит меня в труса, который будет молча мириться с любой несправедливостью, с любой подлостью, противной человеческому достоинству. И в результате я стану жалкой марионеткой, пляшущей на веревочке... Но как убедить ее, что мне нельзя с ней соглашаться?!»

Предчувствие, не покидавшее его с самого начала их разговора, не обмануло: Кристина пустила в ход последнее свое оружие — его чувства. Она по-прежнему старалась сохранять доброжелательность, разговаривала без тошнотворной слезливости, хорошо скрывая свою боль, страх и беспокойство. «Что же станется теперь с нами, нашей любовью? — казалось, говорили ее глаза, полные тепла, а не слез. — Что ты предпримешь? Почему не хочешь протянуть руку и помочь мне спасти самое для нас дорогое? Что может быть у человека дороже любви?»

— Постарайся правильно меня понять, Гжегож, — наконец сказала она, прибегая к последнему средству, которое приберегала к концу, когда все ее доводы не возымеют действия и не помогут. — Мы знаем друг друга... Любим друг друга, — поправилась она, смутившись, — не один год, и нам хорошо вместе. Я хочу сделать все, чтобы это чувство сохранить, и ничего не хочу больше в жизни искать, начинать с начала, ждать... Мы пережили и последний самый трудный период, эти полтора года. Это большой срок, очень большой, особенно для меня, — она опустила глаза, — как, наверное, и для всякой женщины. У меня было много работы, теперь диплом, но человек ведь живет не в пустыне. Тебе тоже, наверное, было нелегко, в этом ужасном общежитии, в одиночестве, хотя и в родном городе. А наши письма и редкие встречи не могли, конечно, заменить нам друг друга, все это было суррогатом нормальной жизни. И все это мы терпели во имя того, что вот-вот будем вместе... Ведь ты все это понимаешь, мы не можем иначе, не должны вновь обрекать себя на мытарства в этом городе, по чужим углам, заниматься работой, которая не дает удовлетворения. А там у нас дом, я люблю свой город и хочу быть там с тобой вместе. Там у меня работа в институте, а тут даже неизвестно, чем бы я могла заняться.

— Ты права, Кристина, — сказал он, теребя бумажную салфетку и не находя в себе смелости посмотреть ей прямо в глаза. — Я очень хорошо понимаю тебя и все твои доводы, даже те, которых ты еще не привела. Понимаю и хочу того же самого так же, как ты, а быть может, даже сильнее. Да, этот период для меня был очень трудным, хуже того, признаюсь, хотя для мужчины это и нелегко, он что-то надломил во мне. Были моменты, когда я готов был сдаться, отступить, «поумнеть», так это бы, наверное, назвали. И я в таком положении не могу, ну просто не могу бежать отсюда! Ты должна это понять, если меня любишь, если не хочешь потом по прошествии какого-то времени меня презирать. Я должен либо победить, либо признаться в своей ошибке, перестать верить в то, во что верил: в людей, в справедливость, в ту нашу новую действительность, о которой так много пишут в газетах и книгах и которая по существу все еще есть борьба.

...И вот сейчас, стоя у венецианского окна в этой чужой, случайной квартире, приютившей их на два дня, он старается понять ее ответ, ее молчание, которое было ответом, и этот ответ опять ничего не решил, он мог лишь перечеркнуть все то, что им за все эти четыре года удалось сохранить. Раздумывая сейчас над этим ее молчанием в кафе и потом, когда они шли по улице к дому Марты, и позже, когда они сидели уже за накрытым столом, а она, Кристина, смотрела порой таким отсутствующим взглядом, так вот, возвращаясь мыслями к тем минутам, он ощущает, как в душе у него родятся недобрые предчувствия, горькое сознание, что из рук у него ускользает последняя надежда на то, что с этой женщиной они начнут совместную жизнь.

И это чувство причиняет ему такую боль, что лишь огромным усилием воли он не позволяет себе броситься к кровати, где беспокойным сном спит Кристина, разбудить ее, вырвать из лап этого кошмарного сна, разбудить криком: это неправда, все, о чем он говорил, не имеет никакого значения, теперь ему все равно, только она одна нужна ему!

Но это мгновение радостного возбуждения тут же проходит, и он опять наедине с собой, с трудными своими решениями, которые надо осмыслить спокойно, молча и притом так, чтобы не упасть ни в ее, ни в своих глазах, он попытается спасти то, что между ними есть, — найдет какое-то разумное решение, использует все, чтобы такое решение найти.

Он неподвижно стоит у окна с чувством полного одиночества, без всякой надежды на чью-либо помощь, одиночества настолько глубокого, что оконная рама кажется ему границей мира, а лежащий за ней в темноте город — миром далеким и нереальным.

И в этот момент вдруг в стороне комбината вспыхивает небо. Это пробили лётку на старой доменной печи. Над большей частью города розовеет небосклон, и кажется, что он в самом деле горит. Эта картина, много раз виденная, тем не менее всякий раз оживляет его, заставляет сильнее биться сердце. И тогда он ощущает какую-то внутреннюю духовную связь с этим городом, испытывает чувство своей причастности к делу поистине важному и достойному уважения. И в эти минуты он сам себе кажется лучше, сильнее, он — человек, делающий сталь.

Огромное зарево постепенно блекнет и наконец гаснет, но под прикрытыми веками Гжегожа все еще стоит эта картина, а пережитое чувство пронизывает его насквозь, все мощнее сжимает в своих клещах, и он теперь знает — оно не отпустит его ни завтра, ни послезавтра, несмотря на просьбы и слезы его любимой, несмотря на ее письма и мольбы, несмотря на непроходящее ощущение своего поражения, несмотря на то даже, что у него самого сердце будет сжиматься и кровоточить.