«Вот мы и все в сборе, — думает старик Гурный, — вернее, почти все», — мысленно поправляет он себя. Чего бы он ни дал, чтобы не вносить в свои размышления этого «почти»! Они сидят в столовой, в самой больной комнате. Ужин, тяжелый и обильный — мать от этого не отучишь никакими увещеваниями, — окончен. В углу на этажерке бубнит радио — старый допотопный приемник. Сквозь матовые плафоны люстры льется мягкий спокойный свет. Старик мучительно борется с дремотой, после обеда он любит обычно поспать. Прислушивается к разговору своих детей, время от времени вставляет слово, а когда глаза совсем начинают слипаться, закуривает сигарету. Мать поспевает всюду: и здесь, и там, и в комнате, и в кухне. Сейчас она подаст им кофе, густой как смола и очень крепкий; сама она к этой отраве ни за что в жизни бы не притронулась — готовит только ради детей, Миры и Владека. Зять Януш солидарен с тещей и пьет грузинский чай.

— Жаль, что у вас нет телевизора, — вздыхает Мира, — по субботам всегда интересные передачи.

Она подавляет в себе желание дать знак Янушу и выбраться, наконец, из этого дома. Если схватить на углу такси, они еще успеют к началу сеанса в клубе. Она даже делает кое-какие попытки, но муж упорно не хочет замечать ее выразительных взглядов, он хорошо воспитан и, хотя вся атмосфера в доме тяготит его, решил держаться до конца.

Худой, интеллигентный, в огромных роговых очках Януш Куницкий отлично понимает дух этого иного мира и отдает себе отчет в том, как важен для этих двух пожилых людей их визит сюда. Какой ничтожно малой ценой они могут доставить радость старикам, омраченную, правда, отсутствием младшего сына. Но это уже не его, Януша, дело. С Мирой он познакомился в гостях несколько лет назад и после непродолжительного периода ухаживаний, без страстных клятв, заверений, слез и тому подобных банальных атрибутов, отправились в загс.

И лишь Владек далек от всех этих эмоций. Он у себя дома. Правду сказать, он не прочь бы сбросить сейчас мундир с четырьмя звездочками на погонах и пойти пошататься по улицам, но решил отложить это на завтра, на воскресенье. Когда мать с отцом уйдут в костел, а ему, пробудившись часов в десять, и впрямь нечем будет занять свободное время. Его тоже огорчает отсутствие Гжегожа. Они не виделись больше года, а те несколько писем, которыми они обменялись, конечно, мало что проясняли. Да и писать-то оба были не очень охочи. Случая же повидаться не представилось, хотя Гжегож после окончания института и вернулся в N., но Владека еще до этого перевели в Познань.

— Телевизор, — подхватил отец, — на кой черт нам эта штука, которая только съедает время. У нас других забот немало. Тебе, дочка, конечно...

— Мы приберегаем деньги к переезду на новую квартиру. Посмотрим, может, хватит и на телевизор.

— У меня, к счастью, нет таких забот, — рассмеялся Владек. — Год здесь, два — там. Тут уж не до перин и пуховиков.

— Вот и живешь, как кочевник, — не упустила случая мать. — Хотелось бы уж видеть всех вас пристроенными...

— Ты это о чем, мама? — спросила Мирка.

— О том, чтоб у всех был свой дом, чтоб сыновья поженились, обзавелись детьми. Мы с отцом одной ногой уже в могиле, а внуков пока не дождались.

— Так-таки уж и в могиле, — шутливо запротестовал отец, и получилось, что он скорее с ней соглашается, чем возражает.

— У нас есть еще время, — тихо сказала Мирка, — мне надо сначала закончить докторантуру. Не буду же я всю жизнь ассистентом или вообще домашней хозяйкой.

— Да, конечно, — с готовностью поддержал ее Януш, — другого выхода нет, дорогая.

Владек встал и разлил всем вино, болгарский вермут.

— Надо все же выпить за то, о чем наша мамочка говорит, это дело важное, как бы мы ни откручивались. Меня, может, в меньшей мере и позже, но вас вот-вот схватит в клещи эта вожделенная стабилизация. Новое со всех сторон вторгается в жизнь, да, да, мои дорогие, — Владек откровенно иронизирует, — но старые закостенелые, мещанские идеалы крепко сидят в нашем сознании. И мы привержены им, хотя и не хотим в этом сознаться. Впрочем, в этом нет ничего дурного, каждому хочется жить по-человечески, с удобствами, важно только знать, где цель, а где средства для достижения этой цели.

— Не люблю, когда ты начинаешь невразумительно мудрить, — сухо проговорила Мирка. — От этого один шаг и до ссоры. Побереги эту тему для другого случая.

— Я политработник, и для меня хорош любой случай, — непринужденно рассмеялся Владек. — Жаль, что нет здесь Гжегожа, с ним всегда можно спорить, хоть до утра.

— Нашел, о чем жалеть, — пожала плечами Мирка, а ее муж с повышенным интересом стал рассматривать свои коротко остриженные ногти.

«Надо же, вылез с Гжегожем. Чего доброго устроит еще о нем вечер воспоминаний, как о покойнике... Не политрук, а балда...»

Мирка не задумывается над тем, что неправа и, как всегда, необъективна, когда приходится вставать на сторону одного из братьев. А сейчас делает это даже без необходимости принимать чью-либо сторону. Непроизвольно она тут же, правда, с укором подумала, что Гжегож предпочел встрече с родными общество каких-то своих знакомых, а ведь семья так редко собирается вместе, за общим столом, в доме на Огородной улице.

Воцарилось неловкое молчание. Все стараются не смотреть друг на друга. Старик Гурный прикрыл даже глаза, и кажется, что совсем спит.

— Налей-ка мне еще, — обращается он к сыну, понимая, что пришел его черед говорить.

Однако слишком много понадобилось бы слов, дабы исполнить сей труд, притом наверняка напрасный, поскольку их всех, за исключением, быть может, матери, по-настоящему это не трогает, а для него самого во всей этой истории многое непонятно и неясно.

Гжегож ушел из дома после первого курса. Он не сдал тогда экзамена по химии и остался на второй год. Ни переэкзаменовка, ни апелляция в комиссию не помогли. У него были какие-то нелады с профессором, и с самого начала было ясно, что эту преграду ему не одолеть. Тут-то и произошла размолвка, хотя, вспоминая об этом сейчас, Зигмунт Гурный не вполне уверен, только ли это явилось ее причиной. Ведь уже были предвестники отдаления Гжегожа от дома: приходил он только переночевать или взять деньги, поесть или сменить белье, и получалось, будто ничто другое с домом его не связывало. И тогда-то он, отец, Зигмунт Гурный, после провала Гжегожа на последнем экзамене заявил, что не желает терпеть в доме дармоеда, который не хочет учиться, что у него, у отца, нет средств на вечного студента, и если уж он решился на свою скромную зарплату содержать сыночка пять лет, пока тот будет учиться, то уж никак не намерен мириться с тем, что Гжегож из-за лени будет до бесконечности сидеть на его шее. И вообще неясно, выйдет ли из него толк, если он даже на второй курс не смог перейти. Возможно, Зигмунт Гурный и сменил бы тогда гнев на милость и его не пришлось бы упрашивать, пусть бы только Гжегож стерпел, переждал, пока схлынет гнев. Старик ни одной минуты не сомневался, что после каникул молча согласится, чтобы сын продолжил учебу. Но Гжегож тогда не смирился, хоть и не сказал ни одного лишнего слова. Он только сказал: «Нет так нет, обойдусь и без помощи. Справлюсь как-нибудь сам». На следующий день он упаковал чемодан и уехал в студенческий лагерь на уборку урожая. Оттуда отправился прямо в Краков, о чем уведомил их открыткой с видом Кракова. Там и остался.

Старик глубоко вздыхает. Он обижен, но где-то внутри чувствует неосознанную гордость за своих детей. Все они, все трое, чем-то друг на друга похожи. Суховаты, немного суровы, а уж самостоятельны — сверх меры. Таков и старший, Владек. Сразу после окончания школы, несмотря на мольбы матери и его, отца, уговоры, поступил в военное училище. Мирка, учась еще в институте, переехала в общежитие. Одним словом, разбрелись по свету, хотя и кружат еще вокруг родного дома, не забывают его, так или иначе в нем бывают, и даже Гжегож каждые каникулы присылал открытку, сообщал о переходе на следующий курс и наконец явился собственной персоной с дипломом инженера, сообщив, что будет стажироваться на металлургическом комбинате. Старик испытывает обиду, порой сильнее, порой слабее. Она какая-то подспудная, подсознательная, Зигмунт Гурный не может дать ей точного определения, объективно установить степень вины каждого, ответить на вопрос, почему в этом доме так называемый домашний очаг никогда не разгорался ярким, согревающим пламенем. Подобно тому как и в характере их детей, воспитанных ведь ими самими, откуда-то брались черты, которые он называл теперь изъянами. На все эти вопросы он не может ответить, это выше его возможностей, выше, ибо он их отец, а они его дети, и у него такой же характер, как и у них, иными словами, они из одного и того же теста, и никакой слабости, никакой неуверенности даже по отношению к близким не дается право голоса.

— Надо собираться, — говорит Мирка, — я так объелась, мама, прямо засыпаю, а нам еще ехать на край света.

— Съешьте торт, ну съешьте, а то испортится, — убеждает Мирку мать все тем же железным аргументом, и, слыша его, Мирка с трудом сдерживает смех. — Вечно вы куда-то спешите.

— Приходится думать и о талии, — отказывается Мирка. — Да и поздно уже.

— Да, мама, — приходит на помощь жене Януш. — Завтра нам рано вставать, друзья обещали взять нас с собой на машине в Велькие Млыны.

Они наконец встают и начинают собираться. Мать заворачивает в бумагу остатки сладостей и, невзирая на протесты дочери, сует их ей в сумку.

— У меня осталась тут еще копченая колбаса, она вам пригодится. — Мать бежит на кухню.

Владек тоже встает, застегивает на все пуговицы мундир, поправляет галстук.

— Я провожу вас немного и заодно пройдусь, вечер душный.

— Только смотри не пропадай, — просит старый Гурный. — У тебя тут на каждом шагу дружки.

— Не бойся, отец, не украдут.

— Не дело офицеру водить компанию с такими прощелыгами.

Януш улыбчиво щурит глаза, но ничего не говорит, пока они не выходят на улицу.

— Видишь, Владек, как получается, — Януш толкает его в бок, — ты стал важной персоной, и отец должным образом это ценит. Теперь ты не можешь якшаться с кем попало.

— Вот чертов старик! — взрывается Мирка.

— Что такое? — заботливо спрашивает Януш, а Владек смотрит на нее удивленно.

— Да бросьте вы прикидываться хоть сейчас-то, когда мы одни. — Но те по-прежнему ее не понимали. — Не люблю я сюда ходить и всегда чувствую себя здесь как на поминках, где можно говорить обо всем, кроме покойника. А это все-таки мой брат. И я его люблю, понимаете. А он за год, что живет в своем родном городе, заглядывал домой всего два раза. Вы же считаете, что все в порядке, хотя от того, что было когда-то семьей, остались лишь жалкие осколки.

— Силой тут ничего не сделаешь, сестренка, — спокойно возразил Владек и осторожно взял ее под руку. — Если даже очень захотеть. Мы ничем уже не можем друг другу помочь. Ты права — мы оторвались от родного гнезда, но это неизбежно. Так мне, во всяком случае, кажется.

Януш молча держался в стороне, всем своим видом давая понять, что ему неприятно быть невольным свидетелем этого разговора.

— Может, ты и прав, Владек, — примирительно сказала Мирка, как бы пытаясь загладить свою вспышку, а может быть, просто спрятаться в свою прежнюю удобную скорлупу. — Может, все еще и обойдется. Гжегож пока очень молод, у него есть девушка, смотришь и образумится, найдет самого себя. Но на нас он мог бы больше полагаться... У Януша есть знакомые на металлургическом комбинате, и они говорят, что карьеры там он не сделает... То есть, значит, — поправляется она, — не найдет своего места.

Они подошли к перекрестку. Вдали показался автобус. Все облегченно вздохнули, предвкушая быстрое расставание.

— Автобус, — невольно воскликнул Януш. — Ну, желаю успехов, старик, — он обнял Владека. — И возвращайся с погонами майора, если не хочешь посрамить и нас, и отца!

— Вот-вот. И обязательно приезжай обмывать окончание докторантуры, может, тогда нам удастся собраться всем вместе. Да постарайся наконец приехать не один, — прокричала весело Мирка, — а то мы начнем плохо о тебе думать.

— Придется, видно, постараться, — в тон ей шутливо ответил Владек, — а то ведь не дадите покоя.

Несмотря на поздний час, возвращаться домой ему не хотелось. Он чувствовал, что слова Мирки, брошенные вроде бы и вскользь, не дадут ему уснуть. Мысль о необходимости откровенно и серьезно поговорить с отцом как-то не приходила ему в голову, а ведь в случившемся он, как и Мирка, был на стороне Гжегожа.

У Велёхов еще горел свет. Владек постучал.

«Бронек Велёх — лучший друг Гжегожа. У него бывали с ним секреты даже от меня. Уж он-то, наверное, знает, что происходит с братом. Он, пожалуй, единственный, кто может знать. Хотя, вообще-то, что человек может знать о другом, даже и очень близком?» — начинают одолевать его сомнения, но отступать уже поздно — дверь открывается.

— Бронек дома? — спрашивает он. — Это я, Владек Гурный, — добавляет он тут же, видя удивленное лицо матери Бронека.

— А я тебя и не узнала, парень... Простите, пан Гурный, — смешалась она при виде его мундира.

— Какой я пан, — рассмеялся Владек. — Где ваш прячется?

— Да у себя сидит, входи. Он все над книгами корпит. Чудной какой-то он у меня, — с затаенной лаской сетует женщина. — Что он находит в этих книгах, глаза только портит, а для токаря глаза — все...

— А вы не огорчайтесь. Пусть лучше в книжки заглядывает, чем еще куда...

— Да оно и правда, в этом его не обвинишь, не помню, когда и видела его пьяным. Не то что его родитель, прости господи его грешную душу, тот, почитай, полжизни провел в забегаловках.

Бронек Велёх лежал на тахте. Рядом на тумбочке — лампа, небольшой круг света от нее падает лишь на книгу. В полумраке Бронек тоже не сразу узнал пришедшего, но торопливо вскочил. Визит Владека его обрадовал.

— Садись, да садись же, сейчас чаем угощу. О! Да у тебя, я вижу, еще одна звездочка прибавилась. Жаль в доме нет ничего покрепче, капитан Гурный.

— А когда у тебя было, пижон? — бросил Владек ему вслед, но Бронек был уже на кухне.

Владек оглядел комнату. Со времени его последнего посещения здесь мало что изменилось. Разве что прибавилось книг. Они занимали всю стену, лежали прямо на полу. Перед книжным шкафом высилась целая гора.

«Этому парню в чем-то можно позавидовать. — Владек задумывается, пытаясь четче сформулировать мысль. — Человек, который постоянно верен себе. Неизменно. С головой ушел в мир механизмов, станков и книг. И ничто ему больше не нужно, внутренний его мир куда богаче, чем у всех нас, интеллигентов. Я знаю кое-кого с дипломами в карманах, которые даже в руках не держали столько книг, сколько он перечитал... Да и не в том только дело, не в одних книгах. В него можно смотреть как в зеркало, всегда знаешь, что увидишь. Это важно, человек знает, чего хочет, и ничто не собьет его с пути. А это кое-чего стоит! Быть самим собой, всегда и везде, не сетовать на свою судьбу и попусту не кичиться».

— Сейчас будет чай. Давай закурим, а? Открою только пошире окно, а то я и так тут надымил.

— Чем же ты занимаешься в такое время? Я и не рассчитывал застать тебя дома, — улыбнулся Владек. — Думал ты куда-нибудь завалился ради субботы.

— Ну, а ты что здесь делаешь? — И они оба рассмеялись.

— Похоже, мы оба с тобой останемся старыми холостяками, — заметил Владек, разводя руками. — Сестра мне сегодня так предрекла.

— О, значит, у вас был сегодня семейный сбор. По какому случаю? — удивился Бронек.

— Сбор не сбор, просто у меня несколько дней отпуска, вот я и заглянул к старикам.

— Правильно сделал. А то они живут вроде как неприкаянные.

— А Гжегож?

— Это я у тебя, наверно, должен спросить.

— Да ладно тебе, ты же все знаешь.

— Ну вообще-то вроде без перемен.

— Скажи, как у него? Только откровенно...

Бронек задумался. Ему хотелось все, что он думает, поведать брату своего друга, но он толком не знает, как это сделать. Чувствовать он чувствует, что происходит с Гжегожем, и это, вероятно, даже точнее, чем его суждения, но он совершенно беспомощен, когда все это надо выразить словами. Все же он делает попытку как-то справиться с этой задачей, поскольку понимает, что Владек пришел к нему в основном за этим. У Владека есть здесь более близкие друзья, и будь у него другие заботы, он конечно скорее нашел бы дорогу к ним, а не сюда.

— Честно говоря, не очень. Стал какой-то чудной. Даже меня избегает. Понимаешь... Хотя вроде и встречаемся мы часто, но радости от этих встреч мало... Мне кажется, он перестал быть искренним со мной, и что хуже — пожалуй, и с самим собой.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да я и сам толком не пойму! Ты же знаешь, какой у него характер. Упорство вроде бы и добродетель, но с нею человеку чертовски трудно жить. Особенно когда нет уверенности, что борешься за правое дело... Внешне вроде бы ничего и не произошло. Но он как бы ждет, когда же наконец чаша весов перетянет в ту или иную сторону. Торчит посреди реки и не знает, к какому берегу пристать: к низкому, легко доступному, куда, похоже, ему не очень хочется, или к высокому, трудноодолимому, на который, может, и не удастся выкарабкаться.

Бронек несколько смущен своими чересчур уж книжно выраженными соображениями, но Владек подхватывает его образные сравнения:

— Только бы не сел на мель.

— Только бы, — повторяет за ним Бронек, повторяет те же слова, но для каждого они имеют совершенно иной смысл.