Он машинально взглянул на лист бумаги, испещренный множеством разноцветных линий. Для человека посвященного эта цветная мозаика графиков была понятной и могла достаточно точно поведать о работе всего цеха. Но сейчас, за десять минут до начала смены, всем было не до графиков.

«За какие заслуги я здесь? — Гжегож поднимает голову и обводит взглядом сидящих за столом. — Просто какая-то ирония судьбы! Еще вчера я одиноко сидел, примостившись на краю скамьи у стены, похожий на запуганного зайца, я, чуть ли не преступник, один из виновников гибели человека. И вот за какие-то сутки все вдруг мгновенно изменилось, будто в волшебном калейдоскопе. Они смотрят на меня удивительно знакомым взглядом. Неужели все еще с опаской и недоверием?»

— Не хочу, — прямо ответил он вчера Борецкому, только что назначенному на должность начальника мартеновского цеха. — Я, конечно, не считаю себя глупее Пёнтека, но он намного опытнее меня. Если он и совершит ошибку, она не будет чревата тяжкими последствиями. А я не могу этого гарантировать. И вы понимаете почему. За доказательствами далеко ходить не надо.

— У меня на этот счет своя точка зрения, — прервал его Борецкий, пытаясь сохранять видимость спокойствия. Для каждого, знающего права начальника цеха, этот разговор-дискуссия мог бы показаться по меньшей мере странным. Таков уж был здесь порядок: вопросы ясные доводились до сведения и для исполнения кратко. И Борецкий не волен был изменить что-либо в прежнем порядке вещей. — Риск, конечно, есть. Ну и что из этого? Кто из нас принимает решения со стопроцентной уверенностью? Это нормальное явление. — Он развел руками, давая понять, что он тут ни при чем, таковы правила игры. — Без доверия, инженер Гурный, мы ничего тут не добьемся. И потому наша дискуссия кажется мне не особенно нужной. Перейдем лучше к конкретным вопросам.

В Гжегоже все протестовало против такого решения. Но чувство это было каким-то противоречивым, поскольку возражения его не касались существа дела. Он в какой-то мере понимал, что в душе согласен с Борецким, соглашается легко и даже сам начинает искать аргументы, подтверждающие позицию начальника цеха, хотя никак не может избавиться от опасения, что таким образом может стать впоследствии послушной марионеткой в руках начальства, которое будет направлять каждый его шаг.

«Не раз они пытались переманить меня на свою сторону, — разжигает он в себе слабеющее сопротивление, чувствуя, что еще минута — и он угодливо поддержит новое предложение, оно ведь и на этот раз представляется логичным и продуманным. Создается впечатление, будто имеешь дело с электронно-вычислительной машиной, которая все предусмотрела, забыв только одно — спросить меня, полагая мое согласие излишним. Нет, не так я представлял себе все это».

— Как я понял, речь идет, в сущности, не о моем согласии, не правда ли? — выпалил наконец Гжегож, немного подумав, но в голову так и не пришли никакие веские аргументы.

— Нет, конечно, нет. — Борецкий тоже начал нервничать, выведенный из себя этим непонятным упорством, этим стремлением припереть его к стене, заставить открыться, объяснить, почему он пришел к такому решению. — Речь идет о том, чтобы убедить вас, что таков закон прогресса. Непонимание этих закономерностей — не что иное, как глупость. Я просто не знаю, откуда берутся ваши подозрения, — он слегка усмехнулся, — вот так, коллега Гурный. Вам не следует искать в этом повышении никакого тайного смысла. Я имею обыкновение действовать без обиняков и решительно. И хотя человек я терпеливый, но когда чаша терпения переполнялась, я помогал с треском выгонять многих. Убежденный, что так и нужно. И выдвигаю людей, когда считаю это нужным. Иначе, черт побери, мне не доверили бы ни этого, ни того поста.

— Вот вы говорите о доверии. И удивляетесь, что я не принимаю оказанного мне доверия, к которому всегда стремился. То, что вы мне не доверяли, больше всего мучило, мешало в работе. Именно это, а не робость дебютанта.

— Я мог бы с вами согласиться, — ворчливо заметил Борецкий, — как-никак я наблюдаю за вами почти с самого начала, но слишком много было и примеров того, как вы, молодые, норовите свернуть туда, где полегче, поудобнее, поменьше ответственности. Так что надо понять и другую сторону... Впрочем, я не хочу обобщать. Человек с характером — это гарантия того, что человек стоящий, и куда бы ни забросила его судьба, он не пропадет... А сейчас это единственный выход. На кого мне положиться? Что же мне повторять просчеты предшественника? Всем ясно, что такие, как вы, молодые инженеры, должны задавать тон. Располагая неограниченными возможностями, вы должны показать, на что действительно способны. И никто за нас с вами не изгонит тех, кто пытался устроить себе здесь беззаботную жизнь, тех, кто погряз в рутине, хитрил и изворачивался, а когти показывал, лишь когда приходилось отстаивать свое кресло. Мы должны использовать все возможности: внедрять новую технологию, повышать плановые показатели, перейти на новые, более сложные марки стали. Мы не можем твердить как попугаи: нет условий, не выйдет, пускать пыль в глаза, требуя дополнительных капиталовложений, — с такими настроениями действительно не стоит и начинать.

Эти слова были до обидного верны. На месте Борецкого Гжегож использовал бы те же самые аргументы. Но слишком уж просто решил он его судьбу в цехе. Слишком просто, а потому, по мнению Гурного, для него неприемлемо. Возглавить смену «Б», где он был стажером и мастером, принять сейчас награду за унижения, за удары ниже пояса, за худую славу бездарного инженеришки, неспособного решить того, с чем техники справляются одной левой рукой; принять наконец награду за падения и взлеты, за упорство, за смелость, когда он сам ставил себя под удар, навлекал на себя множество всяческих последствий не с целью потянуть кого-то за собой, а с тем, чтобы до конца раскрыть истину.

Искренность Борецкого сломила его сопротивление.

— И все же, вы не хотите понять самого для меня главного. Я не могу воспользоваться их поражением. Я могу испытывать и действительно испытываю удовлетворение от того, что все случилось именно так, и в какой-то крохотной мере я своей позицией способствовал такому исходу, но я не могу этим воспользоваться. Я не хочу, чтобы люди, которые относятся ко мне с симпатией и, возможно, даже хоть чуточку уважают, взяли да и свели воедино эти два обстоятельства. Я не хочу прослыть карьеристом, который во имя своих эгоистичных целей пробивается локтями и шагает к поставленной цели по трупам других, как это делает один мой знакомый.

— Все это вздор, инженер Гурный! — взорвался Борецкий. — Если даже на минуту принять вашу странную точку зрения. Именно вашу. Вот и пусть люди видят, те люди, мнением которых вы так дорожите, что человек, борющийся за правые идеалы, рано или поздно одержит победу. И победу эту венчает достойная награда. Так должно быть, а все другое противоречит логике и тому, за что мы двадцать лет боремся.

«Теперь я вижу, что с Борецким мог бы сработаться. Он честный человек: что думает, то и говорит. У него есть чувство справедливости, и оно в нем не дремлет, рвется наружу, требует действия... Ну и что я? То, что верно и справедливо в его глазах, для меня необязательно и неприемлемо... И все же в этой ситуации я не могу умыть руки, я должен помочь, ведь уход одного или двух человек ничего, конечно, еще не решает. Создалась только возможность, вероятность перемен к лучшему».

— Нет, — улыбнулся Гжегож упрямо, — мне неловко, что я часто с вами не соглашался, возмущался, когда вы делали лишь то, что вам положено. Однако сейчас я убежден, что должен с вами согласиться. Согласиться и принять ваше предложение.

— Убейте меня — ничего не понимаю, хотя меня и не считают тупицей.

— Я согласен принять смену до конца года. На завод пришли новые стажеры из института. Вы сумеете сделать из них стоящих людей. Да и с теми, что есть, тоже можно горы свернуть. Надо лишь пробудить в них все лучшие качества, а недостаткам не давать воли. Это, конечно, нелегко, но если климат в коллективе здоровый — вполне реально.

— Согласен, — Борецкий сердечно пожал Гурному руку и тут же смущенно взъерошил свою седеющую шевелюру, — а меня ведь хотели назначить главным металлургом всего комбината, черт побери, — он улыбнулся. — Собирался уже было браться за докторскую диссертацию. А теперь, — он с нарочитой озабоченностью развел руками, — снова придется пускаться вскачь и — прощай спокойная жизнь. Остается утешаться лишь тем, что кто-то должен это делать.

И вот он сидит теперь во главе стола, обменивается с Гжегожем взглядами, в которых читаются сомнение и тревога. Но они должны скоро исчезнуть и уступить место абсолютному доверию. И оба они, и Борецкий, и Гжегож, отлично это знают, ибо являют собой некую систему сообщающихся сосудов, через них проходят невидимые каналы связи, и эти каналы, как обнаженный нерв, чутко реагируют на любое внешнее воздействие, прорыв в одном звене может привести к катастрофе всю систему.

«Да, ему легко было говорить, — возвращается Гжегож мысленно к тому разговору, хорошо помня, с каким чувством он покидал тогда кабинет начальника цеха. — Но что я скажу теперь Кристине?»

Да, он может принять предложение Борецкого с чистой совестью — во время последней встречи на квартире своей сестры он так ничего и не сказал Кристине. Возможно, все решил случай, хотя Гжегож все меньше верил в счастливое стечение обстоятельств. Тогда она уснула, и это в значительной мере охладило его пыл. Конечно, это могло сыграть определенную роль, но ведь потом наступило утро, которое тоже ничего не изменило, как и еще одно, следующее утро, и даже их последняя встреча.

Воскресенье было погожее, ярко светило солнце, стоял легкий морозец. Они шли по улице в направлении парка, шли обычным своим маршрутом, как всегда, когда Кристина приезжала в N.

— Как проведем праздники? — спросила она. — Моим старикам хочется, чтобы ты приехал к нам. А на Новый год выберемся в Закопане.

— Это идея! — воскликнул он с энтузиазмом, хотя, честно говоря, в нем не было той радости, что прежде, когда они совместно разрабатывали планы своих вылазок. Сейчас все казалось каким-то далеким, расплывчатым и не будило в памяти всей прежней гаммы красок, запахов, ощущений, словно кто-то злонамеренно набросил на прошлое густую вуаль. — Но ты знаешь, как это бывает: все хотят в эти дни освободиться от работы, — закончил он совсем уже другим тоном.

— Но это уж безобразие! — воскликнула Кристина со злостью, и было непонятно, что она имела в виду: порядки на комбинате или его терпимое отношение к такому положению дел. — Но я так или иначе еду в Закопане.

— Конечно, в этом удовольствии трудно себе отказать.

— Ты меня больше не любишь, — отвернулась она от Гжегожа и быстро, чуть ли не бегом, пошла вперед. Возбужденно, торопливо, а он медленно плелся сзади, засунув руки в карманы пальто, упорно разглядывая темные пятна земли, проглядывающей из-под первого снега. Они поднялись на мостик, внизу, под ним, искрилась ледяная гладь, прозрачная, как желатин. Чуть дальше, на пологом склоне, с радостными криками и визгом катались на санках и лыжах дети. Кристина оперлась о каменную балюстраду. Гжегож остановился рядом, повернувшись спиной к шумной ватаге детишек. Он молча смотрел на золотого ворона, венчавшего башню монастыря, в какой-то момент птица расплылась, превратившись в яркое, светящееся, как осколок метеорита, пятно.

— Это неправда, — сказал он, — я люблю тебя. Может быть, не так, как прежде, но эта любовь, пожалуй, лучше.

— Не выношу, когда ты начинаешь умничать. «Лучше, хуже», — передразнила она его. — Порой я сама начинаю не понимать, зачем сюда приезжаю. Я будто ищу вчерашний день, ищу то, чего никогда не теряла.

Он обнял ее за плечи.

— Это теперь не поможет, — она оттолкнула его мягко, но решительно, — ни жесты, ни слова... А ведь сегодня утром я проснулась такой счастливой. Ты был рядом, я ощущала тепло твоего тела. Но длилось это какую-то долю секунды — тут же я поняла, что завтра снова все будет как всегда.

— Мы должны поехать в горы, — произнес он решительно. — Мы должны быть вместе, как прежде. Мне тоже без тебя скверно. «Дальше так продолжаться не может», — подумал он, но не смог выдавить из себя этих слов.

Все быстро узнали о повышении Борецкого. И видимо, сразу же всех стала занимать мысль о преемнике на должность начальника смены. Гжегож читал это на хмуром лице Вацека Пёнтека, в ускользающих взглядах, в дружеских недомолвках старого Яница. И вот теперь, когда его назначение стало почти реальным фактом, а новый начальник цеха призывал решить проблему как можно проще: «Нужно брать быка за рога, а не за хвост, коллега Гурный», — смысл их беседы буквально пригвоздил его сейчас к креслу: он понял, что, встав с этого чертовски удобного места, он примет бесповоротное решение, которое не оставит Кристине ничего иного, как вернуть пачку его писем и несколько любительских фотографий, а ему придется собственноручно швырнуть их в печь, единственно подходящее для такого случая место.

Своим согласием на временное повышение он, по существу, исключал не только поездку в горы. Приближается конец, года, обстановка в цехе напряженная, и он выставит себя на всеобщее посмешище, обратившись с какими-то личными делами. И не это главное. Повышение в должности привязывало его к цеху на более длительное время. Отпуск в такой момент не вязался с его представлением о порядочности, не говоря уж о слове, данном Борецкому, и, так или иначе, был бы бегством. На этот раз бегством от ответственности.

Именно чувство ответственности не оставляло ему никаких возможностей уйти от новых переживаний. Гжегож достаточно хорошо изучил суть работы, не обольщался видимостью успехов и очень далек был от ликования.

«А вдруг что-нибудь случится? Близится конец года, идет борьба за выполнение плана по ассортименту. Сейчас на счету каждая тонна стали. И вдруг что-то сорвется, претензии будут не к мастерам, а ко мне. Им, конечно, тоже достанется, но мне-то уж как быстро выдали вексель на доверие, так быстро его и погасят. Я отвечаю теперь не за три бригады и три печи, а днем и ночью за весь мартеновский цех: за транспорт, чугун, лом, миксер, разливочный и стрипперный пролеты, за каждый агрегат и каждого человека. Нет, я не могу принять этого назначения. Справятся и без меня. Напрасно я подвергаю себя и Кристину новым испытаниям, которые вряд ли могут оказаться мне по силам. А главное — совсем не нужны».

Вину за все это он берет на себя. Хотя и не без внутреннего сопротивления, но вполне логично замыкает круг своих размышлений, исходной точкой которого является его согласие возглавить смену.

«Все это глупость, — возвращался он то и дело к своему разговору с Борецким, — свидетельство моей наивной амбиции и давних комплексов. Стоило ему, Борецкому, нажать на соответствующую кнопку в этой моей — ах, скажите, пожалуйста, какой сложной — системе, и я заплясал под его дудочку. Ничего не скажешь — разбирается в людях. Превосходно знает с точностью вычислительной машины, какую из кнопок нажать, — усмехается он растерянно. — И несомненно, знает, что между этими двумя людьми: мной, каким я был два года назад, и теперешним, вертящимся на этой чертовой карусели, почти нет ничего общего... Да, но что же я все-таки напишу Кристине, как ей все это объяснить, боже праведный...»

Смена «Б» встретила известие о новом начальнике с недоверием, а позднее, когда факт этот подтвердился, разделилась на два лагеря. Пёнтек принял с глубоко скрытым разочарованием. Остальные мастера, пожимая плечами и неодобрительно улыбаясь, считали, видимо, что их непосредственным начальником стал человек, который в списке возможных кандидатов на эту должность значился последним, да и поднялся он на эту должностную ступеньку далеко не тем путем, каким следует. Сталевары отнеслись к его назначению безразлично — по работе они связаны преимущественно с бригадирами и мастерами, — хотя и не без любопытства наблюдали за развитием событий.

Гжегож делал вид, что неодобрительных взглядов не замечает, а тем, кто был к нему доброжелателен, отвечал неопределенным пожатием плеч. Эта обстановка крайне его угнетала. Он много раз обдумывал, казалось бы, неоспоримые аргументы Борецкого, но так и не мог с ними согласиться, хотя без прежней легкости отпускал грехи и самому себе. Его так и подмывало на одной из летучек четко и ясно сказать: «Я принял смену по просьбе Борецкого до конца года, и ни на день больше. У меня, мои дорогие, в кармане готовый перевод в Катовицы, а потому не надо зря портить нервы, помогите мне лучше выплавить эти несколько новых марок стали, которых прежде не умели варить».

Он знал, что этого было бы достаточно. И сразу умолкли бы те, кто говорил: «Ловкач с Огородной, этот Гурный, знал, за что дерется. На словах первый активист, говорит всегда красиво, но шила в мешке не утаишь». Это поможет и таким, как Яниц и Вальчак, говорившим наоборот: «Не испугался ответственности, показал, что умеет не только говорить, чувствуется крепкая рука. Порядки сразу стали другие. Наконец-то появился человек, с которым можно обо всем поговорить, который нас понимает и не словами, а делом доказывает свою правоту».

Однако главными оказались соображения совершенно иного порядка: железные законы организации труда. Гжегож сумел понять (а Борецкий охотно с ним согласился), что все временные меры чреваты ослаблением дисциплины, не будет четкости в работе, будет царить атмосфера выжидания. А в результате все это может отразиться на итогах года, за которые предстояло еще бороться. Все обстоятельно продумав, он и держал себя соответствующим образом, стараясь трудолюбием и усердием заглушить в себе неприятные переживания, стараясь не замечать двусмысленности обстановки, сложившейся в цеху с первого же дня его перехода на новую должность. Сейчас он вдруг на какое-то мгновение почувствовал себя не у дел. Мастера разошлись по своим участкам, диспетчер собирал рапорта и чертил графики. Гжегож сидел за столом и изучал журнал рапортов, внимательно просматривал записи своего предшественника. Помимо запланированного осмотра одного из мостовых кранов больше не было ничего существенного, что ему следовало бы учесть в работе.

«Здесь я не переработаю, — заключил он, спокойно покуривая сигарету. — Другой раз придется самому выискивать себе занятие. Главное — это собрать в один узел все нити. Не упускать ничего существенного, но и не вмешиваться в мелочи, входящие в обязанности мастеров».

— Юзек, — обратился он к диспетчеру, худенькому рябоватому парнишке, — я знаю, тут, конечно, тепло, а там мороз трещит, но ты все-таки смотайся, посмотри, что делается на подъездных путях. Нельзя ли там разжиться ломом получше для первой печи. Наши друзья из смены «А» подсунули туда один мусор. Пёнтеку вряд ли удастся загрузить печь за четыре часа.

Юзек молча, но выразительно, с каким-то немым укором в глазах взглянул на него, торопливо встал, сгреб свою ушанку и направился к двери.

— Вернись! — крикнул ему вслед Гжегож.

— Что такое? — испуганно повернулся парнишка.

— Шарф. Возьми, брат, шарф, а то простудишься.

Гжегож остался в конторке один. «Со мной всегда так поступали: выполняй задание тем, что есть. Велико ли дело — загрузить за час печь железными слитками? А ты попробуй завалить ее в срок одним мусором, из которого тоже должна получиться сталь. А так ли уж много надо, чтобы друг другу помочь? Ведь все это на общее благо».

Позвонил сменный диспетчер комбината. Его интересовало, все ли на местах: начальник, мастера. Это был ежедневный ритуал, только внешне, казалось, не имевший смысла. В центральной диспетчерской контролировался ритм работы каждого цеха, каждого участка, и директор комбината или его заместители в любой момент могли, заглянув в карту графиков, сразу выявить любую неполадку и фамилию вольного или невольного ее виновника. Диспетчер тут же заметил произошедшую в цехе смену начальства:

— Поздравляю вас, Гурный, — сказал он, приняв рапорт.

— Не с чем, — буркнул Гжегож в микрофон. — Вы лучше поторопите домны. У нас чугуна всего полмиксера.

— Хорошо, хорошо. Сейчас я подкручу им хвосты, — засмеялся тот. — Не беспокойтесь, товарищ начальник смены! Самое трудное на новой должности первые десять лет, а потом пойдет легче!

Гжегож вышел в печной пролет. Медленно обошел его, знакомясь, каково положение дел на печах; полистал журналы плавок, осмотрел кое-где поды, горелки, прошелся даже внизу под печами, оглядел газовые регенераторы, проверил перекидные клапаны. В разливочном пролете, куда он потом заглянул, вызвал ко второй печи мастера Врубеля. Небольшие разливочные мульды здесь расставлял один лишь кран, а второй, стоящий рядом, бездействовал, крановщик сидел на ступеньке и преспокойно жевал бутерброд. Гурный подумал, что один кран вряд ли успеет справиться к назначенному часу пуска стали.

Врубель явился быстро. Он запыхался — пришлось взбираться по крутой лестнице на рабочую площадку. На Гурного взглянул с тревогой. После смерти Гживны отношения между ними были натянутые.

— Вы там зад греете в конторке, — проговорил Гжегож, не повышая голоса и даже мягко, словно отчитывал младшего по работе, но у Врубеля лицо тут же покрылось красными пятнами. — А вот он, — Гжегож указал на крановщика, — сделал свое дело и ему начхать, что его товарищ не успевает.

— Я ему покажу! — вспыхнул мастер.

— Не надо ему ничего показывать. Вы лучше внимательнее следите за работой, это наверняка даст больший эффект. — Гурный повернулся и, не слушая оправданий мастера, направился к выходу.

В проходе ему встретился Томза. Он не ушел еще домой, хотя было уже около четырех. Томза продолжал усердствовать до последней минуты, хотя вопрос о его переводе в отдел капитального строительства был в принципе уже решен.

— Ну что? — по своему обыкновению задал Томза расплывчатый вопрос, чем приводил всегда Гжегожа в бешенство, и на этот раз тоже вынудил ответить не менее туманно:

— В порядке.

— В девять я позвоню, будьте готовы доложить мне обстановку. Вы знаете, что третий разливочный кран остановлен для профилактического осмотра?

— Я читал рапорт. На пяти печах мы справимся.

— Я позвоню, — повторил снова Томза и, хотя, как обычно, тон его был бесцветным, повествовательным, Гурный воспринял его по-своему.

— Это угроза или обещание? — усмехнулся он язвительно.

— Как вы разговариваете?! — возмутился Томза, не привыкший к такой форме обращения.

— Я хотел сказать, что людей нервирует, когда им то и дело заглядывают через плечо. Я имею в виду, конечно, людей взрослых. До свидания.

Томза посмотрел ему вслед, пожал плечами, потом круто повернулся и направился к выходу в сторону заводоуправления.

«А вообще-то, жаль, что он уходит, я все-таки привык к нему, к чертяке. Хотя, конечно, Борецкий не нашел бы с ним общего языка. Да и не только он. Откровенно говоря, с ним никто не мог жить в мире. Ведь самое главное: уметь понимать людей. А этот только и знает: плохо, плохо, плохо. И конечно, ни к чему хорошему это не привело... Но мне надо следить и за собой, а то я начинаю срываться, как последний мальчишка. Это не к лицу начальнику смены. Он пока все-таки заместитель начальника цеха и хочет до конца сыграть свою роль в обычном для него стиле. И это достойно уважения».

Гжегож вернулся в печной пролет. Он тяжело шел по железному полу. Посторонился, пропуская каменщиков, несших огнеупорный кирпич к третьей печи. За ним шла женщина в платке и в ватных брюках.

«А чего я, собственно, от него хочу? — подумал он снова о Томзе. — Он, конечно, скотина, каких мало, это факт. Но я минуту назад изругал Врубеля, хотя вина его была более чем сомнительна: за всем ведь не уследишь. Неужели я такой же сукин сын, как и другие, и просто у меня не было возможности показать свои зубы?.. Неужели все мы здесь утратили человеческий облик, руководствуясь одним лишь инстинктом самосохранения? Откуда это чувство опасности в старшем и среднем звене руководства? Рабочие смотрят на нас, должно быть, с сожалением. Да, именно они, таскающие для нас каштаны из огня... И совсем недавно — в полном смысле слова... — Он вспомнил рассказы, как в недалеком прошлом эшелоны лома поступали с неразорвавшимися снарядами и бомбами, на копровом дворе их выбирали и тем не менее они все равно порой попадали в шихту, калечили людей, разрушали печи».

Издали ему помахал рукой Пёнтек.

— Ты что? — спросил Гжегож, подходя к нему.

— Спасибо за вагон лома, начальник.

— Я тебе напомню о нем как-нибудь в пивной, — улыбнулся Гжегож. — Хорошо бы ты к десяти управился с плавкой.

— Постараюсь. За меня не беспокойся.

— А я и не думаю за тебя беспокоиться. Еще не хватало, чтобы я смотрел тебе на руки. А если такое и случится, то разве для того только, чтобы малость подучиться.

У четвертой печи его остановил Дудек, с которым у него как-то была неприятная стычка. Дудек, несколько смущенный, в конце концов все-таки объяснил, о чем идет речь. Здесь всегда было так: несмотря на взаимные недовольства, не могла иметь места никакая недоговоренность. К этому вынуждал сам ритм работы и его неумолимые требования.

— Посмотрите, какие нам дали огнеупоры. Разве ими можно выкладывать пороги. Продают они там смолу налево, что ли?

Масса действительно была плохо промешана, имела низкую вязкость и плотность. Это могло привести потом к печальным последствиям: недостаточно быстро спекшаяся масса, разъеденная кипящей сталью, грозила прорывом порогов.

— Ладно, я сейчас схожу туда сам, а это дерьмо верните им обратно. Посмотрите, нет ли у нас запаса где-нибудь на другой печи.

Перепрыгивая через сцепки вагонов, Гжегож перешел пути и направился в барак шаровой мельницы. Здесь сидели три человека и курили.

— Я к вам как начальник смены, — проговорил он, стараясь опередить обычную их реакцию.

— С повышеньицем вас, — бойко отозвался один из них, а два других рассмеялись.

— Идите-ка все сюда, — поманил он их к запыленному окну. Через разбитое стекло было видно, как к заваленной доломитом площадке подъезжал кран. На цепях у него болталась мульда с огнеупорной массой. — Если через час не приведете массу в порядок, всем срежу четверть нормы, а тебе, Янчак, влеплю еще замечание.

— Да мы что... — лица у них вытянулись.

— Загружайте массу обратно и без всяких разговоров. — Гжегож хлопнул дверью и вышел.

Он дал волю своему гневу. На людей из вспомогательных подразделений никогда нельзя положиться. Цех избавился бы от многих лишних хлопот, если бы все готовилось как следует. Однако чаще случалось наоборот, несмотря на то что работа здесь была легче. Но что за люди попадали туда, что за публика?! Во всяком случае, их никак не сравнишь ни с рабочими печного и разливочного пролетов, ни с персоналом газогенераторной, хотя они тоже имели право именоваться металлургами. Их направляли сюда в наказание, а со стороны приходили такие, которым надо было как-то «перезимовать» в тепле да получить спецовку. Постоянная текучесть. И хотя они составляли весьма важное и необходимое звено мартеновского цеха, решить эту проблему все никак не удавалось. Отсюда и вспышка гнева у Гжегожа, чего он никогда бы не позволил себе там. Да и в принципе там не было в этом никакой необходимости, даже в минуты особо напряженные Гжегожа не покидало чувство уважения к работавшим там людям.

По пути он зашел в буфет, втиснутый под лестницу у входа в печной пролет. Здесь сидело несколько сталеваров. В зависимости от обстановки на печах они могли себе такое позволить, и никто на это не обращал внимания. Гжегож присел рядом с ними на пустой ящик из-под лимонада. Яниц, сидя с краю, ел бутерброд с колбасой.

— Прогоните их отсюда, — обратилась к Гурному буфетчица, — совсем не дают мне покоя.

— Работа сама их прогонит. Дайте мне пачку сигарет.

На лестнице его догнал Яниц. Они пошли вместе на шестую печь. У Яница проходил период плавления, и он вполне мог позволить себе побродить еще по меньшей мере час. Они присели на скамейку. Здесь было тепло, затишно, холодный ветер с копрового двора не задувал сюда. Это были минуты передышки, а для Гжегожа особенно — он не взял сегодня с собой телогрейки, в них зимой ходили все, невзирая на должностное положение, и изрядно продрог. Он открыл только что купленную пачку сигарет, угостил Яница. Тот, чуть поколебавшись, взял, чтобы не обидеть начальство, хотя, вообще-то, предпочитал табак покрепче. Его несколько удивляло присутствие здесь Гурного, место которого сейчас было в конторке, но он ничего не сказал.

— С первого числа заберу у вас Леона, — проговорил Гурный, — и в этот раз насовсем.

— Может, оно и к лучшему, — ответил Яниц.

— Не понимаю, — удивился Гурный, ожидавший возражений со стороны Яница. — Кому охота отдавать лучшего работника?

— У него какие-то нелады с Бялым. Ну, я вроде их помирил, но все равно уже не то, что раньше. Вредный все-таки у нас народ! Возвели напраслину на Бялого, будто он крутился около жены Леона, когда она уходила из дома.

— Значит, он из-за этого ходил как в воду опущенный? — припомнился Гжегожу период, когда Вальчак замещал переведенного в канавщики Гживну.

«Вот черт, — разозлился на себя Гжегож, ему было неприятно, — и опять подвела меня интуиция. Я же видел, что парню не по себе. Всех он сторонился, а я решил, что это из-за новой для него бригады. Ну и дубина же я! Никак не научусь разбираться, чем человек живет, то и дело что-нибудь упускаю. Сталь варить кое-как научился, а подобрать к людям ключ не могу. А это, черт побери, куда важнее! Когда же наконец я стану одним из них, когда лица их перестанут быть для меня закрытой книгой... А себя, самого себя когда я познаю? — задает он тревожный вопрос, логически вытекающий из всех предыдущих. Вопрос трудный, и задает он его самому себе уже не впервые, всякий раз после очередного отъезда Кристины, после бесплодной беседы с Миркой или спора с Бронеком, не говоря уже о печальных визитах к родителям или скандалах с Томзой и Мисевичем. Он не мог предположить тогда, что его поведение напоминает поведение Леона, он был такой же замкнутый, а значит, и безразличен к чужим заботам, которые, как это всегда бывает, бледнели на фоне собственных. И вот лишь теперь, как бы кружным путем, приходит к нему откровение: понять другого человека, да, можно понять, но начинать надо с самого себя. Сначала упорядочить все свои дела. Иначе в твоем распоряжении остается лишь показное сочувствие. И ничего больше.

— И чем же это кончилось? — спрашивает он наконец Яница.

— Как обычно. Баба вернулась. И теперь, наверно, больше будет почитать своего мужика. Со мной лет двадцать назад тоже случались такие перепалки, — он рассмеялся, — да ведь какая баба долго выдержит без мужика? Да еще без такого, как Леон. Она руки должна ему целовать и господа благодарить, что такой ей достался.

Гжегож на всю эту тираду Яница ответил лишь легкой улыбкой и коротким вздохом, словно хотел сказать: «Твоими бы устами да мед пить!»

— Значит, Бялый станет теперь у вас первым подручным. — И, заметив озабоченность на лице Яница, добавляет: — Вы не против?

Этот вопрос Гжегож никак не хочет оставлять открытым.

— Не против, — отвечает Яниц, помолчав.

— Честно?

— Если я сказал, значит сказал. Он потянет, как-никак и сталеваром был.

— Он же бывший уголовник, — рассмеялся Гжегож с ехидцей.

— Ладно, не будем вспоминать, — Яниц поморщился, как от зубной боли, — погорячился я тогда, сболтнул лишнее. Парень себя оправдал, пусть будет первым.

Гжегож ничего не ответил и только хлопнул старика ладонью по колену. А когда собрался уходить, Яниц многозначительно задержал его.

— Вы вроде бы приятель Бронека Велёха?

— Да, а что?

— Я всегда удивлялся: вы — инженер, он — рабочий, а столько лет дружите.

«Не только тебя это удивляет, старик, — хотелось сказать Гжегожу. — А что, собственно, в этом странного? Эх, люди, люди! Если тебе дали бумажку, значит ты уже стал лучше других? Можешь задирать нос и водить дружбу только с такими же дипломированными пижонами. Вот ведь даже такой мудрый мужик, как Яниц, и то так все это понимает. Неужели старый хитрец прикидывается дурачком и хочет меня прощупать?

— А что случилось?

— Э, ничего особенного... Значит, вы тоже считаете, что он порядочный парень?

— Конечно, иначе я с ним бы не знался. — Гжегож наконец понял, в чем дело, и рассмеялся. — Да, поверьте мне, я предпочел бы с Бронеком потерять, чем со многими другими найти.

«Ага, значит дело зашло так далеко, что даже старик об всем уже знает. Преподнести ему сюрприз! Он привык к Зенеку, часто видит его дома, и здесь они постоянно вместе. Старик, наверно, недоволен. — Гжегож бросил взгляд на Зенека Лиса, который готовился к спуску шлака. — Да что делать? Хочет по крайней мере успокоить сердце, что дочь сделала хороший выбор».

Ему вспомнилась встреча с Барбарой и Зенеком, который сейчас стоял рядом и делал вид, что старательно вытирает запылившиеся очки, хотя Гжегож был уверен, что он с напряженным вниманием прислушивается к их разговору.

В тот раз он прямо-таки не узнал Лиса. В синем костюме и белой накрахмаленной рубашке Зенек ничем не напоминал того парня с вечно измазанным лицом, в пропотевшей, грязной фланелевой рубахе в клетку, с которым он каждый день встречался в цехе. Несмотря на приглашающий жест, Гжегожу показалось, что Лис не в восторге от встречи с ним и старается скрыть недовольство натянутой улыбкой. В отличие от него лицо Барбары искрилось радостью.

— Присоединяйтесь к нам, — Зенек подвигает Гжегожу стул, в тесноте — не в обиде.

— Вы кого-нибудь ждете?

— Я уже вышел из такого возраста, — произносит Гжегож голосом, рассчитанным на сочувствие, но не развивает этой мысли, она нужна лишь для того, чтобы поддержать на первых порах беседу, пока она не войдет в нормальное русло.

Он совершенно не знает, о чем с ними говорить. Прошлый раз во время прогулки и в кафе он также чувствовал себя смущенным своей неловкостью, его удручала атмосфера какой-то двусмысленности: словно она хотела сказать ему больше, чем могла, и в свою очередь услышать от него больше, чем ему хотелось бы выразить. На этот раз они лишены были возможности играть даже в эту игру.

На лице Зенека появилось мученическое выражение. В последнее время ему все труднее и реже удавалось вытащить ее на прогулку. Зато значительно чаще, чем это обусловливалось простым знакомством, он встречал ее с Бронеком Велёхом. А теперь вот подвернулся еще Гурный не ко времени. Он хотя и был с их же улицы, но на работе совершенно не принимал этого в расчет, а недавно и вообще обидел его.

Гжегож учитывал, конечно, соображения Лиса, но, несмотря даже на возражения Яница, настоял на своем. Первым подручным вместо Вальчака временно стал Бялый. Казик воспринял это поощрение с демонстративным безразличием, как впрочем и все остальные. Однако отношения в бригаде испортились надолго. И притом явно. Включенный теперь в состав бригады, Эдек Мизера своей строптивостью еще больше подлил масла в огонь.

Гжегож, однако, был убежден в правильности своего решения. Дело Бялого давно не давало ему покоя. Однажды после получки он вытащил Бялого из пивной, спасая остатки его зарплаты, которую из него вытягивала какая-то неизвестная компания пьянчуг. С трудом Гжегож дотащил его до своего общежития, уложил на кровать и, оставив на видном месте записку, отправился в город. Когда вечером он вернулся, ключ от комнаты висел на обычном месте у дежурной, в комнате никого не было. На следующий день Гжегож всячески оттягивал визит на шестую печь, хотя он был неизбежен. Бялый ждал его и, как только представился удобный случай, Гжегож оказался один, подошел и в явном замешательстве проговорил:

— Вы вчера выручили меня из беды, быть бы мне без гроша. Да еще там сидели двое, которые давно на меня зуб точат.

— Ладно, не болтай. На моем месте ты поступил бы так же.

— Ну, наверно, — пробормотал Бялый без особой уверенности.

— А что, нет? — громко рассмеялся Гурный. — Может быть, и действительно нет, я знаю, особой симпатии ко мне вы не питаете.

— Тут нам надо всем вместе держаться... — Казик потупился и с внезапной злостью отшвырнул носком сапога паковку старой неудачной пробы, валявшуюся на земле, но тут же успокоился и несвойственным ему мягким голосом проговорил: — Я помню, как вы пришли первый раз на нашу печь с лопатой. Я принял вас тогда за третьего подручного и наорал еще, что так не боксит, а навоз копают.

— Я не признаю, Бялый, этих «мы», «вы».

— Но и уравниловка тоже ни к чему, согласитесь. Вы другой раз умеете делать красивые жесты, но правда есть правда.

— Я, брат, делю людей на плохих и хороших, а не на образованных и темных.

— А как узнать, кто хороший, а кто плохой?

— Хочешь припереть меня к стене? — засмеялся Гжегож.

— Нет. Хочу просто сказать, что я плохой... Как вышел из-за решетки, чувствую это на каждом шагу. Да, да — предвзятость, подозрительность. Людей можно понять и даже признать за ними право на такое отношение к человеку с моим прошлым. Но испытывать это самому... Я знаю, что поступил неправильно, плохо и должен был искупить вину там... Но сколько же будет висеть еще надо мной этот грех, эта моя глупость?!

— Зачем ты вернулся сюда, где все тебя знают, где ты даже считался, кажется, знатным сталеваром?

— Кажется, — повторил он с иронией, — сажали меня в президиумы, вешали на грудь ордена. А теперь смотрят, как на бандита.

— Вот я и спрашиваю, зачем ты вернулся именно сюда?

— Там работа была не по мне. Да и тянуло меня все время обратно, к печам...

— А разве мало в стране других металлургических заводов?

— Я должен был... — сказал Бялый. — Я должен был... — повторил он опять, ничего больше не объясняя.

Гжегожу даже показалось, что он как бы сожалеет о том, что так разоткровенничался.

«Что-то в нем надломилось, — подумал Гжегож, глядя, как Бялый идет к печи, где бригада готовилась к спуску шлака. — Удар оказался слишком сильным, и он опустился так низко, как прежде высоко взлетел. — Что-то в нем расшаталось, хотя и не сломалось совсем. Он пытается подняться с четверенек до положения, достойного человека. Но какой же трудный путь возвращения он избрал! Самый трудный из возможных... Где-нибудь в другом месте Польши он мог бы начать все сначала. А здесь пройдут годы, прежде чем к нему станут относиться нормально. Кто и как должен ему помочь? И вообще — возможна ли такая помощь? Есть вещи, с которыми человек должен справляться в одиночку. И это, пожалуй, именно такой случай».

Частично ответ на этот вопрос содержался в его решении, где он в какой-то степени ставил под сомнение свою убежденность, в решении, которое по существу ничего не значило и ничего не меняло, это был просто первый шаг навстречу. Бялый мог даже не заметить этого шага, полагая, что служит лишь «затычкой ко всякой бочке».

Борецкий был против и совершенно недвузначно выразил свое неодобрение.

— Вы — мастер, вам с ним и возиться, — кисло проговорил он, — одним словом — ваше дело. Вы, впрочем, всегда поступаете наперекор тому, что я вам советую, — не преминул он воспользоваться подвернувшимся случаем. — Плохо, что у вас и к моим распоряжениям такое же отношение.

Яниц решение Гжегожа воспринял молча. Оба знали, чем объясняется такая реакция. Старик не мог показать свое расположение к Зенеку и ходатайствовать за него перед мастером, боясь быть заподозренным в пристрастии к кавалеру своей дочери. И он молчал, хотя, отбрасывая все другие соображения, искренне любил этого парня. Как-то однажды он высказал все Гжегожу:

— Я сделал бы из него хорошего сталевара, — рассуждал он вслух. — Парень он ловкий и работы не боится. И что ж?.. Кончит техникум и посадят его куда-нибудь бумажки писать. Будет без толку болтаться, как всякие прочие канцелярские крысы.

Гжегож тогда только посмеялся, но не возражал, хотя легко мог опровергнуть и даже высмеять рассуждения Яница. Но старик говорил со снисходительной иронией и, насколько Гжегож его знал, без убежденности в правоте своих слов. Потому Гжегож лишь посмеялся, пытаясь в то же время понять эту язвительность по отношению к «белым воротничкам», как он сам их иногда называл.

...Все эти ассоциации переплетались сейчас, во время этого пустого, то и дело заходившего в тупик разговора. Одно только не переставало Гжегожа удивлять: метаморфоза Зенека Лиса. И дело было даже не в его внешнем виде. Все это таилось где-то в глубине. Здесь, в кафе, он даже изъяснялся иначе, тщательно строил фразы, острил, рассказывая о своих делах в техникуме, полностью владел разговором и довольно легко, ненавязчиво направлял его в желаемое русло.

В какой-то момент, не замечая нарочито скучающего лица Барбары, они вдались в дискуссию о чисто технических вопросах курсовой работы Зенека.

— Зайди ко мне с этим в общежитие.

— Охотно. Я даже сам об этом думал, но посчитал неудобным вас беспокоить.

— Ничего, как-нибудь рассчитаешься, — засмеялся Гжегож. — И на этом давай закончим нашу дискуссию, а то Барбара умрет от скуки.

— Я прекрасно развлекаюсь, можете продолжать.

— Простите, я на минутку отлучусь. — Лис энергично поднялся из-за стола.

— Только не принимай мои слова всерьез, — бросил вслед ему Гжегож, догадываясь, куда направляется Зенек. — Совершенно не узнаю его. — Повернулся он к Барбаре.

— Что вы хотите этим сказать?

— Пренеприятнейшую вещь: мы не знаем своих работников, — сказал Гжегож, обращаясь больше к себе, чем к Барбаре, — да, это горькая правда. Возможно, вам покажется странным, что за время совместной работы я не нашел времени внимательнее к нему присмотреться. Но вы понимаете, — добавил он на этот раз с явной неохотой, — за всей этой кутерьмой я не нашел достаточно времени, чтобы получше разглядеть его. А честно говоря, дело здесь даже не во времени или желании, а просто в отсутствии необходимости. Для меня достаточно было знать, как он умеет управляться у печи с лопатой.

— Теперь у вас блестящая возможность, чтобы...

— Вам легко иронизировать, — нахмурился Гжегож, почувствовав, что не убедил ее, даже не взволновал, но тем не менее ему необходима была поддержка даже хотя бы этим случайным свидетелем. — Я не имею в виду каких-то приятельских отношений, чтобы меня приглашали, скажем, на пьянки, крестины или именины, речь идет не об этих связях, которые заслуживают скорее порицания, чем одобрения. Но я думаю, было бы неплохо знать друг о друге больше, кто есть кто. Действительно знать, что человек собой представляет.

«Благое пожелание, — подумал Гжегож, заметив возвращающегося Зенека Лиса, — еще одна из твоих юношеских иллюзий и не более, мой дорогой».

...И вот сейчас он смотрит на этого парня и говорит с оттенком некоторой злости, но убежденно:

— Она сделала правильный выбор, дорогой Яниц, можете не беспокоиться. — Гжегож решительно встает.

— Что? — Яниц в полном недоумении, ему кажется невероятным, что Гурный сумел прочитать его мысли.

— А вот то — не забудьте пригласить на свадьбу, — смеется Гжегож. — Как-никак, а я тоже был немного сватом.

— Значит, и вы приложили к этому руку, — с удивлением крутит головой старик.

— Нет, но не мешал, так что выходит одно на одно. — Гжегож смеющимися глазами смотрит на ничего не понимающего Яница, потом поворачивается и направляется к себе в конторку.