Леон Вальчак громко хлопает дверью и сбегает по лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки, будто и впрямь куда-то ужасно спешит. Этим довольно несовершенным способом он пытается хоть как-то заглушить в себе раздражение, вызванное ссорой с Ядвигой. Он тем более недоволен собой, что много раз давал себе слово не ввязываться в ссоры, не срываться, пропускать мимо ушей даже самые несправедливые ее упреки. Хотя бы ради сохранения мира, а не потому, конечно, что он согласен хоть с одним ее словом.

На сей раз ссора была необычной, хотя Ядвига и пыталась облечь ее в форму их всегдашних недоразумений, и потому с самого начала держалась в обычном своем стиле.

«Ну и стерва, — трясется Леон в бессильной ярости, — надо же что придумала?! Может, решила, что господь бог сотворил меня только затем, чтобы ей жизнь услаждать. Будто на этом свете у меня только одна забота, как бы выполнить все ее капризы. Нет, ей не дождаться, чтобы я превратился в покорного мерина. Я ей покажу!» — бормочет Леон, идя куда глаза глядят. На углу Огородной и Краковской, одной из главных улиц города N., у пивного киоска, где обычно встречаются все, кто не знает, как скоротать свободный вечер, он останавливается и думает, куда же все-таки податься. Он один, совершенно один. За девять лет супружества, и особенно в последние несколько лет, Ядвига делала все, чтобы изолировать его от знакомых, поссорить с самыми близкими друзьями, восстановила их против себя, а значит, и против него, Вечными скандалами она воздвигла в конце концов между ними непреодолимую стену. Правда, частые вспышки гнева и раздражения обычно гасли так же быстро, как и возникали. И лучшим огнетушителем для этих кратковременных пожаров служила пустота, образованная вокруг него усилиями Ядвиги. Но все прежние ссоры не шли ни в какое сравнение с только что произошедшей. Ядвига преступила границу его уступчивости, на которую он до этой поры с трудом, но как-то все-таки соглашался. А главное, это вышло за рамки его, сталевара Леона Вальчака, семьи, вырвалось из того маленького мирка, в котором жили два взрослых человека, с каждым днем становившихся все более чужими.

«Как это могло случиться?» — задает себе вопрос Леон, немного успокоившись. — Как получается, что двое людей, любящих друг друга, света белого не видящих один без другого, прожив совместно несколько лет, вместо того чтобы слиться в единое целое, начинают отдаляться и даже разбегаться?.. Она же знает, что я член партии, у всех на виду. Тогда ей это не помешало. Вот так оно и бывает, если человек один раз поступится своими идеалами — он имеет в виду свое согласие около десяти лет назад на венчание в костеле, — а потом это так и тянется за ним. Перестают считаться с его принципами и даже начинают, как вот теперь, обманывать. Она же знала, что я ни за что на это не соглашусь. Тогда я был влюбленным сопляком, которым можно было вертеть как угодно... Что я, собственно, собой представлял? — с горечью думает Леон. — Во всяком случае, и десятой доли не понимал из того, что теперь».

О том, что его сына, девятилетнего Стефана, готовят к первому причастию, он узнал случайно от одной из соседок. Леон молча выслушал ее болтовню о том, какое это важное событие в жизни ребенка, и поднялся к себе наверх. Хотя все в нем так и кипело, он попытался разговаривать с женой спокойно, понимая, что ссора ни к чему не приведет. Ядвига слушала его поначалу с безразличием, а потом, когда он невольно повысил голос и стал приводить все более веские аргументы, со страдальческим выражением на лице.

В какой-то момент он сказал ей: «Я член партии, ты это понимаешь? Настоящий член партии, а не из тех, что на собраниях глотку надрывают за социализм, а выйдя с завода, бегут к ксендзу исповедоваться в своих грехах. Таким я был в Союзе молодежи, таким я остался и сейчас. У меня одно лицо и дома и на работе, я не двуликий Янус. И я не могу согласиться, чтобы над моим ребенком колдовали ксендзы. Я несу за него ответственность и хочу уберечь его от всех тех переживаний, какие выпали на мою долю, когда пришло время порывать с предрассудками, вбитыми с детства... Одним словом, дело вовсе не в том, что меня могут осудить товарищи, а прежде всего в благе ребенка. А ты боишься попасть на язык кумушкам, слушаешь своих родителей, тебе, видишь ли, стыдно перед приходским ксендзом, когда он обходит стороной нашу квартиру при колядовании. Ты слушаешь тех, кто запугивает тебя божьей карой, а не тех, кто взывает к твоему разуму. В этом вся беда! И это пора менять. Жизнь не стоит на месте, пойми это, жена!»

И тут Ядвига, поначалу растерявшись было от неожиданности, но отнюдь не убежденная его аргументами, дала волю всем своим даже самым затаенным обидам.

— А что ты имеешь?! Очень тебе помогли твои товарищи?! Как ты был подручным, так подручным и остался, делаешь самую грязную работу! А держишься за них как репей, прилип к ним неизвестно ради чего и готов им всего себя отдать. Не обманывай себя и меня: не о благе ребенка ты думаешь! Просто боишься, чтобы они тебя не выгнали. Они для тебя — все, а домом ты мало интересуешься. Дом у тебя вроде общежития, где можно хорошо поесть и выспаться. И я, и ребенок тебе не нужны... Вон Яниц, например, тоже член партии и даже какой-то начальник, а каждое воскресенье ходит с женой в костел. И живут они чинно, как все люди...

— Так ты считаешь? — У него даже горло перехватило. — Это для меня пример? Паршивый флюгер, который крутится, куда ветер дует. Ты думаешь, если я рабочий, то глупее его? И папочка твой выше меня — а как же — ведь у него эта жалкая лавчонка!

— Оставь в покое моих родителей!..

На этом разговор и закончился, а вернее, был прерван, так как Леон хлопнул дверью и вот сейчас он вглядывается в улицу, курит вторую кряду сигарету, воспроизводит в памяти отдельные эпизоды ссоры, словно наяву видит резкие жесты, упрямо сжатые губы, и все более убеждается: как ни кинь, правда на его стороне.

«Эгоистка, ограниченный человек... А может, тут и моя вина? — приходит ему вдруг в голову. — Мало с ней говорил, не посвящал в свои дела? Я иду вперед, а она тащится за мной как укор совести. Ведь и правда, она все время дома: кухня, ребенок, готовка, уборка, да еще эти визиты к родителям, которых в чем угодно можно упрекнуть, только не в добром расположении ко мне и к моим делам. Значит, дом для меня все равно что общежитие... Ну а как быть с таким человеком, если не замкнуться в себе, лишь бы избежать этих бесконечных вспышек гнева, этих ссор, которые длятся потом неделями. Но ведь я все еще люблю ее... Не знаю, как найти выход из этого положения. Но одно ясно, рано или поздно, вопрос придется ставить по-мужски, как сегодня: или мы будем разговаривать по-человечески, и ты станешь вести себя как нормальная женщина, или я выматываюсь из дому ко всем чертям!.. А ведь умеет же поддеть, стерва. Она думает, я вступил в партию, чтобы сделать карьеру». — Леон криво улыбается, но тупая боль в груди долго не утихает. Поболтавшись по улицам еще с полчаса, Леон выбирает самое простое — заглянуть к Бялому. Казик живет с матерью через два дома.

— Ты о чем это задумался, Леон? — вывел его из задумчивости веселый голос. — Того и гляди под машину попадешь.

На другой стороне улицы стоял Яниц, держа руку на плече жены. Леон подошел, поздоровался с Вероникой, крепко пожал руку старику.

— Куда это ты нацелился? В субботу?

— Если есть желание, идемте со мной, пан Яниц, — и он с опаской посмотрел на Веронику, будто заранее предугадывал ее реакцию.

— Он как раз для вашей компании, — сморщила та брови. — Каким вы его мне привели после последней получки? Я уж думала «Скорую помощь» вызывать, до того было плохо бедняге.

— Ты здорово, мать, преувеличиваешь, — замялся Яниц.

— Ну как, идем? — спросил Леон вызывающе.

— В Бялому? — протянул Яниц и отрицательно покачал головой. — Тоже выбрал себе дружка... Знаешь, с меня хватит, что я с вами по восемь часов в сутки маюсь. Давай лучше к нам.

— А что это вы так против Бялого? — обеспокоенно спросил Леон, давая понять, что от приглашения отказывается.

Почему сегодня все против него? Осуждают его дружбу.

— Какие у вас претензии к этому парню? Он такой же, как и все мы, даже Гурный последнее время на его стороне, а вы?..

— Ну чего мы здесь на улице будем выяснять? — махнул рукой Яниц. — Пошли, мать, — он протянул Леону руку, — привет. В другой раз поговорим о твоем дружке. Если, конечно, ты захочешь. Я ведь могу и ошибаться. Мне бы очень хотелось, честно говоря, чтобы я был неправ насчет этого парня.

— До свидания, — буркнул Леон. — Быть может, попозже зайду.

«Если уж у кого и есть претензии к Бялому, так это в первую очередь у меня... Только какие? Что меня обошел, ловчее оказался в подходящий момент, в передовые сталевары вышел, когда еще ничего не умел, как тогда все мы, молодые. И уж если осуждать его, то только за то, что дурь в башку ударила, не дорожил он оказанным ему доверием, не учился, думая, что так будет всегда, что слава ему поможет — так вот за то, что спасовал перед трудностями, за то, что бросил все к чертям и ушел на другую фабрику, на легкие хлеба, — так он, наверное, думал. Значит, уж если, черт побери, осуждать Бялого, то только за то, что не использовал возможностей, которые ему были предоставлены. А такое он в жизни больше не получит. И я тоже... Ну а за каким дьяволом она, эта возможность, мне нужна, неужели так не проживу? Без протекции?» — рассуждает Леон, вспоминая те годы.

В те годы скоростными темпами расширялся металлургический комбинат «Страдом», доменные печи, прокатный цех, мартеновский цех, кокосовые печи, агломерационные печи, все начинали сначала. Вырос новый цех, огромный корпус с шестью мартенами, возле старого, вросшего в землю. И совсем не было людей, не было нужных людей, профессионально подготовленных, опытных. Делали ставку на молодежь, другого выхода не было. Тогда трудно было разобраться, кто хороший, кто плохой. И Бялый был один из них. Он был ловкий паренек, быстро освоился с профессией сталевара и гнал печь как черт: то прожжет свод, то выведет из строя форсунки, да и сталь он варил плохую для шахтных креплений, далеко ему было до настоящей, которая была нужна. Но его фотография — симпатичная и вечно улыбающаяся рожа — долго висела в аллее передовиков труда перед комбинатом. Потом был слет молодежи, он был делегатом, произнес речь, его наградили. Теперь он ходил в ореоле славы, о нем писали в газетах, ибо выбрали в руководящие органы Союза молодежи. Он стал символом того, что молодежи дано дерзать, расти, все это он наглядно продемонстрировал перед ними. Через несколько лет после такой напряженной работы махина комбината перешла на нормальный ритм. Таков закон времени, времени стремительных перемен. Происходила перестройка, и смысл этих перемен только сейчас становился ясен и убедителен.

Леон входит в ворота унылого старого дома.

Поднимаясь по стертым ступенькам довольно темного подъезда, он улыбается, вспомнив, как однажды Бялый зашел к ним в цех в праздничном костюме — он в тот день был выходной — и пригласил всех на новоселье, на новую квартиру, выделенную ему тогда как передовику.

«Посмотрите, какие у меня хоромы», — водил он их по огромной трехкомнатной квартире с блестящим паркетным полом, кое-где прикрытым еще газетами. Мебели было немного: железная кровать, несколько стульев с кривыми ножками и пара кастрюль. Все это составлено было в кухне, поскольку Бялый не хотел захламлять рухлядью всю квартиру.

Они уже здорово тогда подвыпили, как вдруг Полевяк, грузчик с копрового двора, которого непонятно зачем Казик пригласил на новоселье, начал жаловаться, что со своим семейством из семи человек живет в одной небольшой комнатке с печным отоплением и без водопровода. Казик, выслушав его, на минуту задумался, потом лицо у него вдруг просияло и он спокойно, без всякой рисовки сунул Полевяку в руки связку ключей: «Бери, старик, эту квартиру, мне она ни к чему. Я холостяк, мать переезжать сюда не хочет. А твоему семейству пригодится. Только давай бегом за водкой, теперь это твое жилье, тебе его дальше и обмывать».

И свое слово сдержал. Сумел все оформить, а сам вернулся к матери, в родной дом.

«Да, молодец был Казик, — вспоминает Леон, стуча в дверь, — и как он поскользнулся, просто понять невозможно. Чего только в жизни не бывает».

Дверь открыл Казик. Они почти ровесники, но Леон кажется старше, он выше ростом и в последнее время чуть раздался вширь.

— Что случилось? — Казик удивлен или просто делает вид. — Наверно, Ядя допекла, если уж сбежал из дома... Угадал? Да и вид у тебя будто на похоронах.

— Хорошо встречаешь, — бурчит Леон.

— Входи, входи.

— Ты один? — предусмотрительно спрашивает Леон.

— Заходи, все свои.

От Казика слегка попахивает спиртным, но держится он хорошо, видно, только начали. В комнате действительно все свои, и Леон знает каждого как свои пять пальцев. Появление его встречают удивленными взглядами — давно не бывал он в их компании. Пожалуй, несколько лет не заглядывал ни в «Металлург», ни в «Популярный». Но здороваются с ним приветливо, хотя не обходится без дружеских шуточек и насмешек.

— Ну что, друзья, предлагаю выпить за здоровье нашего заместителя секретаря партийной организации, — поднимает стакан Казик, протягивая Леону фаянсовую кружку. Он встает, видимо, собираясь произнести длинный тост, и неожиданно заканчивает: — А то он сидит с таким мрачным видом, будто ему плохо в нашей компании.

— А может, это оттого, что он везде второй, — подхватывает шутку Мизера, сидящий напротив Леона, — второй сталевар, второй секретарь и... второй муж своей жены, — заканчивает он под раскатистый смех всей компании.

— Ну, с первым сталеваром он быстро справится, Яниц уже в годах, — смеется Казик, — а вот с остальным — дело похуже.

У Леона потемнело в глазах. Этот сопляк Мизера, эта пустышка, которого и в бригаде-то едва терпели, посмел его так нагло поддеть! Надо встать и врезать ему, но, пожалуй, не стоит, смешно связываться с таким замухрышкой, над ним и так все смеются; того и гляди, мол, он вслед за лопатой полетит в печь, если посильнее размахнется. Леон до хруста в суставах сжимает в руке кружку и выпивает.

— Такой уж я неудачник, — бурчит он, — а ты, Мизера, полегче, побереги язык, а то как бы тебе его не оттяпали.

«И что он ко мне привязался?» — не может взять в толк Леон. Ему редко доводилось слышать замечания по поводу того, что он женился на женщине, которая прежде была замужем. Да и какое это имело значение? Внешне они с Ядвигой выглядели вполне подходящей парой. Неужели этот сопляк хотел дать ему понять, что около Ядвиги кто-то вертится? Косвенно намекнуть, хоть и не очень деликатно, какая у его жены репутация. «Да ну его к чертям, щенка, — гнал Леон от себя эти назойливые мысли. — У меня поважнее есть заботы. Хотя, — тут он чувствует, как опять накатывается волна ревности, — это, пожалуй, здорово выбьет меня из равновесия. Неужели она способна на такую подлость? Ведь я ее спас от этого разбойника, пьяницы, который в конце концов и ее бы продал, пока совсем бы не спился. А мы столько лет вместе... Да, хороша была бы благодарность, что и говорить!»

Пили в этот вечер много, безалаберно, несколько раз бегали за «добавкой». Разошлись только под утро. Леон плохо помнил, как добрался до дома.