Эту пору дня, после полудня, он любил больше всего. Изматывающая жара спала, солнце перевалило на другую половину неба и медленно тонуло в багровом закате; вечерняя прохлада, обычно отзывавшаяся болью в суставах, еще не давала себя знать. Франтишек Яниц сидел покойно и удобно на низенькой скамеечке, давно посеревшей от непогоды, курил и без особого интереса озирал малопривлекательный и будничный пейзаж садово-огородных участков.

Жена его, Вероника, копалась в дальнем конце участка, поливая помидорные кусты; они поднялись уже довольно высоко и были усеяны небольшими зелеными плодами. Пятидесятилетний Яниц не без удовольствия поглядывал на стройную фигуру жены, женщины года на два помоложе, которая тяжело работала всю жизнь, но сохранила ловкое, сильное тело и ровный характер. Вот и сейчас она повернула лицо, и он ясно увидел ее четкий профиль, густые, пышные волосы, кое-где слегка тронутые сединой. Она выпрямилась, поставила лейку на землю.

— Ну-ка, мой старичок, давай шевелись, — весело крикнула она мужу, — не за тем же ты сюда приехал, чтобы бить баклуши и курить одну сигарету за другой. Смотри, салат весь зарос сорняками.

Яниц только рукой махнул, будто отгоняя надоедливых комаров, в которых, кстати сказать, недостатка здесь не было, и потянулся за газетой, которую только что выпустил из рук. Это был последний номер его любимого «Спорта».

«Опять проиграли. — Он смотрит на снимок, где запечатлен момент игры заводской команды с лидером второй лиги. — Не получается у них в этом году, вылетят. Так им и надо, — злится он, — совсем не тренируются. Больше в забегаловках торчат или в клубе режутся в карты, чем на поле бывают. Вот когда мой Метек играл, это была команда...» Он опускает газету, воспоминание о погибшем сыне болью отзывается в сердце. Эта незаживающая, нерубцующаяся рана все ноет, едва ее коснешься. Он отводит глаза от газеты и смотрит вдаль, на реку, где молодежь, как когда-то и его сын, катается на байдарках, на парусных лодках...

Метек Яниц работал вместе с ним в мартеновском цехе. Он не особенно пошел вверх, хотя у него были все возможности. Парня больше занимал футбол, чем учеба в школе. Он даже бросил вечерний техникум и, окончив позже курсы, стал работать оператором на мостовом кране. Яниц не очень тогда огорчался, поскольку сын его попал в первую команду и вскоре стал ведущим игроком. Про себя Яниц решил, что Метек сделал правильный выбор, особенно когда через два года сына зачислили в сборную молодежную страны и в газетах стало часто появляться его имя. А в цехе Метека перевели на менее тяжелую работу, но с той же зарплатой — в ОТК. И хотя он, Франтишек Яниц, потомственный сталевар, мастер мартеновского дела, в глубине души всегда презирал «бездельников» — как он окрестил контролеров, — сидящих у них на шее и вечно надоедавших со своей технологией — упаси боже, чего бы не нарушить, — в данном случае он испытывал гордость за сына, когда тот проходил по цеху с паспортами плавок, в которых отражались все итоги и окончательная оценка работы большого коллектива.

Он думал, что не переживет того дня. Парни отправились на мотоциклах прогуляться к Золотому Потоку. На обратном пути кто-то из лихачества перед девушками предложил устроить гонки. В итоге его сына не стало.

И потом была еще эта неделя в больнице. Фиолетовое опухшее лицо, прерывистое дыхание, временами бред, стоны. Метек умирал. Яниц никак не мог в это поверить, его все не покидала искра надежды вопреки однозначному заключению врачей. До сознания никак не доходило, что молодой, здоровый, крепкий парень, всегда приветливый и добрый, все время куда-то спешащий, увлеченный, может исчезнуть и после него ничего не останется, ровно ничего. Это казалось невероятным, и это случилось.

— Ты что, вроде бы не в себе? — спрашивает жена и садится рядом. — Я на сегодня закончила, Что с тобой?

— Да ничего, так что-то задумался. Мало ли у человека забот, — вздохнул он кротко. — Дай-ка тяпку, пойду поковыряюсь немного, чтобы ты не ворчала.

«Правильно мы решили с этим участком, человеку надо где-то отдохнуть, спокойно посидеть, подумать, попить чайку в беседке с друзьями... Только как это теперь спасти? Они думают: член заводского комитета — важная персона, стоит шевельнуть пальцем и реконструкцию комбината тут же отменят, — усмехается он и с грустью окидывает взглядом участки — недолго ждать, год, самое большее два, и появятся здесь бульдозеры. Завод дал нам все — работу, хлеб, но если уж требует чего, придется отдать, перечить не приходится. Но разве Веронике это объяснишь? Всплакнет поди, когда придется беседку на доски разбирать... Ну, а Бася, она-то будет рада. Ее ведь палкой сюда не загонишь, чтобы хоть ради здоровья покопалась немного в земле».

Он смотрит на часы. Солнце совсем опустилось к горизонту. Становится прохладно, воздух свежеет и приятно бодрит, не то что клубы едкого дыма там. Здесь хорошо отдыхается. Особенно сегодня, впереди свободное воскресенье, тридцать шесть часов не так уж мало.

От главных ворот, над которыми красуется огромная вывеска «Садово-огородные участки металлургического комбината «Страдом», идет девушка в белом коротеньком платьице. Яниц прищуривает глаза, фигурка кажется ему знакомой. Да это же Барбара, узнает наконец он. Она всегда как-то по-особому, на свой манер размахивает красной сумкой и, хотя отсюда ему не слышно, наверняка напевает песенку, одну из тех модных мелодий, которые с утра до вечера гремят по радио.

Барбара идет быстро, ее подвижная фигура все ближе и ближе. У Яница снова перехватывает горло. Он пытается отогнать назойливо лезущую нелепую мысль. Он любил их обоих, но гордостью его, конечно, был сын, с которым ему, как немногим отцам, всегда удавалось ладить. Метек весь был перед ним как на ладони, был его опорой в старости, а эта девчонка, едва начала превращаться в женщину, становилась все более непонятной и загадочной. А в последнее время от нее и вообще одни только огорчения и никаких радостей.

— Зенека здесь нет? — удивленно спрашивает она. Факт этот ей явно не по нраву.

— Ты же видишь, — отвечает мать. — Ишь ты, вырядилась, как на гулянку, лучше бы нам помогла.

— Да будет тебе, ты же знаешь, что я иду на танцы... Да и что здесь делать? — пренебрежительно кривит губы Барбара. — К тому же у меня и времени нет. Экзамены кто будет сдавать?

— Если бы ты занималась, — прерывает ее мать, — я бы слова тебе не сказала, но ведь у тебя только гулянки на уме. Да еще с кем!

— Как это с кем? — улыбаясь, вмешался Яниц, издали услышавший конец фразы: мать и дочь разговаривали довольно громко. — Об этом парне не дам худого слова сказать. Из него получится славный сталевар. И техникум он наш ведь уже заканчивает.

— Не в том дело, какая у него профессия и что он заканчивает, — несколько смущенно возражает жена. — Он мне вообще не нравится: какой-то никакой, понятно? Всем всегда приветливо улыбается, со всеми соглашается. Тебе нужен другой человек, который крепко бы тебя в руках держал. А это сопляк, у него молоко еще на губах не обсохло.

— Ты сама-то хороша, — весело смеется Барбара, — морали читаешь, а в семье чистый деспот. Наш папочка во всей округе самый разнесчастный подкаблучник.

— Вы меня в свои дела не путайте, — добродушно улыбается Яниц. — А вон и наш орел, легок на помине...

— Не нравится мне, что он все время за тобой ходит. Замуж тебе еще рано, школу надо кончать. Но и крутить парню голову ради забавы тоже не годится... Подумай серьезно, Бася...

— Серьезно, серьезно, — повторяет Барбара, передразнивая мать. Ей определенно не нравится этот разговор.

Зенек Лис принадлежал к наиболее упорным ее поклонникам. Они вместе учились в школе, но после смерти отца Зенек из восьмого класса перешел в техникум при комбинате — хотел побыстрее начать работать, чтобы зарабатывать и помогать матери. И все удивлялись, что этот рано повзрослевший парень влюблен в девчонку, которой, если говорить начистоту, еще в куклы надо играть, а не бегать на свидания. А позже, когда Барбаре исполнилось шестнадцать лет, над Зенеком смеялись уже открыто, его упорство не приносило ожидаемых результатов: теперь он был одним из многих парней, кружащих вокруг этой девушки. Но Зенека нельзя было отнести к людям, которые легко сдают свои позиции. Делая вид, что многого не замечает, а многому не придает значения, он по-прежнему сопровождал ее повсюду, ходил с ней в кино, в кафе, а в субботу — на танцы в заводской клуб.

Зенек подошел к дому, издали здороваясь со всем семейством. Барбара окинула его критическим взглядом. На нем был синий двубортный костюм, белая рубашка, крепко стянутая у ворота бордовым галстуком. Судя по вспотевшему лицу и слипшимся прядям светлых волос, падающих на выпуклый, упрямый лоб, он чувствовал себя в этом костюме не совсем ловко. Не дожидаясь приглашения, Зенек сел на скамейку рядом с Яницем и вступил с ним в беседу, демонстративно не замечая женщин, хотя пришел он сюда, собственно говоря, только ради Барбары. Но здесь это считалось правилом хорошего тона.

— Я был сегодня на собрании заводского комитета, — сказал Зенек, не скрывая возмущения, — подводили итоги за полугодие. Если дело дальше так пойдет, мы выиграем соревнование не раньше, чем через десять лет. Можете себе представить — мы на третьем месте от конца.

— А ты сразу хотел бы первое да еще премию, — рассмеялся Яниц, хотя эта новость была тоже ему неприятна. — Кому-то надо быть первым, кому-то последним, все правильно. Главное — хорошо выполнить работу, парень. Варить хорошую сталь, вот что надо, качество давать, а не только количество.

— Да что вы толкуете, — с досадой воскликнул Зенек, — будто не знаете, в чем дело. Ведь это не мы виноваты, не наша бригада. Мы не хуже других.

— Может, и так... А кто ж тогда виноват. — Он внимательно, но с явным неодобрением посмотрел на Зенека, хотя вообще-то любил этого запальчивого паренька, который совсем недавно приобщился к профессии сталевара, но стал уже полезным членом его бригады.

А неудовольствие Яница сейчас проистекало от того, что он, как и большинство пожилых, опытных людей, не любил слишком поспешных суждений. И ненужных эмоций. Сталь эмоций не любит. Да, быстрота это, конечно, быстрота в действиях, когда ясна обстановка и точно указана цель, но без нервов, без истерики.

— Кого нам дали мастером? Ну, скажите сами. Я понимаю... — Он махнул рукой, не докончив мысли, словно она, эта мысль, подрывала заранее продуманную линию обороны или наступления, смотря как на это взглянуть. — Но с Гурным мы мало чего наработаем. Помните, как у него шло со стажировкой? А разница какая — что, он сразу так и поумнел? Сдал экзамены и готово, может теперь руководить таким коллективом?

— Он ведь инженер, — Яниц сказал это без особой убежденности, скорее просто справедливости ради. — За красивые глаза дипломов не дают. Значит, он заслужил. Я не раз видел Гурного, когда его брали в оборот. Съесть он себя не дал.

— Да что там! Вы говорите так, будто не знаете, что у нас требуется от мастера. Дали бы нам Пёнтека или Мусялка, вот тогда бы сразу было другое дело. И зарплата стала бы побольше.

— Это тот Гурный, отец которого живет на нашей улице? — спросила Барбара, она поначалу прислушивалась к их беседе со скучающим лицом, но тут вдруг проявила интерес.

— Вроде да, — буркнул Зенек.

— Как это — вроде? — удивился Яниц. — Он, правда, уже несколько лет не живет здесь, но вы должны его помнить... Он чуть постарше вас, но парень наш.

— Он поссорился с родителями, когда учился еще в институте, — вмешалась жена Яница, — и с тех пор редко здесь бывает... Странная у них семья. Брат остался служить в армии, сестра рано выскочила замуж, только мать ее и видела, как и сыновей.

— Странная, говоришь, — нахмурился Яниц. — Что ж тут странного? Разбрелись дети по свету, свили свои гнезда. Но Гжегож, видишь вот, вернулся сюда из Кракова. И хотя живет в рабочем общежитии, из города не уезжает. Это кое о чем говорит.

— На наше несчастье, — не унимался Зенек. — Одна надежда, что у нашего начальника лопнет терпение и они его пошлют ко всем чертям. Или назначат мастером на копровый двор, где дробят лом — там ничего не завалишь, — Зенек рассмеялся с облегчением, словно это свершилось.

— Какой же ты дурак, — неожиданно зло сказала Барбара, повернулась и быстро пошла вперед.

— Что это она? — Зенек обратился к Яницу.

Старик лишь пожал плечами, но на губах у него играла едва приметная ухмылка.

— Беги за ней, малый, — сказала Вероника. — Что за взбалмошная девчонка! У меня другой раз руки так и чешутся отшлепать ее.

— Ладно, мать, успокойся, — урезонивал ее Яниц, когда Зенек побежал за Барбарой. — Знаю я, как ты любишь ее... как мы ее любим, — поправился он. — В ней вся наша надежда. Одна она у нас осталась.

— Ты опять за свое. Перестань! — сказала Вероника на удивление резко, впервые за много лет обратилась она так к мужу.

Яниц не оскорбился и ничего ей не сказал, он лишь молча взял лейку и направился к колонке, чтобы не видеть ее глаз, полных слез, и дрожащих от еле сдерживаемых рыданий губ.

Зенек вскоре догнал Барбару.

— Ты что? — схватил он ее за руку.

Она замедлила шаг, возбуждение сошло с ее лица, но продолжала идти молча. И только когда они подошли почти к самому мосту, на губах ее появилась легкая улыбка и она вновь принялась в такт шагам размахивать своей лакированной сумкой.

Спросив о Гурном, она просто хотела убедиться, о том ли Гурном идет речь. Барбара хорошо помнила Гжегожа Гурного. Именно она его, а не наоборот. Гжегож был уже почти взрослым парнем, кончал школу, когда ей еще заплетали косички. Но Барбара, как сейчас, помнит тот летний день, когда Метек взял ее с собой на реку. Их там собралось несколько человек, все с одной улицы, они играли в карты на расстеленном одеяле, а она возилась рядом и, пользуясь тем, что никто не обращал на нее внимания, все более приближалась к крутому обрывистому берегу. Река здесь была глубокой, поскольку чуть ниже течение перегораживала плотина. Сейчас, как и тогда, она так и не понимает, как все случилось. Возможно, она потянулась за цветком на краю обрыва, за бабочкой или радужной стрекозой? Во всяком случае, они услышали только ее крик. Именно Гжегож вытащил ее тогда из воды — он лучше всех нырял. И когда она наконец пришла в себя, он же собственноручно и очень больно отшлепал ее по мокрой еще попке. Так и кончилось это коротенькое, вспыхнувшее теперь, как моментальный снимок, приключение, не имевшее никаких последствий, поскольку Метек, боясь скандала дома, уговорил всех молчать. Это обещание было соблюдено.

«Не скажу ему. Ему это совсем не интересно. Он наверняка скажет — подумаешь, не он бы тебя вытащил, так кто-нибудь другой, там же были и еще ребята. Да и сам Гжегож вряд ли помнит этот пустячный случай».

— Ничего, — отвечает она наконец Зенеку, — извини меня. Просто я сегодня в плохом настроении. Может, лучше не пойдем на танцы? А то боюсь, испорчу тебе вечер.

Но он все-таки уговорил ее пойти. Домой они возвращались чуть ли не на рассвете. Возле ее дома остановились, Барбара принялась искать в сумочке ключ.

— Подожди, — попросил Зенек, когда она совсем уже было собралась открыть калитку. — Я хочу тебе кое-что сказать... Вернее, спросить. — Он неестественно нервно засмеялся и отпустил ее руку. — Так больше не может продолжаться, — выдавил он наконец из себя, видя ее насмешливый взгляд, который вместо того, чтобы совсем его смутить, напротив, толкнул на отчаянный шаг. — Я живу вдвоем с матерью, у нас две комнаты, я неплохо зарабатываю. И вполне самостоятельный... Ты все время держишь меня в напряжении, я не могу больше так. Через несколько дней ты кончишь школу... Давай поженимся, Бася, — сказал он очень мягко, просто, непосредственно, и она не смогла ответить насмешкой, как хотела поначалу после первых его слов.

— Я не играю с тобой, Зенек, — сказала она серьезно. — Хотя моя мать меня в этом и упрекает. Но все же я не так представляю себе мужчину, с которым хотела бы связать свою жизнь. Пойми меня правильно: не совсем так.

Она торопливо поцеловала его в губы и, прежде чем он успел что-нибудь сказать или задержать ее, захлопнула за собой калитку.